Внимание! Тишина в эфире!

Дома было тихо и тепло — Жан специально включил обогреватель на полную мощность, хотя в квартире и без того было не холодно, и зажёг несколько свечей на подоконнике, создавая уютный, почти убаюкивающий свет, который мягко отражался от стен, выкрашенных в бледно-бежевый цвет. Нил сидел в старом, продавленном кресле у окна, поджав колени к груди и обхватив их руками, и смотрел в одну точку на противоположной стене, где висела фотография какого-то французского города, которую Жан привёз из своей первой поездки на родину после переезда в Америку. Он не разделся — куртка всё ещё была на нём, мокрая и грязная, с пятнами крови на рукаве, которую он, кажется, даже не замечал, — и его рыжие волосы, спутанные и влажные от пота, падали на лоб неровными прядями. Жан тихо прошёл на кухню, стараясь не шуметь, хотя каждое его движение отдавалось в тишине квартиры громкими, почти неестественными звуками — скрип половиц, звон посуды, шипение молока, которое он нагревал в маленькой кастрюльке на плите. Он достал из шкафа самую большую кружку, ту самую, с трещиной на ручке, которую Нил любил больше всех остальных, и налил в неё молоко, добавив ложку мёда — он слышал, что это помогает успокоиться, хотя сам предпочитал зелёный чай с бергамотом в таких ситуациях. Нил даже не повернул головы, когда Жан поставил кружку на маленький столик рядом с креслом. Пар от молока поднимался вверх, извиваясь причудливыми узорами в свете свечей, но Нил смотрел сквозь него, сквозь стены, сквозь весь этот мир, туда, где минуту назад — или целую вечность назад? — девочка падала с пятого этажа, широко раскрыв глаза, полные ужаса. Жан выдохнул, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и беспомощное, и опустился на корточки перед креслом, стараясь заглянуть в лицо Нила снизу вверх. Теперь их глаза были на одном уровне — серые, усталые глаза Жана, в которых отражались огоньки свечей, и пустые, невидящие глаза Нила, в которых не было ничего, кроме темноты. — Нил, — тихо сказал Жан, касаясь пальцами его колена, покрытого грязью и мелкими царапинами. — Нил, посмотри на меня. Пожалуйста. Нил медленно, очень медленно перевёл взгляд на Жана, и в этом движении было столько усилия, будто он поворачивал многотонную плиту, а не просто перемещал глаза. Он смотрел на Жана, но не видел его — или видел, но не узнавал, не мог связать лицо с именем, имя с чувством, чувство с реальностью. — Знаешь, что я увидел тогда? — спросил Жан, и его голос стал тише, мягче, почти шёпотом, будто он рассказывал секрет, который нельзя произносить громче. — То, что случилось бы, если бы ты не пришёл. Если бы я не позвонил тебе, а ты не поверил бы мне. Он говорил медленно, делая паузы между фразами, давая Нилу время услышать, время понять, время впустить эти слова внутрь себя, туда, где сейчас царила пустота. — Она падает, — продолжал Жан, и его голос дрогнул, потому что картинка перед глазами снова ожила, как будто он сам стоял там, на холодном асфальте, и смотрел на разбитое тело. — Падает, но не умирает сразу. Она лежит на земле, вся сломанная, и смотрит, как её друзья в панике убегают. Они боятся, Нил. Они дети, они не знают, что делать, они думают, что она уже мертва, и просто бегут. А она лежит и смотрит им вслед. У Нила дрогнули ресницы — первый признак жизни за последние полчаса. — Ей никто не помог, — Жан сжал пальцы на колене Нила чуть сильнее, как будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку. — Никто не вызвал скорую. Никто не подошёл, не взял за руку, не сказал, что всё будет хорошо. Она просто умирает там, одна, на холодной земле, под серым небом, и никто не знает, где она. Нил моргнул. Один раз. Второй. Его глаза, ещё секунду назад пустые и мёртвые, начали наполняться чем-то — может быть, слезами, может быть, просто осознанием. — Её, возможно, нашли бы, — продолжил Жан, чувствуя, как голос садится, превращаясь в хриплый, почти неслышный шёпот. — Но не сразу. Может быть, через день. Может быть, через неделю. Может быть, через месяц. А может быть, никогда. Знаешь, сколько заброшенных зданий в этом городе? Сколько мест, куда никто не заходит годами? Она могла бы лежать там, пока от неё ничего не осталось бы, кроме костей. Он замолчал, потому что горло сдавило спазмом, и он боялся, что если продолжит, то не сможет остановиться, не сможет сдержать того, что рвалось наружу. — А потом пришёл ты, — наконец сказал Жан, глядя прямо в глаза Нилу. — Ты пришёл и успел. Ты не дал ей умереть одной. Ты вызвал скорую, ты стоял рядом, пока она смотрела на тебя, и она знала — кто-то есть рядом, не бросил её умирать. Кто-то остался с ней до последнего. Знаешь, это многого стоит. Нил всхлипнул — первый звук, который он издал с тех пор, как они вышли из машины. Это был тихий, почти неслышный звук, похожий на сдавленный кашель, но Жан услышал его, и у него самого защипало