Внимание! Тишина в эфире!

Шаги в коридоре становились всё громче. Жан стоял у двери, прижавшись спиной к косяку, и слушал, как кто-то медленно, почти не торопясь, приближается к их классу. Тишина, которая воцарилась после последних выстрелов, была такой плотной, что каждый звук — скрип половиц, тяжёлое дыхание, шелест одежды — казался оглушительным, как взрыв. Его ученики замерли под партами, прижав руки ко ртам, боясь дышать, боясь шевелиться, боясь, что даже стук их сердец привлечёт внимание того, кто шёл по коридору. — Не двигайтесь, — прошептал Жан, и его голос был таким тихим, что его могли услышать только те, кто сидел ближе всех к двери. — Что бы ни случилось — не издавайте ни звука. Он не знал, кто это был. Он не видел его лица, не слышал его голоса, не чувствовал его мыслей. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где рождались его видения, пульсировала тупая, давящая боль, которая говорила ему — опасность близко, она уже здесь, она у самой двери. Шаги остановились прямо напротив класса. Жан замер, затаил дыхание, и его пальцы, вцепившиеся в край стола, которым он подпёр дверь, побелели от напряжения. Он слышал, как кто-то дышит с той стороны — прерывисто, тяжело, как человек, который бежал или который сжимает в руках что-то очень тяжёлое. А потом раздался удар. Кто-то попытался открыть дверь — дёрнул ручку, и она заскрежетала, задергалась, но баррикада выдержала. Тишина давила. А потом раздался выстрел — глухой, резкий, такой громкий, что Жану показалось, будто кто-то ударил его прямо по голове тяжёлым, железным предметом. Пуля пробила дверь насквозь, прошла через дерево, через щепки, через краску, которая облупилась и осыпалась на пол, и вонзилась в стену напротив, оставив после себя чёрную, дымящуюся дыру. Кто-то из учеников всхлипнул, но быстро зажал рот рукой, и Жан услышал, как слёзы капают на пол, тихо, почти неслышно. Ещё один выстрел. И ещё. И ещё. Пули вонзались в дверь, в косяк, в стены, и дерево трещало, и щепки летели в разные стороны, и Жан стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. В секунде он почувствовал, как бок резко прострелила боль, но он старался не реагировать, абстрагировавшись от окружения, давя все вскрики в горле. Он не знал, сколько прошло времени — секунда, минута, час, — но когда стрельба стихла, и шаги снова начали удаляться вниз по коридору, его ноги подкосились, и он чуть не упал, но успел схватиться за стол. — Тихо, — прошептал он, прижимая палец к губам. — Тихо, тихо, тихо. Шаги ушли дальше, а потом где-то в другом конце здания снова раздались выстрелы — далёкие, приглушённые стенами и расстоянием, но от этого не менее страшные. Жан слышал, как кто-то кричит, как кто-то плачет, как кто-то зовёт на помощь, и его кулаки сжимались от бессилия, потому что он ничего не мог сделать, ничего, кроме как сидеть здесь, за этой баррикадой, и ждать. А потом наступила тишина. Она была другой — не той, что давила и пугала, а той, что предвещала что-то новое, что-то, что не было связано со смертью и кровью. Жан услышал топот — много ног, тяжёлых, уверенных, — и голоса, резкие и командные, которые кричали: «Очищаем этаж! Всем оставаться на местах!» Он сразу понял — это спецназ. Они вошли в здание, и их шаги гремели по коридорам, и их фонарики шарили по стенам, по полу, по потолку, выхватывая из темноты то, что должно было остаться скрытым. — Полиция! — раздалось с той стороны двери, и Жан выдохнул так