Кайфоград

Следующий день выдался таким же суматошным, как и все предыдущие. Олимпийская деревня постепенно пустела — некоторые спортсмены разъезжались, провожали друг друга, обменивались значками и номерами телефонов. Но для обслуживающего персонала работы только прибавилось. Лада встала затемно, натянула свою любимую чёрную футболку, штаны, обувь — и пошла. Спать хотелось зверски, но адреналин, смешанный с кофе из автомата, делал своё дело. С утра она помогала разбирать инвентарь в ледовом дворце. Вместе с другими рабочими они сворачивали кабели, упаковывали микрофоны, собирали в коробки бейджи и карточки доступа. Лада таскала тяжёлые ящики, подписывала коробки, считала, проверяла по спискам. Никто не смотрел на неё как на девушку — смотрели как на рабочую единицу. И это устраивало её больше всего. Потом был обед — быстрый, на ходу, за общим столом для персонала. Лада сидела за угловым столиком, ковыряла вилкой безвкусную пасту, листала телефон. Илья написал: «Держишься?».

«Еле»

«Вечером тебя ждёт кое-что получше» Она не стала спрашивать — не было сил ни на что, кроме как допить кофе и побрести дальше. После обеда её отправили на склад — разбирать коробки с сувениркой. Футболки, кружки, брелоки, магниты. Всё это нужно было пересчитать, отсортировать, упаковать обратно и подписать. Лада работала как робот — механически, не думая. В голове шумело от усталости, но руки делали своё дело. Кто-то из девочек включил музыку — старую, громкую. Лада подпевала, сама не замечая. Олимпиада по фигурному катанию окончилась. Лёд опустел, трибуны стихли, софиты погасли — главное шоу завершилось. В олимпийской деревне стало заметно тише. Кто-то уехал сразу после показательных, кто-то ещё оставался, но фигуристов среди них было немного. Илья, Миша, Пётр, Алиса Эмбер и еще пару ребят задержались — кто ради встреч, кто ради прощания, кто просто потому, что билеты были на последний день. Но их время почти истекло. Лада это чувствовала. Каждый её рабочий день теперь был на счёт. Она разбирала коробки, подписывала бумаги, помогала упаковывать то, что ещё вчера было частью большого праздника. В коридорах становилось всё пустыннее, эхо шагов — громче, а взгляд всё чаще уходил в телефон, где горело его последнее сообщение: «Вечером тебя ждёт кое-что получше». Она не спрашивала, что именно. Не потому, что не хотела знать — просто слишком устала, чтобы строить догадки. Она просто ждала. Среди ящиков с сувениркой, бесконечных отчётов и случайных разговоров с ребятами, которые ещё не уехали. Миша с Петром обсуждали технику прыжков, Алиса показывала Эмбер свои любимые треки, а Лада молча работала, изредка поглядывая на часы. Другие дисциплины ещё продолжались. Где-то на аренах разыгрывались медали в хоккее, шорт-треке, кёрлинге. Но фигурное катание осталось в прошлом. Для кого-то — триумфальном, для кого-то — горько, для Лады — странном, переломном. Она приехала сюда одной, а уезжала — другой. Влюблённой. Уставшей. Счастливой. И немного напуганной тем, что будет дальше. Она стояла у окна в конце пустого коридора, когда солнце начало садиться за миланскими крышами. Оранжевый свет разливался по полу, и усталость наконец-то взяла своё — тёплая, тягучая, почти приятная. Где-то вдалеке всё ещё гудела жизнь, но здесь, в этом коридоре, в этой тишине, время будто остановилось. Внутри разгорелось что-то родное. Хотя казалось бы — другая страна, другие люди, другой язык за окнами. Но солнце светило здесь точно так же как и везде, как в Питере, как в родном городе. Те же лучи, тот же золотистый оттенок, та же нежность, с которой оно касалось лица, обещая, что завтра наступит новый день. И может, не такой тяжёлый, как сегодня. Или такой же — но уже неважно. Лада смотрела на