в глазах. — Нил, — сказал Жан, протягивая руку и касаясь его щеки, мокрой и холодной, — ты спас её. Не от падения — от одиночества. Ты был рядом, когда она больше всего нуждалась в том, чтобы кто-то просто не ушёл. Нил сломался. Это не было громкой истерикой, не было рыданий навзрыд и битья головой о стену — это было тихое, почти беззвучное разрушение, когда слёзы текли по щекам, а плечи тряслись, но не издавали ни звука. Он смотрел на Жана широко открытыми, влажными глазами и не мог вымолвить ни слова, потому что всё, что нужно было сказать, уже было сказано, а всё, что нужно было сделать, — просто быть здесь, в этом кресле, в этой квартире, в этих объятиях, которые медленно, но верно собирали его обратно по кусочкам. Жан поднялся с корточек и осторожно, боясь сделать больно, забрался в кресло рядом с Нилом, прижимая его к себе, укрывая своим телом, как одеялом. Он гладил его по голове, перебирая спутанные рыжие пряди, и что-то тихо шептал на французском — слова, которые Нил не понимал, но которые звучали как музыка, как колыбельная, как обещание того, что завтра будет новый день и, возможно, он будет легче, чем этот. — Ты сделал всё правильно, — повторил Жан, уже по-английски, чувствуя, как слёзы Нила пропитывают его свитер, прилипая к коже. — Ты спас её, Нил. Неважно, что ты не поймал её — ты был рядом. Нил не ответил. Он просто сидел, прижавшись к Жану, и смотрел на огоньки свечей, которые всё ещё горели на подоконнике, отбрасывая тени на стены, и постепенно, очень медленно, его дыхание становилось ровнее, а дрожь утихала, как ураган, который наконец выдохся и ушёл в море, оставив после себя только тишину и мокрый асфальт. — Я люблю тебя, — тихо сказал Нил, и голос его был хриплым, почти неузнаваемым, будто он не пользовался им целую вечность. — Я знаю, — ответил Жан, целуя его в макушку. — Я тоже.

***

Утро следующего дня выдалось серым и промозглым, как и положено декабрю в Южной Каролине — небо затянули тяжёлые свинцовые тучи, готовые в любой момент разразиться то ли дождём, то ли мокрым снегом, но пока сдерживающие себя в ожидании какого-то невидимого сигнала. Ваймак сидел в своём кабинете, в старом кожаном кресле, которое помнило ещё те времена, когда он сам выезжал на поиски, а не координировал их из штаба, и смотрел на телефон, лежащий на столе перед ним. Экран был тёмным и безмолвным уже несколько часов, и это начинало его беспокоить. Он попробовал позвонить Нилу ещё раз — уже в десятый, наверное, с прошлого вечера, но телефон по-прежнему был отключён, или Нил не брал трубку, или, что более вероятно, батарея села, и никто не позаботился поставить его на зарядку. Ваймак вздохнул, потёр переносицу пальцами, чувствуя, как под веками пульсирует тупая, изматывающая боль, которая всегда приходила после бессонных ночей, и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок, на котором медленно расплывались тени от уличных фонарей, ещё не погашенных после ночи. Он не знал номера Жана — Нил никогда не давал ему его, то ли забывая, то ли считая, что это лишнее, то ли просто не видя необходимости. И теперь это отсутствие маленькой, казалось бы, незначительной информации превратилось в огромную, глухую стену, за которой скрывалось состояние его приёмного сына — человека, которого он считал семьёй, несмотря на отсутствие общих генов и официальных бумаг. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, уверенные, принадлежащие человеку, который не привык красться и не собирался извиняться за то, что его слышно. Кевин появился в дверях через несколько секунд, в спортивных штанах и растянутой футболке, с ещё влажными после душа волосами и чашкой кофе в руке, от которой поднимался густой, ароматный пар. — Ты опять не спал? — спросил он, входя в комнату и садясь на стул напротив отца. — Я слышал, как ты ходил в два часа ночи. — Спал, — соврал Ваймак, даже не пытаясь сделать это убедительно. — Просто вставал воды попить. — Ага, — Кевин не поверил, но спорить не стал, потому что знал — с отцом бесполезно спорить, когда тот упёрся. — Нил не отвечает? Ваймак бросил на него короткий, быстрый взгляд, в котором смешались удивление и какая-то странная, почти болезненная надежда. — Откуда ты знаешь? — Ты звонишь ему каждые полчаса на протяжении двенадцати часов, — сказал Кевин, отпивая кофе и не глядя на отца. — Я считал. Ваймак хотел что-то сказать — может быть, возмутиться, что за ним следят, может быть, спросить, с каких пор Кевина вообще волнует, звонит ли он кому-то, — но в этот момент телефон завибрировал, и он бросил взгляд на экран. — Да, — сказал он, принимая вызов и нажимая кнопку громкой связи, чтобы Кевин тоже слышал. — Шэрон, доброе утро. — Доброе утро, Дэвид, — голос координатора «Котов» звучал устало, с той особенной хрипотцой, которая появляется у людей, которые тоже не спали всю ночь. — Я звоню насчёт вчерашнего. — Что с