глубоко, что у него закружилась голова. — В классе есть кто? — Да, — крикнул он, и его голос сорвался, потому что он не пользовался им так долго, что связки, казалось, забыли, как нужно работать. — Учитель и ученики. Дверь заблокирована. — Отойдите от двери! Мы войдём! Жан оттащил парту и стул, который он зачем-то приставил к двери в приступе паники, и дверь распахнулась, и в класс ворвались люди в чёрной форме, с автоматами наперевес, и их лица, скрытые за шлемами и масками, казались нечеловеческими, как лица ангелов смерти, которые пришли не убивать, а спасать. — Выходите по одному! Руки за голову! Никаких резких движений! Жан выводил своих учеников, одного за другим, и каждый раз, когда кто-то из них проходил мимо, он касался их плеча, головы, спины, шепча: «Всё хорошо. Ты в безопасности. Иди». Он не знал, доходят ли до них его слова, не знал, слышат ли они его, но сейчас это было неважно. Важно было только то, чтобы они вышли, чтобы они увидели свет, чтобы они оказались там, где их ждут родители, которые уже сходят с ума от страха и неизвестности. Он шёл последним, держась за стену, потому что ноги дрожали, и голова кружилась, и в боку, где пуля задела ребро, пульсировала тупая, ноющая боль, которую он старался не замечать. Он вышел на крыльцо, и холодный, сырой воздух ударил в лицо, и дождь, мелкий и противный, начал мочить его волосы, его руки, его рубашку, на которой уже расплывалось тёмное, влажное пятно, похожее на карту неизвестной страны. Он спустился на несколько ступенек, и вдруг кто-то врезался в него с такой силой, что он чуть не упал, пошатнулся, схватился за перила и только тогда понял — это Нил. Рыжий, взлохмаченный, с красными, опухшими глазами, в своей любимой оранжевой куртке, которая была мокрой от дождя, он стоял перед ним, дрожащий и живой, и его руки сжимали плечи Жана так сильно, что, наверное, останутся синяки. — Жан, — выдохнул Нил, и голос его был чужим, ломким, будто он не говорил несколько часов, а только кричал беззвучно, — Жан, ты живой. Ты живой. Слава богу, ты живой. Он обнял его, прижавшись лицом к груди, и его плечи затряслись, и он зарыдал — не от горя, нет, от счастья, от облегчения, от того, что Жан стоял здесь, тёплый и живой, и его сердце билось, и его руки обнимали в ответ, и его голос, тихий и усталый, шептал: — Я здесь. Я здесь, кролик. Всё хорошо. Он обнял Нила в ответ, и его рука, покрытая кровью, которая всё это время зажимала рану, легла на спину, оставляя на оранжевой куртке тёмные, влажные следы. Нил не чувствовал ничего — только тепло, только безопасность, только тепло живого Жана. К ним подошёл Ваймак, опираясь на трость, и его лицо, обычно спокойное и строгое, сейчас было серым от напряжения и пережитого ужаса. Рядом с ним стоял Кевин, бледный, с побелевшими костяшками сжатых кулаков, и Мэтт, который вытирал глаза рукавом, не стесняясь слёз, и Эндрю, который, как всегда, застыл в стороне. — С ним всё в порядке? — спросил Ваймак, глядя на Жана, который выглядел уставшим, бледным, но живым. — В порядке, — ответил Нил, не разжимая объятий. — Он жив. Он здесь. Он в порядке. Мэтт подошёл ближе, чтобы положить руку на плечо Нила, чтобы сказать что-то ободряющее, но его взгляд упал на спину Нила, на куртку, на тёмные, влажные пятна, которые расплывались по оранжевой ткани, становясь всё больше и больше, и его лицо, ещё секунду назад спокойное, побледнело. — Нил, — сказал Мэтт, и голос его дрогнул, — у тебя