закат и чувствовала, как внутри разливается спокойствие. Не то, которое приходит после долгого сна или хорошей новости, а то, которое рождается из принятия. Она приняла этот день. Приняла усталость, приняла свою работу, приняла то, что она — здесь, в этом коридоре, в этом городе, в этой жизни, которая на секунду стала её. И пусть завтра всё изменится. Но этот момент — золотой, тёплый, полный тишины и покоя — останется с ней навсегда. Как напоминание о том, что даже в самом хаотичном мире можно найти свой маленький островок. В душе закололо. Странное, щемящее чувство, похожее на ностальгию. Лада вспомнила своё детство — такие же закатные лучи пробивались сквозь листву старого тополя во дворе их панельной пятиэтажки. Она маленькая, бегает по асфальту, на котором мелом нарисованы классики, с друзьями — теми, кого уже и не вспомнить по именам. Они играли в догонялки, в казаки-разбойники, в салочки, пока мамы не начинали кричать из окон: «Лада, домой!». Она всегда пыталась вытянуть последние минуты. Ну ещё пять минут, ну ещё один кон, ну пожалуйста! Потому что игра только началась. Потому что не хотелось уходить в душную квартиру, делать уроки, слушать, как взрослые ссорятся на кухне. Потому что на улице было хорошо. Свободно. Сейчас она чувствовала то же самое. Тот же детский страх, что сейчас скажут «иди домой», и всё закончится. А она не наигралась. Не успела. Не насытилась этим солнцем, этим покоем, этим теплом, которое исходило от человека, который только что написал ей. Она с улыбкой взглянула на экран телефона. Короткое сообщение от Ильи: «Жду. Не опаздывай». И пошла к себе в номер. Надо собираться. Нарядов у нее было не так много — она вообще редко заморачивалась по поводу одежды, предпочитая удобство и привычный андеграундный стиль. Чёрный, серый, иногда белый — но это редко. Сейчас она стояла перед маленьким зеркалом в своей комнате, перебирая вещи, и отчаянно не понимала, что надеть. Не потому, что нечего было, а потому, что не знала, куда они едут. Илья хранил интригу. «А похуй» — решила Лада, отбрасывая сомнения. Она не будет ломать голову над тем, что надеть, не будет притворяться кем-то другим. Они уже прошли этот этап — когда она пыталась быть милой, старалась соответствовать чьим-то ожиданиям. Хватит. Она выбрала чёрные джинсы — любимые, с потёртостями на коленях, которые помнили не один её питерский загул. Свободные, удобные, свои. А наверх — красный кружевной топ. Не слишком откровенный, но с намёком. Ну, чтобы не выглядеть полным ничтожеством, если он вдруг решит потащить её в какое-нибудь приличное заведение. Не то чтобы она рассчитывала на ресторан с белыми скатертями — скорее наоборот, — но лучше быть готовой ко всему. Она посмотрела на себя в зеркало. Чёрные джинсы, красный кружевной топ, сверху — знакомая чёрная кожаная куртка, потёртая, но любимая. На ногах — ботинки на небольшом каблуке, не те дурацкие туфли, в которых она натирала ноги на банкете, а свои, удобные, разношенные. Волосы распущены, макияж — стрелки с уголками глаз и тушь, ничего лишнего. Никаких «мешочков под глазами», никакой кукольной невинности. Только её острые, дерзкие стрелки. Лада усмехнулась своему отражению, поправила край топа, который так и норовил обнажить чуть больше, чем хотелось бы, и покачала головой. — Вот он, наряд девушки фигуриста, — сказала она себе с иронией. — Который весь из себя белый и пушистый. Она представила рядом с собой Илью — светлого, в его вечных худи и удобных штанах, такого домашнего, тёплого. И их контраст — её чёрное, его белый, её кожаная куртка, его мягкая толстовка. Они смотрелись как огонь и лёд, как день и ночь. Но почему-то именно этот контраст работал. Притягивал. Заставлял людей оборачиваться. — Ну и