девушкой? — спросил Ваймак, и в его голосе, несмотря на все усилия, проскользнула тревога, которую он не мог скрыть. — Жива, — ответила Шэрон, и это одно слово повисло в воздухе, тяжёлое и долгожданное одновременно. — Её прооперировали ночью. У неё сильное сотрясение мозга и несколько переломов, но самое страшное — позвоночник. Врачи пока не дают прогнозов, но говорят, что она может больше не ходить. Ваймак закрыл глаза и медленно выдохнул. — Но она жива, — повторила Шэрон, будто пыталась убедить не столько его, сколько себя. — Это главное. Её друзей нашли полицейские сегодня утром, они прятались в подвале одного из заброшенных зданий. Сейчас они под арестом до выяснения всех обстоятельств. Говорят, что это они заставили её залезть наверх, но никто не признаётся, что толкнул. — Чёртовы дети, — сквозь зубы процедил Кевин, и Ваймак бросил на него предостерегающий взгляд, но спорить не стал — он и сам думал так же. — Дэвид, — голос Шэрон стал тише, осторожнее, будто она готовилась спросить о чём-то, чего боялась услышать ответ, — я пыталась дозвониться до Нила, но он не отвечает. Вы не знаете, как он? Вчера он был в ужасном состоянии, Люк сказал, что он не реагировал на голос, а потом какой-то парень забрал его. Француз, кажется? Тёмные волосы, бледный такой? — Жан, — сказал Ваймак, и это имя прозвучало в его устах как-то особенно мягко, почти по-отечески. — Его друг. Он позаботится о нём. — Я не сомневаюсь, — ответила Шэрон, — но всё равно переживаю. Нил хороший парень, и он очень помог нам вчера. Если бы не его информация, мы бы не нашли их так быстро. Возможно, не нашли бы вообще. Ваймак хотел сказать, что передаст Нилу её слова, как только тот выйдет на связь, но он не мог этого обещать, потому что сам не знал, когда это случится. Поэтому он просто сказал: — Спасибо, Шэрон, за всё. Я передам. — Держите меня в курсе, — попросила она и отключилась. Ваймак положил телефон на стол и уставился в одну точку на стене, где висела старая фотография Лисов, сделанная года три назад — все такие молодые, весёлые, счастливые, ещё не знающие, что жизнь может развести их по разные стороны баррикад. Кевин всё так же сидел напротив, сжимая в руках чашку с давно остывшим кофе, и его лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали, что он тоже почти не спал этой ночью. — Он не связывался с тобой? — спросил Кевин, и в его голосе, обычно жёстком и самоуверенном, вдруг проскользнуло что-то неуверенное, почти виноватое. — Я имею в виду Нила. Он не звонил? Не писал? Ваймак медленно повернул голову и посмотрел на сына долгим, изучающим взглядом, в котором смешались удивление, недоверие и какая-то странная, тёплая надежда, которую он уже давно не испытывал по отношению к этому вечно недовольному, упрямому мальчику, которого вырастил. — Кевин, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка, которую он не пытался скрыть, — ты что, беспокоишься о нём? Кевин дёрнулся, будто его ударили, и его щёки, ещё секунду назад бледные, залились густым, ярким румянцем, который делал его похожим на нашкодившего подростка, а не на взрослого мужчину, капитана поисково-спасательного отряда. — Я просто спросил, — буркнул он, отворачиваясь к окну, за которым медленно светало, и небо из свинцово-серого становилось бледно-голубым, с редкими просветами, обещающими если не солнце, то хотя бы отсутствие дождя. — Не хочу, чтобы он там… ну, чтобы с ним ничего не случилось. Он же всё-таки наш штурмовик. — Твой штурмовик, которого ты исключил из команды, — напомнил Ваймак, и в его голосе не было злости — только констатация факта, сухая и беспристрастная. Кевин покраснел ещё сильнее, и теперь его лицо было почти одного цвета с оранжевой формой Лисов, висящей на вешалке у входа. — Я уже понял, что мы погорячились, — сказал он, и эти слова дались ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя пинцетом, по одному, через боль и сопротивление. — Не нужно напоминать. — Неужто мой сын наконец-то одумался? — Ваймак приподнял бровь, и в его голосе послышалась такая откровенная, почти детская радость, что Кевин почувствовал себя неловко. — Я уж думал, что никогда не доживу до этого дня. — Пап, — Кевин заёрзал на стуле, не зная, куда деть глаза, и в конце концов уставился в свою чашку, на дне которой осталась коричневая гуща, — не начинай. — Я не начинаю, — Ваймак поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сходила с его лица, морщинистого, усталого, но сейчас — почти счастливого. — Я просто радуюсь. Хоть ты и делаешь это из-за того, что Нил чуть не погиб, но всё равно. — Он не чуть не погиб, — возразил Кевин, и в его голосе проскользнула привычная нотка раздражения, но она быстро угасла, потому что он и сам понимал, как это звучит. — Он просто… был в шоке. Это другое. — Конечно, другое, — легко согласился Ваймак, и от этого согласия Кевину стало только хуже, потому что он знал — отец просто издевается над ним, но не зло, а по-доброму, так, как делал, когда они были маленькими, и Кевин приносил из школы двойку, а потом переживал, что папа расстроится. Кевин решил перевести тему, потому что чувствовал, что если они продолжат говорить о Ниле, он скажет что-то, о чём потом пожалеет, или, что ещё хуже, не скажет ничего, а просто сядет и заплачет от бессилия. — Ты не знаешь, как дела у той девушки? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и заинтересованно, хотя на самом деле ему было всё равно — не потому что он был чёрствым, а потому что он не мог думать ни о ком, кроме Нила, который сейчас сидел неизвестно где, в неизвестном состоянии, и не брал трубку. — Ты же слышал, — Ваймак кивнул в сторону телефона. — Жива, но может не ходить. Друзей арестовали. — Идиоты, — коротко бросил Кевин, и в этом одном слове было столько презрения и ненависти, что Ваймак на секунду испугался, что сын встанет и поедет разбираться с этими подростками лично. — Как можно бросить человека умирать? — Они испугались, — сказал Ваймак, хотя сам не верил в это оправдание. — Они дети. — Но это всё равно не правильно, — возразил Кевин, и тут же пожалел об этих словах, потому понял, как это звучит из его уст. Ваймак посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, но комментировать не стал. Вместо этого он потянулся к телефону, набрал номер Нила повторно, не ожидая результата, но сильно удивился когда звонок не просто прошёл, но ещё и на той стороне взяли трубку: — Да? — прозвучал холодный голос со знакомым акцентом акцентом. — Жан… это Дэвид Ваймак. Скажи, как Нил? Я никак не мог до него дозвониться. Кевин замер, не дыша, и вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. На том конце провода было тихо несколько секунд, а потом раздался голос с лёгкой хрипотцой. — Он спит, — сказал Жан. — Вам ещё что-то надо? Очень явный намёк на нежелание продолжать разговор. — Спасибо, — сказал Ваймак, и в его голосе было столько благодарности, сколько он обычно вкладывал в слова, когда речь шла о спасённых жизнях. — Позвоните, когда он проснётся. — Обязательно, — ответил Жан и отключился. Ваймак положил телефон на стол и посмотрел на сына, который всё ещё сидел, вцепившись в кресло, с побелевшими костяшками и застывшим, напряжённым лицом. — Спит, — сказал Ваймак, как будто в тихой комнате не было слышно чужой голос. — С ним всё в порядке. Жан присмотрит за ним. Кевин выдохнул, и только тогда понял, что всё это время не дышал — задерживал воздух в лёгких, боясь выдохнуть, боясь спугнуть, боясь, что, если он расслабится, всё пойдёт не так. — Хорошо, — сказал он, и голос его был глухим, почти безразличным, но Ваймак знал — это маска, за которой прячется облегчение. — Хорошо. Он поднялся, поставил остывшую чашку на стол и направился к выходу, не зная, куда идти, но точно зная, что не может сидеть на месте. — Кевин, — окликнул его Ваймак, когда сын уже взялся за дверную ручку. — Он простит вас. Может быть, не сразу, но простит. Кевин замер на секунду, не оборачиваясь, и его плечи напряглись ещё сильнее, будто он готовился к удару. — Ты не можешь этого знать, — сказал он тихо. — Могу, — ответил Ваймак. — Потому что я знаю Нила и я знаю вас. Вы не умеете долго злиться друг на друга. Кевин ничего не сказал. Он просто открыл дверь и вышел в коридор, где было немного темно, пахло пылью и старыми книгами, которые Эбби собиралась выбросить уже несколько лет, но никак не могла решиться.

***

Жан с трудом выдохнул, пытаясь вылезти из-под тела, которое придавило его на узком диване, стоящем у окна, но у него ничего не вышло — Нил лежал сверху, тяжело и расслабленно, как большой рыжий кот, который наконец-то нашёл идеальное место для сна и не собирался никуда уходить, даже если сам президент Америки придёт вручать ему медаль за храбрость. Он прокряхтел что-то нечленораздельное, состоящее из смеси французских и английских ругательств, которыми щедро приправил попытку освободиться, но руки так и остались прижатыми к бокам тонкими, но цепкими пальцами Нила, который во сне продолжал цепляться за него, будто боялся, что Жан исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман над рекой. Нил пошевелился, и его дыхание, до этого ровное и глубокое, стало более поверхностным, прерывистым — он начал просыпаться, но не торопился открывать глаза, наслаждаясь последними секундами тепла и уюта, которые дарит только что закончившийся сон, ещё не успевший полностью отпустить сознание. Он слегка захихикал, услышав приглушённое ворчание Жана, которое звучало скорее как мурлыканье старого, уставшего, но всё ещё ласкового кота, чем как настоящая жалоба на судьбу, и его плечи, тесно прижатые к груди Жана, начали мелко подрагивать от беззвучного смеха, который он даже не пытался сдерживать. Жан почувствовал эту дрожь, и внутри него что-то