кровь. Нил отстранился, посмотрел на свои руки, на свою куртку, и не понял — не сразу, не с первого взгляда, потому что в голове всё ещё гудело, и мысли путались, и он не мог связать кровь на себе с чем-то реальным. А потом он посмотрел на Жана, на его чёрную рубашку, которая в свете фонарей казалась влажной, и понял — понял всё, и его сердце остановилось на секунду, только на одну, а потом забилось снова, чаще, быстрее, отчаяннее. — Это не моя кровь, — сказал Нил, глядя на Жана расширенными глазами. — Это твоя. Ты ранен. Кевин и Эндрю, которые стояли в двух шагах, подались вперёд, и их лица стали напряжёнными, готовыми к действию. Кевин, забыв обо всех обидах, о том, что Жан был для него чужим и непонятным, оказался рядом быстрее, чем успел подумать, и его руки, крепкие и уверенные, схватили Жана за плечо, удерживая от падения. Жан покачнулся — не от слабости, а от того, что его наконец отпустило напряжение, которое держало всё это время, и ноги просто отказались слушаться. Кевин подхватил его с одной стороны, Нил — с другой, и они стояли так втроём, посреди школьного двора, освещённые мигалками полицейских машин и фарами спецназа, и выглядели донельзя странно. — Это просто царапина, — сказал Жан, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка, несмотря на усталость, несмотря на боль, несмотря на всё, что случилось. — Пуля задела бок. Дверь была тонкая, щепки полетели… я просто встал между ученицей и дверью. Кровь почти остановилась, просто одежда чёрная, никто не заметил. — Никто не заметил? — переспросил Кевин, и в его голосе смешались удивление и какая-то странная, почти восхищённая злость. — Ты мог истечь кровью, придурок. — Но не истёк, — ответил Жан, и его пальцы сжали плечо Нила, который всё ещё дрожал, не в силах успокоиться. — Я же говорил — это царапина. Пустяк. Жить буду. Мэтт стоял в стороне, вытирая глаза, и его огромные плечи тряслись, и он не мог вымолвить ни слова, потому что всё, что он хотел сказать, застревало в горле, превращаясь в комок, который нельзя было проглотить. Эндрю молчал, но его взгляд, обычно равнодушный и скучающий, сейчас был прикован к Жану, к его бледному лицу, к его рубашке, пропитанной кровью, и в его глазах горело что-то, похожее на уважение. — Нам нужно обработать рану, — сказал Кевин, и его голос, обычно жёсткий и командный, звучал сейчас тихо, почти мягко. — В машине есть аптечка. — Я сам, — ответил Нил, и в его голосе слышалась сталь, которая не терпела возражений. — Мы поможем, — сказал Мэтт, наконец обретая голос, и его огромная, тёплая ладонь легла на плечо Нила, сжимая его в жесте поддержки, который не нуждался в словах. Нил кивнул, не оборачиваясь, и повёл Жана к машине, поддерживая его под руку, чувствуя, как тот опирается на него, доверяет, не боится. Кевин шёл с другой стороны, не отпуская, и его лицо, обычно такое надменное и холодное, сейчас было сосредоточенным и почти человеческим. — Кевин, — сказал Жан, когда они уже почти дошли до машины. — Что? — Кевин повернул голову, и его глаза встретились с глазами Жана — серыми, усталыми, но спокойными. — Спасибо, — сказал Жан просто, и это слово прозвучало так искренне, что Кевин не нашёл, что ответить. Он только кивнул, и его рука, поддерживающая Жана, стала чуть твёрже, чуть увереннее. За ними, на крыльце школы, стояли родители, обнимая своих детей, и полицейские, которые наконец могли выдохнуть, и врачи скорой, которые разбирали раненых по машинам, и