плевать, — сказала она себе и вышла из комнаты. Она шла по коридору, и ботинки не натирали, идти было легко, почти невесомо. Внутри всё кипело — от предвкушения, от лёгкого страха, от того, что она снова чувствует себя собой. Не «девочкой-девочкой», не «милой», не той, кого хотят видеть другие. А собой — дерзкой, колючей, с красным топом и чёрной кожей. Лада вышла на улицу, глубоко вдохнула вечерний воздух и прошлась до забора, за которым уже виднелись силуэты машин. Внутри всё ещё колыхалось то самое детское волнение — смесь предвкушения и лёгкого страха. Она поправила куртку, одёрнула край красного топа и ускорила шаг. И тут она увидела её. Машину. Белую, дорогую, с такими плавными линиями кузова, что даже она, не разбирающаяся в автомобилях, поняла — эта штука стоит как крыло самолёта. Или больше. Лада остановилась, присвистнула про себя и достала телефон, сверяя номер, который скинул Илья. Тот самый. Она не поверила сначала — показалось, что ошиблась, что такой транспорт не может ждать её. Но номер совпадал. Цифра к цифре. — Ну нихуя себе, Малинин, — прошептала она себе под нос, пряча телефон в карман джинсов. Она подошла ближе. Белый блестящий бок сверкнул в свете фонарей, дверь бесшумно открылась — водитель, пожилой мужчина в строгом костюме, вышел, вежливо улыбнулся и жестом пригласил её внутрь. Лада кивнула, стараясь сохранять невозмутимость, хотя внутри всё трепетало. Она села на заднее сиденье — кожа белая, мягкая, пахнет чем-то дорогим, неуловимым. Лада ехала с водителем в полной тишине и полном непонимании, куда её везут. Белая машина бесшумно скользила по ночным улицам Милана, водитель не произносил ни слова — только изредка поглядывал в зеркало заднего вида, вежливо улыбаясь. Лада сидела на заднем сиденье, сжимая в руках телефон, и чувствовала, как внутри нарастает странное напряжение. Не страх — скорее предвкушение. Она не знала, чего ждать. Ресторан? Крыша с видом на город? Она уже успела пожалеть, что так оделась. Чёрные джинсы, красный топ, кожаная куртка — может, слишком дерзко? Может, он повезёт её в какое-нибудь пафосное место, где такие, как она, чувствуют себя белыми воронами? Лада одёрнула край топа, поправила воротник куртки и вздохнула. Но внутри всё равно кольнуло сомнение. Она разблокировала телефон и написала Илье короткое сообщение: «Уже еду». Тот лишь отправил скобочку. Всего одна скобочка. Но от этой скобочки на душе стало теплее. Лада усмехнулась, убрала телефон в карман джинсов и снова уставилась в окно. Город проплывал мимо — витрины дорогих магазинов, уютные кафе с мягким светом, старые здания, которые помнили не одно поколение влюблённых. Она смотрела на всё это и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она сидела в своей однушке, курила в форточку и слушала, как соседка ругается с парнем по телефону. А теперь едет в белой иномарке по вечернему Милану к парню, который вскружил ей голову. Лада откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и выдохнула. Хватит париться. Что будет — то будет. Она не из тех, кто боится неизвестности. Она из тех, кто идёт в неё с разбегу. Даже если придётся больно упасть. Даже если потом долго залечивать ушибы. Машина свернула в какой-то переулок, плавно затормозила. Лада открыла глаза, посмотрела в окно — и сердце пропустило удар. За стеклом был не ресторан и не крыша. За стеклом был он. Илья стоял у высокого старого здания, в свете фонарей, с той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Водитель вышел, открыл дверь. — Приехали, — сказал он. Лада вышла из машины, и мир сузился до одного человека. Он встретил её молча. Не сказал ни слова — только взял за руку и повёл за собой. Лада не сопротивлялась. Её пальцы сами сплелись с его, и она шла — туда, куда