расслабилось, оттаяло, отпустило — напряжение последних дней, страх за Нила, бессонные ночи, тревога, которая всё это время сидела где-то в груди острым, колючим комком, начали медленно таять, как лёд под весенним солнцем. Он улыбнулся — той редкой, мягкой улыбкой, которая появлялась на его лице только тогда, когда он был уверен, что никто не смотрит, или когда рядом был Нил, который, как оказалось, заслуживал самых тёплых улыбок, которые только мог подарить Жан, — и потрепал рыжую макушку, путаясь пальцами в спутанных, пахнущих дымом и чем-то сладким волосах. — Вставай, — сказал он, и голос его был низким, хриплым после сна, с тем самым акцентом, который становился заметнее всего по утрам, когда язык ещё не полностью проснулся и не успел настроиться на английский лад. — Мне скоро на работу, а ты лежишь на мне, как мешок с картошкой, которую забыли в подвале на всю зиму. — Я не мешок, — сонно пробормотал Нил, не открывая глаз и даже не пытаясь пошевелиться, потому что чувствовал себя слишком хорошо, чтобы портить это мгновение суетой и движением. — Я твоя самая большая ценность. — Моя самая большая головная боль, — поправил Жан, но в его голосе не было ни капли злости — только та тёплая, почти детская нежность, которую он никому, кроме Нила, никогда не показывал. — Ты же знаешь, что у меня через два часа урок, а я даже не пил чай и не принимал душ. — Это твои проблемы, — Нил наконец открыл один глаз, хитро прищурившись, и посмотрел на Жана снизу вверх, с того места, где его щека покоилась на груди, прямо над сердцем. — Ты сам меня обнимал всю ночь, сам не отпускал. Теперь расхлёбывай. — Я тебя не обнимал, — возразил Жан, хотя они оба знали, что это неправда, потому что когда он проснулся в пять утра от того, что Нил замерзал и тянул одеяло на себя, он обхватил его руками и прижал к себе так сильно, будто боялся, что тот растворится в темноте. — Ты просто лежал на мне, а я не мог двинуться, потому что у меня онемела рука. — Ага, — Нил усмехнулся и наконец начал подниматься, медленно, лениво, как большая кошка, которая нехотя вылезает из тёплого спального места, потому что где-то там, за дверью, её ждёт миска с едой. — Рука у него онемела. Всю ночь я провёл в твоих объятиях, как зайчик в норе, а он говорит — рука. — Ты не зайчик, — сказал Жан, массируя плечо и шею, которые затекли от неудобной позы. — Ты огромный, лохматый и очень тяжёлый зверь, который почему-то решил, что моя грудная клетка — идеальное место для сна. — Потому что так и есть, — Нил потянулся, хрустнув спиной, и зевнул, широко и по-детски, прикрыв рот ладонью. — Ты мягкий и тёплый. Жан хотел ответить что-то острое, но в голову ничего так и не пришло. — Вставай, — повторил он, на этот раз мягче, почти ласково. — Я сделаю нам завтрак. У тебя сегодня выходной? — У меня каждый день выходной, — ответил Нил, наконец отодвигаясь и давая Жану возможность подняться, но продолжая сидеть на диване, поджав колени к груди и обхватив их руками. — Я в бессрочном отпуске, помнишь? — Ты в отпуске, потому что сам так решил, — Жан встал с дивана, потирая затёкшую поясницу, и направился на кухню, где на столе всё ещё стояла вчерашняя кружка с остывшим молоком, нетронутая и печальная. — И я бы не сказал, что это был лучший выход в твоей жизни. — Зато эффектный, — усмехнулся Нил, и в его голосе слышалась та самая старая, привычная дерзость, которая, казалось, исчезла навсегда вчера, когда он сидел на корточках у стены и смотрел на девочку. Жан обернулся, посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, ища признаки того, что всё ещё не так, что Нил притворяется, что надевает маску, чтобы не показывать боль, но нет — в его глазах, всё ещё немного опухших после вчерашних слёз, не было той пустоты, которая так напугала Жана вчера. Была усталость, была грусть, была лёгкая, едва заметная тень пережитого ужаса, но была и жизнь — настоящая, живая, упрямая, которая не хотела умирать, несмотря ни на что. — Эффектный, — повторил Жан, кивая, и его губы тронула та самая редкая, тёплая улыбка. — Как и всё, что ты делаешь. — А ты всё ещё меня любишь за это? — спросил Нил, и в его голосе не было кокетства — только тихая, почти робкая надежда, которую он не умел выражать по-другому. Жан подошёл к нему, наклонился и поцеловал в макушку, вдыхая знакомый запах шампуня, дыма и чего-то неуловимого, что было только у Нила, что невозможно было купить в магазине или повторить в лаборатории. — Я тебя люблю не за это, — сказал он, — а вопреки. Теперь помогай завтрак готовить. Нил улыбнулся и, спрыгнув с дивана, направился за ним на кухню, где на плите уже закипал чайник, а за окном вставало солнце — редкий гость в ноябре, — и его лучи, пробиваясь сквозь серые тучи, ложились на пол длинными, золотистыми полосами, согревая холодный паркет и старые, потрескавшиеся стулья, которые помнили ещё тех, кто жил здесь до Жана.