журналисты, которые уже натягивали кабели и настраивали камеры, готовясь рассказать миру о том, что случилось. Нил вёл Жана, поддерживая его под руку, и чувствовал, как тот с каждым шагом опирается на него всё сильнее, будто ноги перестали слушаться, а сознание начало уплывать куда-то далеко, в то самое место, где не было ни боли, ни страха, ни крови на чёрной рубашке, которая прилипла к телу и противно хлюпала при каждом движении. — Ты как? — спросил Нил, не глядя на Жана, потому что боялся увидеть в его глазах ту самую пустоту, которая была на фабрике, когда девочка падала с пятого этажа. — Жить буду, — ответил Жан, и в его голосе слышалась та самая лёгкая, почти вызывающая усмешка, которая появлялась у него только тогда, когда он хотел скрыть боль или страх. — Я же говорил — царапина. — Царапина, которая кровит уже полчаса, — заметил Кевин, идя с другой стороны и готовый в любой момент подхватить Жана, если тот начнёт падать. — Не валяй дурака. — Я вообще-то учитель, — Жан попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной. — Валять дурака — моя профессиональная привычка. — Удивительно как тебя ещё не уволили, — с иронией сказал Эндрю. Они дошли до машины, и Мэтт открыл заднюю дверь, помогая Жану забраться внутрь. Нил сел рядом, прижимаясь к нему плечом, и его рука легла на колено Жана, сжимая его в безмолвном жесте поддержки. Кевин сел за руль, Эндрю — на пассажирское сиденье, Мэтт — рядом с Нилом и Жаном, и они отъехали от тротуара, оставляя позади шум толпы, вой сирен и мерцание мигалок. — В больницу? — спросил Кевин, поворачивая ключ в замке зажигания. — Нет, — ответил Жан, и его голос был твёрдым, несмотря на усталость. — Домой. Ко мне. Там есть аптечка, и я не хочу торчать в очереди четыре часа, чтобы мне наклеили пластырь. — Это не пластырь, — возразил Кевин, но в его голосе не было привычной злости. — Тебя пуля задела. Нужно обработать рану, проверить, нет ли заражения. — Тогда поехали к Дэвиду, — сказал Нил. — Эбби же дома? Она обработает. И… я не хочу, чтобы ты был один. Никто не спорил. Кевин развернулся на ближайшем повороте и направил машину в сторону дома Ваймака, где Эбби, наверное, уже сбилась с ног, готовя успокоительное и перебирая бинты в аптечке, потому что Дэвид позвонил ей и сказал, что они везут раненого. В доме Ваймака было тепло, пахло выпечкой и свежими апельсинами, и этот запах, такой домашний, такой спокойный, так не вязался с тем, что случилось несколько часов назад, что Жану стало почти физически больно — не от раны, а от контраста между ужасом школы и уютом этой маленькой гостиной, где на столе уже стояла аптечка, а Эбби, растерянная и встревоженная, раскладывала бинты, вату и какие-то пузырьки, которые, наверное, должны были как-то помочь. — Садись сюда, — сказала Эбби, указывая на стул у кухонного стола, и Жан подчинился, чувствуя, как ноги наконец-то могут отдохнуть. Он расстегнул рубашку, и все увидели рану — длинную, неглубокую царапину, которая шла от ребра почти до поясницы, и края её были рваными, потому что пуля не просто задела, а ещё и зацепила кожу, когда выходила. Крови было много — она запеклась на теле, прилипла к рубашке, и когда Эбби начала аккуратно снимать ткань, Жан зашипел сквозь зубы, а Нил, стоявший рядом, побледнел так, что сам стал похож на привидение. — Бинты нужны, — сказала Эбби, осматривая рану, и её руки, старые, морщинистые, но такие уверенные, уже обрабатывали кожу антисептиком. — И, может