он вёл, не задавая вопросов, не требуя объяснений. Внутри всё замерло в ожидании. Был только вечер. Тот самый, который пахнет озоном и обещаниями. Милан постепенно погружался в сумерки — фонари ещё не зажглись, но окна домов уже начинали светиться тёплым, жёлтым светом. Лада стояла на обочине, сжимая в руках телефон, и смотрела на белую машину, которая плавно отъехала в сторону, оставляя её одну перед высоким старым зданием. Она не знала, куда приехала. Не знала, что её ждёт. Знала только, что внутри всё трепещет — не от страха, а от предвкушения. Что-то должно было случиться. Что-то, что изменит этот вечер. Или не изменит. Но она была готова. Илья подвёл её к входной двери — массивной, деревянной, с бронзовыми ручками. Он открыл дверь, пропуская Ладу вперёд. За ней была лестница — широкая, с коваными перилами, уходящая куда-то вверх. Тёмная, старинная, пахнущая пылью и временем. Лада сделала глубокий вдох и начала подниматься. Каждый шаг отдавался эхом в пустом подъезде, ботинки цокали по каменным ступеням, и этот звук казался ей единственным в целом мире. Илья шёл следом — не обгонял, не торопил. Просто был рядом. Они поднялись на последний этаж. Илья толкнул ещё одну дверь — тяжёлую, металлическую, которая поддалась с лёгким скрипом. И они оказались на крыше. Вечерний Милан лежал перед Ладой как на ладони. Тысячи огней, крыши, шпили, далёкие силуэты соборов. Небо ещё хранило остатки заката — багряные, золотые полосы на горизонте, которые медленно таяли, уступая место темноте. Где-то вдалеке мигали огни самолётов, и ветер, мягкий, почти тёплый, играл с её волосами. Лада замерла. Смотрела на этот город, который стал для неё чем-то большим, чем просто точка на карте. Город, где она встретила его. Город, где она влюбилась. Город, который она запомнит навсегда, даже если больше никогда сюда не вернётся. Илья стоял рядом, не отпуская её руки. Молчал. Ждал. Потому что знал — слова сейчас не нужны. Нужно только это — минута тишины, минута покоя, минута, когда они вдвоём и весь мир замер вместе с ними. — Ого, — выдохнула Лада, и это «ого» вместило в себя всё — и удивление, и восторг, и лёгкое недоверие к происходящему. Она стояла на краю крыши, вцепившись в кованые перила, и не могла оторвать взгляд от открывшейся панорамы. Здание, на которое они поднялись, оказалось старинной башней — не самой высокой в Милане, но с такой удачной точкой обзора, что город был виден как на ладони. Когда-то здесь была пожарная каланча, потом долгие годы здание пустовало, а недавно его отреставрировали и превратили в скрытое от туристов место. Илья узнал о нём от одного из местных организаторов — тот посоветовал, как лучше всего провести вечер, если хочешь удивить девушку. На крыше было почти пусто — только маленький столик, два плетёных кресла, пара свечей в стеклянных фонариках и большой бинокль на штативе для наблюдения за звёздами. Илья, видимо, договорился с кем-то о приватности — вокруг не было ни души. Только они, вечерний Милан и тишина, которую нарушал лишь лёгкий ветер. — Откуда ты узнал об этом месте? — спросила Лада, всё ещё оглядываясь по сторонам. — Секрет фирмы, — усмехнулся Илья, подходя к столику и начиная возиться с бутылкой вина. Он открыл её — пробка выскочила с мягким хлопком, и аромат тёплого фруктового вина смешался с вечерним воздухом. Разлил по бокалам, один протянул Ладе. Она взяла, не отрывая взгляда от него. В свете свечей он выглядел иначе — не «звездой фигурного катания», а просто парнем, который хотел сделать ей приятно. — За что пьём? — спросила Лада, чуть приподняв бокал. — За нас, — ответил Илья. — За то, что мы есть. И за то, что будет. Они чокнулись, негромко звякнув стеклом. Лада сделала глоток — вино оказалось