***

Вечер выдался на удивление тихим — дождь наконец-то прекратился, оставив после себя мокрый асфальт и тяжёлые, низкие тучи, которые всё ещё не хотели расступаться, и в квартире Миньярдов, где уже второй час подряд горел тусклый свет настольной лампы, было душно и тесно от количества людей, набившихся в маленькую гостиную. — Я видел его вчера, — сказал Кевин, нарушая затянувшееся молчание, и все головы повернулись в его сторону. — На фабрике. Он был… не в лучшем виде. — Что значит — не в лучшем виде? — спросил Мэтт. — Он сидел на корточках у стены и смотрел в одну точку, — Кевин провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него то выражение, которое появлялось каждый раз, когда он вспоминал пустые, невидящие глаза Нила. — Не реагировал на голос. Не двигался. Просто… был там, но его там не было. Как будто он ушёл куда-то очень далеко, а тело осталось. — Это шок, — тихо сказала Рене, и её пальцы сжали кружку так сильно, что побелели костяшки. — Я такое видела у ветеранов после боёв. Они смотрят на тебя, но не видят. Просто… отключаются. — А потом приехал этот его друг, — продолжил Кевин, и в его голосе послышалась горечь, которую он даже не пытался скрыть. — И всё. Нил как будто ожил. Упал в его объятия и… я не знаю. Я стоял и смотрел на них, и чувствовал себя лишним. Как будто мы для Нила уже ничего не значим. Как будто мы для него — прошлое. — Может, так и есть, — буркнул Аарон из своего угла, и Эллисон бросила на него такой взгляд, что он сразу пожалел о своих словах. — Я имею в виду… мы его предали. Он имеет право искать утешение у кого-то другого. — Мы его не предавали, — возразил Ники, останавливаясь посреди комнаты, и его лицо, обычно весёлое и беззаботное, сейчас было бледным и серьёзным. — Мы просто… ошиблись. Мы думали, что так будет лучше. — Мы его выгнали из единственного места, где он чувствовал себя в безопасности, — сказал Мэтт, и его голос был глухим, почти неслышным. — За то, что он следовал своему сердцу. Если это не предательство, то я не знаю, что тогда предательство. В комнате повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов на стене да редкими гудками машин за окном. — Нам нужно с ним поговорить, — сказал вдруг Ники, и все повернулись к нему, удивлённые тем, что он, вечно болтливый и легкомысленный, решил взять слово. — Извиниться. Объяснить, что мы были дураками. Что мы… что мы не хотели его обидеть. — И как ты предлагаешь это сделать? — спросил Кевин, и в его голосе послышалась усталая, выжженная горечь. — Он нас заблокировал. Мы даже не знаем, где он живёт, а все попытки выбить что-то из отца закончились придирками в мою сторону. — Мы его уже давно разблокировали, — тихо сказала Эллисон, и все посмотрели на неё. — Я проверила на следующий день после того, как мы его исключили. И написала ему. Несколько раз. Просто… извинилась и попросила прощения. Он даже не прочитал. — Я тоже писала, — добавила Рене, и её голос дрогнул. — И звонила. Несколько раз. Трубку не берёт. Сообщения не читает. — Я написал ему в WhatsApp, — сказал Мэтт, не поднимая головы. — И в Facebook. И в смс. И… я звонил ему с работы, с чужого номера. Он сбросил, когда услышал мой голос. — Я тоже пробовал, — признался Ники, и его плечи опустились, будто он нёс на себе тяжесть, которую невозможно было сбросить. — Думал, может, он меня не заблокировал. Но сообщение ушло, а прочитано не было. Вообще. Аарон молчал, и все знали почему — он единственный, кто не пытался связаться с Нилом, потому что боялся услышать в ответ не просто тишину, а ту самую пустоту, которая была страшнее любых слов. — Странно, — сказал Кевин, хмурясь, и его брови сошлись на переносице, образуя глубокую, вертикальную складку. — Если мы его все заблокировали, то он должен был нас тоже заблокировать. Но он этого не сделал. Почему? — Может, не успел, — предположил Мэтт, но в его голосе не было уверенности. — Или не захотел, — сказала Рене тихо, и в её глазах зажглась та самая надежда, которая заставляет людей верить в лучшее, даже когда вокруг одна тьма. — Может, он оставил нам шанс. Может, он ждёт, что мы одумаемся. Может, он… — Не надо придумывать то, чего нет, — оборвал её Кевин, поднимаясь с дивана и направляясь к окну, где за стеклом моросил мелкий, противный дождь. — Он не прочитал наши сообщения, потому что не хочет нас видеть. Или потому что его телефон разрядился. Или может он вообще его выбросил, мы не знаем и, скорее всего, не узнаем, если ничего не предпримем. — Что ты предлагаешь? — спросил Ники, и его голос, обычно звонкий и весёлый, звучал сейчас глухо, почти обречённо. — Я не знаю, — честно ответил Кевин, и это признание далось ему тяжелее, чем любой отчёт о проваленных поисках. — Наши попытки найти его окончились полным провалом, и мы даже связаться не можем. Это наихудшая ситуация. И в этот момент в кармане у Кевина завибрировала рация — коротко, прерывисто, сигнал тревоги, который все они знали наизусть. — Внимание всем, — раздался голос диспетчера, сухой и официальный, — срочный вызов. Пропал турист в районе Голубых гор, ушёл в лес с собакой и не вернулся уже двенадцать часов. Родные забили тревогу. Требуется выезд. — Отлично, — проворчал Аарон, отрываясь от косяка и направляясь к вешалке, где висела