быть, пара швов. Но неглубоко. Выздоравливать будет недели две. — Я говорил — царапина, — выдохнул Жан, и его голос дрожал, но он всё равно старался улыбнуться. Нил стоял рядом, сжимая кулаки, и смотрел на кровь, на бинты, на шприцы, и внутри него всё кипело, бурлило, требовало выхода, но он молчал, потому что знал — сейчас Жану нужна не его злость, а его спокойствие. Кевин стоял у окна, глядя на улицу, и его лицо было напряжённым. Он не знал, что чувствовать — злость, вину, облегчение, — и от этого ему становилось только хуже. Эндрю сидел в кресле, положив ногу на ногу, и смотрел на Жана без всякого выражения, только пальцы, барабанящие по подлокотнику, выдавали его внутреннее напряжение. Мэтт сидел на полу, прислонившись к стене, и его глаза, большие и влажные, смотрели на Жана с такой благодарностью, будто тот спас не своих учеников, а его собственного ребёнка. — Всё хорошо, — сказал Жан, когда Эбби закончила перевязку и начала собирать аптечку. — Я же говорил — это пустяки. — Пустяки, — повторил Нил, и его голос дрогнул. — Ты весь в крови, а говоришь — пустяки. — Кровь быстрее останавливается, когда на неё не смотрят, — философски заметил Жан, и это было так нелепо, так по-дурацки, что Нил не выдержал. Он шагнул вперёд, обнял Жана, прижимаясь к нему, и снова заплакал — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в его шею, и его плечи дрожали, и он не мог остановиться, не мог успокоиться, потому что внутри всё ещё жил страх, который не уходил, даже когда рану перевязали, а стрелка задержали, а учеников эвакуировали. — Прости, — прошептал он, и сам не знал, за что извиняется. — Прости, прости, прости. Жан обнял его в ответ, прижимая к здоровой части тела, и его пальцы гладили Нила по голове, по спутанным рыжим волосам, и это было так знакомо, так правильно, что Нил постепенно начал успокаиваться, его дыхание выравнивалось, а плечи перестали трястись. — Я здесь, — тихо сказал Жан. — Я жив. Всё хорошо. Остальные смотрели на них, и никто не знал, что сказать. Кевин отвернулся к окну, потому что не мог смотреть на эту сцену без странного, щемящего чувства в груди. Эндрю опустил взгляд, и его пальцы замерли на подлокотнике кресла. Мэтт вытер глаза рукавом и улыбнулся — той самой широкой, немного глуповатой, искренней улыбкой, которая появлялась у него только тогда, когда он был по-настоящему счастлив. Эбби тихо вышла из комнаты, унося с собой аптечку и взглядом намекая Дэвиду, что тому тоже следует слинять. — Нужно поесть, — сказал наконец Мэтт, нарушая тишину. — Я приготовлю что-нибудь. — Ты? — удивился Кевин, оборачиваясь. — Ты умеешь готовить? — Я умею разогревать замороженную пиццу, — признался Мэтт, и Кевин не смог сдержать лёгкую, едва заметную улыбку. — Я помогу, — сказал Эндрю, поднимаясь с кресла, и это было настолько неожиданно, что все посмотрели на него с недоверием. — Ты? — переспросил Кевин. — Я умею резать хлеб, — ответил Эндрю с таким видом, словно только что открыл всем, что он шеф-повар мишленовского уровня. Они ушли на кухню, оставив Нила и Жана одних в гостиной. Нил всё ещё сидел, прижавшись к Жану, а его голова лежала на его плече. — Жан, — сказал он тихо. — Мм? — Жан закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на него, как тяжёлое одеяло, от которого невозможно избавиться. — Не умирай, — попросил Нил. — Никогда. Ты понял? — Постараюсь, — ответил Жан, и в его голосе слышалась лёгкая, почти сонная улыбка. — Обещаю.