его оранжевая форма. — Прямо сейчас, когда у нас куча своих проблем. — Чужие проблемы никуда не исчезают, даже когда свои давят, — сказал Мэтт, поднимаясь с пола и потягиваясь, хрустнув спиной. — Мы нужны там. А Нила… мы найдём после. Или не найдём, но попробовать стоит. Они начали собираться — быстро, слаженно, как делали это сотни раз, потому что работа была важнее обид, важнее ссор, важнее всего, что творилось у них в душах. Кто-то надевал жилеты, кто-то проверял рации, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, собираясь с мыслями перед долгой ночью в лесу. А в это время, на другом конце города, Нил стоял у ворот школы, где преподавал Жан, и ждал, когда закончатся уроки. Он надел сегодня свою любимую тёмно-синюю куртку, которая делала его глаза ещё более яркими, джинсы, и старый, выцветший шарф, который когда-то подарила ему Эбби, и сейчас, в сумерках, с растрёпанными рыжими волосами и бледным, осунувшимся лицом, он выглядел не на свои двадцать с лишним, а как старшеклассник, который прогулял последний урок и теперь ждёт, когда его друзья выйдут, чтобы вместе пойти куда-нибудь поиграть. К нему уже дважды подходили девушки. Первая была блондинкой с длинными волосами и ярко-розовым рюкзаком за плечами, и она улыбнулась ему так открыто и солнечно, что Нил на секунду растерялся, забыв, что нужно отвечать. — Привет, — сказала она, поправляя лямку рюкзака и стреляя глазами. — Ты новенький? Я тебя раньше не видела. Ты на каком факультете учишься? — Я не учусь, — ответил Нил, пряча руки в карманы куртки, чтобы не показывать, как они дрожат от холода. — Я жду друга. — Жаль, — протянула блондинка, и её улыбка стала чуть грустнее. — А номер телефона дашь? Вдруг пригодится. — Нет, спасибо, — Нил покачал головой, и в его голосе не было грубости, только усталая, почти безразличная вежливость. — У меня уже есть все нужные номера. Девушка ушла, обиженно поджав губы, но не успел Нил выдохнуть, как к нему подошла вторая — брюнетка с короткой стрижкой и серебряной серёжкой в носу, которая смотрела на него с откровенным, почти вызывающим интересом. — Может, передумаешь? — спросила она, даже не здороваясь, и её голос был низким, с хрипотцой, которая делала его похожим на кошачье мурлыканье. — Я угощаю кофе. Или чем-нибудь покрепче. — Я жду друга, — повторил Нил, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка, потому что ситуация начинала его забавлять. — И он будет ревновать. — Его проблемы, — пожала плечами девушка и, не дождавшись ответа, развернулась и ушла, цокая каблуками по мокрому асфальту. Нил проводил её взглядом и подумал, что если бы кто-то сказал ему год назад, что он будет стоять у школы и ждать, когда его парень закончит работу, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. А потом, возможно, ударил бы, потому что слово «парень» всё ещё вызывало у него болезненные ассоциации с тем, что он никогда не сможет быть с кем-то по-настоящему. Жан вышел из школы через пять минут, и Нил заметил его сразу — высокий, бледный, в чёрном пальто и коричневом шарфе, намотанном так небрежно, что вот-вот и развяжется. Он нёс в руке сумку, из которой торчали какие-то бумаги, и выглядел уставшим — под глазами залегли тени, а губы были плотно сжаты, как у человека, который борется с болью или усталостью. Но увидев Нила, он улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице только тогда, когда он был уверен, что никто не смотрит, или когда рядом был Нил. — Ты пришёл, — сказал Жан, подходя ближе, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с радостью. — Я сказал, что приду, — ответил Нил, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Ты что, не верил? — Я боялся, что ты уснёшь, — честно признался Жан, и Нил рассмеялся — коротко, отрывисто, но искренне. — Ты выглядишь как школьник, кстати. На тебя девушки клеились? — Три, — сказал Нил, пряча улыбку в шарф. — Одна даже кофе предлагала. — И что ты ответил? — Что мой парень будет ревновать. Жан немного покраснел, и Нил подумал, что это, наверное, его любимое зрелище — видеть, как щёки Жана заливаются густым, ярким румянцем, который делает его похожим на подростка, а не на взрослого мужчину, преподающего французский младшеклассникам. Они пошли домой — медленно, не торопясь, потому что Нилу нравилось гулять с Жаном в сумерках, когда фонари уже зажглись, но небо ещё не стало совсем чёрным, и в воздухе пахло дождём и мокрыми листьями. Они говорили о всякой ерунде — о том, что Жан сегодня рассказывал на уроке про Камю, которого Нил терпеть не мог, о том, что Нилу нужно наконец-то купить новую куртку, потому что старая уже совсем износилась, о том, что на ужин хорошо бы приготовить пасту, но в холодильнике нет сыра. А потом Жан споткнулся. Это было так неожиданно и так странно, что Нил сначала не понял, что произошло — Жан просто пошатнулся, схватился за его плечо, побледнел ещё сильнее, и его глаза, обычно спокойные и внимательные, стали пустыми, невидящими, как будто он смотрел сквозь Нила куда-то далеко-далеко, туда, где происходило что-то, чего Нил не мог видеть. — Жан? — Нил схватил его за локоть, удерживая от падения, и его сердце заколотилось где-то в горле, потому что он знал этот взгляд — взгляд человека, который видит