***

Несмотря на то что Жан пытался делать вид, будто всё нормально, рана болела ужасно — так, что хотелось выть, свернувшись калачиком на полу, и чтобы никто не видел, и чтобы никто не слышал, и чтобы эта тупая, пульсирующая боль, которая разливалась от бока по всему телу, наконец-то отпустила его. Адреналин спал и только сейчас все последствия настигли его. Страх, боль, паника — всё разом навалилось на него как снежный ком. Каждое движение давалось с трудом — поворот корпуса, глубокий вдох, даже обычная ходьба по комнате — и внутри, под слоем бинтов и мазей, что-то ныло, тянуло, напоминало о себе при каждом, даже самом незначительном, изменении позы. Но его лицо оставалось неподвижным, как каменная маска, вырезанная из старого, выветренного камня. Он не позволял себе ни гримасы боли, ни стона, ни даже слишком резкого выдоха — просто сидел на диване, укрывшись пледом, и смотрел телевизор, и пил чай, который ему приготовила Эбби, маленькими глотками, стараясь не шевелить корпусом. Нил сидел рядом, иногда поправлял плед, иногда подливал чай в кружку, иногда просто смотрел на Жана долгим, внимательным взглядом, но ничего не говорил, потому что знал — если он начнёт задавать вопросы, Жан закроется ещё сильнее. Они оба делали вид, что всё в порядке. Нил делал вид, что не замечает, как Жан морщится, когда встаёт с дивана, как его пальцы сжимают подлокотник так, что костяшки белеют, как он замирает на секунду, прежде чем сделать шаг, собираясь с силами. Жан делал вид, что не замечает, как Нил следит за каждым его движением, как его глаза темнеют от тревоги, как он подходит ближе, когда Жан идёт в ванную, готовый подхватить, если тот упадёт. Это была их странная, негласная игра — в нормальность, в спокойствие, в то, что ничего страшного не случилось, и жизнь продолжается, и всё будет хорошо. Даже когда они вернулись домой, Нил делал всё, чтобы Жан как можно меньше двигался и задевал рану. Спустя сутки к ним приехали остальные Лисы. Эллисон, узнав о произошедшем от Мэтта, который позвонил ей в тот же вечер, сказала, что они все должны собраться и поддержать Нила и Жана, а Рене согласилась, и Ники, которые услышали новости от Эллисон, тут же вызвались помочь, чем смогут. Даже Аарон, который не был на месте происшествия и узнал о случившемся только от Кевина, когда тот вернулся домой, решил приехать потому что понимал: то, что сделал Жан заслуживало уважения. Они приехали утром, когда дождь наконец-то прекратился, и серое небо начало светлеть, обещая если не солнце, то хотя бы отсутствие осадков. Эллисон держала в руках огромный букет белых лилий — она не знала, любит ли Жан цветы, но решила, что в такой ситуации они не помешают, — а Рене несла корзину с фруктами, и её лицо было максимально серьёзным. Ники прихватил с собой домашнее печенье, которое испёк сам (оно выглядело так, будто его готовили в блендере, но, наверное, было вкусным), а Аарон, не знающий что принести ему, взял с собой свой медицинский набор с витаминами и добавками, которые он собирал больше для Ваймака. Кевин, Эндрю и Мэтт приехали вместе с ними. Нил открыл дверь почти сразу — он ждал их, выглянув в окно и увидев знакомые машины, и его лицо, ещё несколько дней назад такое злое и закрытое, сейчас было просто усталым, с тёмными кругами под глазами и бледной, почти прозрачной кожей. — Заходите, — сказал он, отступая в сторону и пропуская их внутрь. — Только тихо. Он спит. — Мы ненадолго, — ответила Эллисон, проходя в прихожую и кладя букет на тумбочку. — Просто… узнать, как он. — Плохо, — честно ответил Нил, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Он не показывает, но я вижу. Каждое движение даётся с трудом. Почти не ест. Спит урывками. — Почему вы не в больнице? — спросил Аарон, хмурясь и сжимая в руках медицинскую сумку. — Рана могла воспалиться. Могла начаться инфекция. Могло… — Он не захотел, — перебил Нил, и в его голосе слышалась усталая, почти безразличная покорность. — Он слишком упёртый, но это нормально. Аарон хотел что-то сказать, но Кевин положил руку ему на плечо и покачал головой — мол, не сейчас, не лезь. Они прошли в гостиную, где на диване, укрытый пледом, действительно