то, чего ещё не случилось. — Жан, что ты видишь? Жан не отвечал несколько секунд, и его дыхание было прерывистым, тяжёлым, будто он боролся с тем, что приходило к нему из видения, пытаясь оттолкнуть, забыть, спрятать подальше. А потом он моргнул, и его глаза снова стали нормальными — уставшими, но живыми. — Ничего, — сказал он, и его голос звучал ровно, слишком ровно, чтобы быть правдой. — Просто голова закружилась. Не спал всю ночь, наверное. Нил хотел спросить ещё, хотел настаивать, потому что знал — Жан никогда не врёт, но когда врёт, делает это так неумело, что становится смешно, но сейчас ему было не до смеха. Он чувствовал, что что-то не так, что-то важное, что Жан скрывает от него, но не знал, что именно. — Пойдём домой, — сказал он, обнимая Жана за плечи и прижимая к себе. — Я сделаю чай. С ромашкой. — У нас нет ромашки, — слабо возразил Жан, но не сопротивлялся, давая Нилу вести себя по мокрой, скользкой улице. — Купим, — пообещал Нил. Они вернулись домой, и Нил усадил Жана на диван, укутал пледом, поставил перед ним кружку с горячим чаем, который заварил как умел — с мятой и мёдом, потому что ромашки и правда не оказалось в доме. Жан пил маленькими глотками, глядя в одну точку на стене, и его пальцы, обхватившие кружку, слегка подрагивали. — Расскажешь мне, что ты видел? — спросил Нил, садясь рядом и кладя голову ему на плечо. — Нет, — ответил Жан, и в его голосе была такая твёрдость, что Нил не стал спорить. Они сидели так долго, в тишине, нарушаемой только редкими гудками машин за окном да мерным тиканьем часов на стене, и Нил чувствовал, как постепенно уходит напряжение из тела Жана, как его дыхание становится ровнее, а пульс — спокойнее. А когда Жан уснул, прямо на диване, с кружкой в руке, Нил осторожно забрал у него чашку, укрыл его пледом и пошёл на кухню, чтобы помыть посуду. Он не знал, что Жану привиделось, но чувствовал — что-то нехорошее. Что-то, что он не хотел ему рассказывать. Жан подождал, пока Нил уснёт. Он лежал в темноте, слушая ровное дыхание человека, который спал рядом, прижавшись к его боку, и чувствовал, как внутри нарастает тревога — липкая, холодная, которая не давала ни дышать, ни думать, ни просто лежать и смотреть в потолок, на котором медленно расплывались тени от уличных фонарей. Видение было слишком ярким, слишком реальным, чтобы его можно было игнорировать. Нил плакал. Не так, как плачут, когда смотрят грустный фильм или читают печальную книгу — нет, он плакал так, как плачут, когда теряют кого-то очень важного, когда мир рушится, и ничего нельзя исправить, нельзя вернуть, нельзя даже объяснить, почему больно. Он сидел на корточках у чьего-то тела — Жан не видел лица, не видел, кто это, только силуэт, только руки Нила, которые сжимали чужую одежду, и его рыжие волосы, которые рассыпались по плечам, и его спину, которая содрогалась от беззвучных рыданий. Жан не знал, кто умер. Не знал, как это случилось. Не знал, когда. Но знал, что это случится. И что Нил будет рядом, когда это произойдёт. Он осторожно слез с дивана, стараясь не разбудить Нила, который даже во сне цеплялся за него, накинул его пледом, вышел в коридор, прикрыл за собой дверь гостинной и сел на корточки у стены, чувствуя, как холодный пол обжигает ступни. Пальцы дрожали, когда он набирал номер — номер, который украл из телефона Нила, когда тот спал, потому что знал, что однажды он может понадобиться. Номер Ваймака. Гудки тянулись бесконечно долго и Жан уже подумал, что никто не ответит, что он ошибся, что звонить было глупой идеей, что… — Алло? — голос Дэвида Ваймака был низким, сонным, с той особенной хрипотцой, которая появляется у людей, которых разбудили среди ночи. — Это Жан, — сказал он, и его голос дрогнул, потому что он не знал, как объяснить то, что видел, как сказать человеку, что кто-то из его близких умрёт, а он не знает кто. — Мистер Ваймак, я… я видел видение. На том конце провода повисла тишина — долгая, тяжёлая, почти осязаемая. — Что ты видел? — спросил Ваймак, и его голос стал другим — собранным, острым, как лезвие ножа. — Нил плачет, — Жан закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти картинку, которая уже начала расплываться, терять детали, превращаясь в размытое пятно боли и отчаяния. — Он плачет у чьего-то тела. Я не знаю, кто это. Я не знаю, когда это случится, но это случится и он будет рядом. — Ты думаешь, это кто-то из Лисов? — спросил Ваймак, и в его голосе слышалось напряжение, смешанное со страхом, который он даже не пытался скрыть. — Я не знаю, — повторил Жан, чувствуя, как пальцы начинают дрожать сильнее. — Но я должен был предупредить. Просто… будьте осторожны. Следите за ними. Пожалуйста. — Я понял, — сказал Ваймак, и в его голосе была такая твёрдость, что Жан почти поверил, что всё будет хорошо. — Спасибо, что позвонил. Я приму меры. Они попрощались, и Жан отключил телефон, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, а по спине течёт холодный пот. Он сидел на полу в коридоре, прижавшись спиной к стене, и смотрел на дверь комнаты, за которой спал Нил, и думал о том, что он, возможно, только что спас кому-то жизнь. Или, возможно, просто оттянул неизбежное. В любом случае, он сделал всё, что мог. А что будет дальше — не зависело от него.