спал Жан — его лицо было бледным, почти белым, под глазами залегли тени, а губы были плотно сжаты, даже во сне. Он спал на боку, поджав колени к груди, и его рука лежала на боку, там, где была рана, будто он даже во сне защищал её от случайных прикосновений. — Выглядит неважно, — тихо сказал Рене, ставя корзину с фруктами на стол. — Он и неважно себя чувствует, — ответил Нил, садясь в кресло напротив и глядя на Жана с такой смесью боли и любви, что у Эллисон защипало в носу. Ники прошёлся по комнате, рассматривая фотографии на стенах — какие-то французские улочки, старые здания, Эйфелева башня, и подумал, что Жан, наверное, скучает по дому, хотя никогда об этом не говорит. — Мы не будем его будить, — сказал Кевин, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Не будем, — согласился Нил. — Он последние сутки почти не спал. Пусть отдохнёт. Они сидели в тишине — кто на стульях, кто на полу, кто у окна, — и слушали, как Жан дышит, тихо и ровно, и как где-то за стеной капает вода из крана, и как за окном начинают просыпаться птицы, и это было странно — сидеть вот так, всем вместе, в маленькой квартире человека, которого они ещё недавно считали чужим, и ждать, когда он проснётся, чтобы сказать ему спасибо. — Он спас довольно много людей, — сказал вдруг Аарон, нарушая тишину. — Я слышал из новостей, что… — Не надо, — перебил Нил, и его голос дрогнул. — Я не хочу думать о том, что было бы, если бы он не знал что будет. Все замолчали, и в этой тишине Жан открыл глаза. Он смотрел на них долго, несколько секунд, будто не понимал, где находится и почему в его гостиной собралось столько людей. Потом его взгляд прояснился, и он медленно, опираясь на руку, приподнялся на диване, и его лицо, несмотря на боль, оставалось спокойным, почти безразличным. — Вы пришли, — сказал он, и в его голосе не было удивления. — Мы пришли, — ответила Эллисон, и её голос дрожал. — Как ты? — Жив, — ответил Жан, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Как видите. — Мы принесли цветы, — сказала Рене, кивая на букет, который стоял на тумбочке. — И фрукты. И печенье. — Печенье испёк я, — с гордостью сказал Ники, и Жан посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Оно выглядит так странно, — заметил Жан, и в его голосе послышалась та самая лёгкая, почти добрая насмешка, которая появлялась у него только тогда, когда он чувствовал себя в безопасности. — Зато вкусно, — обиделся Ники, и все невольно улыбнулись — даже Эндрю, который стоял у окна и делал вид, что не слушает. — Спасибо, — сказал Жан, и эти слова были обращены ко всем сразу — к Лисам, которые приехали, несмотря на обиды, и к Нилу, который не отходил от него ни на шаг. — Ты бы поел, — сказал Мэтт, кивая на фрукты и печенье. — Силы нужны. — Я поем, — ответил Жан, и Нил, сидевший в кресле, вдруг понял, что впервые за последние сутки его плечи расслабились, а сердце перестало колотиться где-то в горле. Лисы остались до обеда — говорили о всякой ерунде, о погоде, о новостях, о том, что в городе открылась новая кофейня, где варят отличный латте, и ни разу не вспомнили о том, что случилось, даже телевизор не включали, чтобы случайно не нарваться на репортаж, коих сейчас наверно тьма тьмущая. Они просто сидели рядом, пили чай, который заварил Нил, и ели печенье, которое испёк Ники, и это было странно, и непривычно, и немного больно, но вполне удовлетворительно. Когда они уходили, Эллисон обняла Нила, и он, на удивление всех обнял её в ответ, а Рене поцеловала Жана в щёку, на что получила пристальный взгляд от Нила. Аарон вывалил почти всё содержимое своей аптечки, инструктируя Жана что и когда нужно пить, а Кевин, прежде чем выйти за дверь, задержался на пороге и сказал: — Если что-то нужно — звоните. Мы поможем. Жан кивнул, и дверь закрылась за ними, и в квартире снова стало тихо. — Они не такие плохие, — сказал Жан, глядя на закрытую дверь. — Знаю, — ответил Нил, садясь рядом и кладя голову ему на плечо. — Просто глупые. — Как и все мы, — усмехнулся Жан, и его рука, здоровая, легла на голову Нила, гладя любимые рыжие кудри. За окном поднималось солнце и небо становилось голубым — впервые за эту долгую, холодную осень.