сладковатым, лёгким, таким, от которого не пьянеют, а просто становится теплее. Она снова повернулась к городу, рассматривая огни, которые зажигались один за другим. Илья подошёл сзади, обнял, положил подбородок ей на плечо. — Нравится? — спросил он тихо. — Очень, — ответила она, прикрывая глаза. — Даже материться здесь не хочется. Лада произнесла это с такой искренней, почти детской улыбкой, что Илья на секунду забыл, как дышать. Она стояла на краю крыши, в свете свечей и первых ночных огней — чёрная куртка, красный топ, растрёпанные волосы, и этот невероятный, умиротворённый взгляд, который он видел впервые. Ему показалось, что он сейчас увидит, как она растает, как снег на солнце, и испугался. Но она не растаяла. Она просто была счастлива. По-настоящему. Без своей вечной защиты, без колючек, без фальши. Илья лишь усмехнулся — тихо, краешком губ, и сказал: — Значит, всё сделал правильно. Он подошёл ближе, встал рядом, тоже глядя на город, но краем глаза всё равно смотрел на неё. На то, как ветер играет с её волосами, как огни отражаются в её глазах, как она легко, почти невесомо улыбается. И думал о том, что этот вечер — лучший в его жизни. Не потому, что он организовал что-то грандиозное. А потому, что она здесь. И ей хорошо. — Ты не пожалела, что пришла? — спросил он, хотя ответ знал. — Нет, — ответила Лада, не отрывая взгляда от заката. — Но если ты сейчас скажешь что-то пафосное про звёзды и вечность, я тебя с этой крыши скину. Илья рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. — Обещаю, ничего пафосного, — сказал он, удерживая её взгляд. — Только факты: ты самая прекрасная девушка в этом грёбаном мире. Лада покраснела — даже в темноте было заметно, как её щёки заливает румянец, и толкнула его плечом. — Тоже мне, романтик, — буркнула она, но в голосе не было злости. Только тепло. Только то самое чувство, когда внутри разливается что-то тягучее, сладкое, от чего хочется одновременно смеяться и плакать. Илья не ответил. Просто улыбнулся, взял её за руку и повёл к маленькому столику, где в стеклянных фонариках догорали свечи. Он разлил остатки вина по бокалам, пододвинул кресло. Илья помог ей сесть в одно из плетёных кресел — мягкое, удобное, с подушками, которые пахли солнцем и пылью. Лада устроилась с ногами, обхватила бокал пальцами и уставилась на город. Илья сел напротив. Волосы растрепал ветер, стрелки на глазах чуть смазались, но она всё равно была красивой. Не той кукольной красотой, которую показывают по телевизору, а настоящей — живой, уставшей, своей. — Расскажи что-нибудь, — попросила Лада, отпивая вино. — О чём? — О чём хочешь. О себе. О своей жизни. О том, как ты со мной оказался. Илья задумался. Крутил бокал в руках, смотрел, как свет свечей отражается в тёмной глубине вина. Потом начал говорить — не спеша, будто перебирал старые фотографии. Про свой первый прыжок, про то, как упал и разбил нос, но встал и пошёл дальше, потому что отец сказал: «Ты мужчина или кто?». Про маму, которая плакала на трибунах, но никогда не просила бросить. Про то, как тренировки съедали годы, как он не видел друзей, не гулял, не влюблялся. — Но когда впервые увидел тебя, — Илья сделал паузу, и в его голосе появилась та самая уязвимость, которую он так редко кому показывал, — я понял, что оказывается, я умею влюбляться. Лада замерла. Бокал застыл в её руке, и она смотрела на него не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё сжалось — от неожиданности, от того, как он это сказал. Просто. Спокойно. Как будто говорил о погоде. — Прям с первого взгляда что ли? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но у неё не получилось. Илья улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку. Вспомнил, как тот же самый вопрос задал ему Петя. — Да, — сказал он. — С первого взгляда. Лада опустила бокал на столик между ними — аккуратно, чтобы не звякнуть. Подалась вперёд, положила локти на колени, сцепила пальцы. Её глаза — эти зелёные, острые, всегда готовые к атаке — сейчас смотрели на него без защиты. Мягко. Почти детски. — И чему я тебя ещё научила? — спросила она с лёгкой усмешкой, но в голосе дрожала нотка любопытства. — Не бояться быть собой, — ответил он, не раздумывая. — И что материться — это не так страшно, как думают мои тренеры. Она рассмеялась — громко, свободно, запрокинув голову. Смех разнёсся над крышей, канул в огнях города, растворился в ночи. Илья смотрел на неё — на её открытое горло, на разметавшиеся волосы, на эту улыбку, которая делала её не «дерзкой волонтёркой», а просто девушкой. Счастливой. Живой. — Покажи мне звёзды, — попросила она, кивая на бинокль на штативе. Илья встал, поправил фокус. Подошёл к биноклю, настроил резкость — сначала под себя, потом под её зрение. Встал рядом и помог ей подойти к окулярам, положил руку на плечо, направляя. Лада прильнула к оптике — сначала недоверчиво, потом замерла. — Ого, — выдохнула она. — Что видишь? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Не знаю, — честно ответила она. — Какие-то точки. Но они... живые, что ли. Мерцают. Он улыбнулся, хотя она его не видела. — Это не просто точки. Это звёзды. Миллиарды лет они шлют нам свет. А мы смотрим и не верим, что они настоящие. Бинокль показывал размытые пятна — новая оптика, непривычная. Но Ладе казалось, что она видит всё. Вселенную. Бесконечность. И себя — маленькую точку на этой Земле, которая почему-то оказалась здесь, на крыше, в ночном Милане, рядом с человеком, который сказал: «С первого взгляда». — Покажи мне что-нибудь конкретное, — попросила она, не отрываясь от окуляров. Он приблизился почти вплотную. Теперь они делили одно дыхание — и бинокль, и этот момент. — Смотри выше, — сказал он, осторожно поворачивая объектив. — Видишь яркую звезду? — Ну, допустим. — Это Полярная. По ней ориентируются путешественники. И космонавты. Она всегда на одном месте. Он замолчал на секунду, разглядывая её профиль — острые скулы, чуть приоткрытые губы, глаза, которые смотрели куда-то вверх, в бесконечность. И в голову пришёл вопрос, может быть, странный, неуместный, но он почему-то показался ему важным. — А ты хотела быть космонавтом? — спросил Илья, заметив, как её глаза загорелись, когда он рассказывал про звёзды. — Ты так смотрела на небо, будто собиралась туда взлететь. Лада усмехнулась, но усмешка вышла не колючей, а какой-то тёплой, почти ностальгической. Она отошла к креслу, сжала бокал с остатками вина и уставилась куда-то вверх, где над крышами Милана раскинулось бескрайнее небо. — Хотела, — призналась она. — В детстве. После того, как нам в школе рассказали про Гагарина. Ну, знаешь, первый полёт, «Поехали!», этот его «Вижу Землю... какая красивая». Я тогда сидела и думала: вот это да. Человек просто взял и полетел. Никто до него такого не делал. А он сделал. Она замолчала на секунду, будто переживала заново тот момент. Маленькая Лада, с косичками, сидит за партой и слушает учительницу, которая рассказывает о великом подвиге. И внутри у неё что-то щёлкает. Какая-то пружина. Какое-то желание — не просто смотреть на небо, а быть там, среди этих звёзд. — Я даже плакала, — продолжила она тише. — Не при всех, конечно. Дома, в подушку. Представляла, что я — космонавт. Что лечу в ракете, смотрю в иллюминатор, и там — Земля. Маленькая, голубая, вся моя. — И что случилось? — спросил Илья. — Почему не стала? Лада пожала плечами, сделала глоток вина. — Выросла, наверное. Узнала, что туда берут не всех. Что нужно здоровье, мозги, связи, деньги. А у меня — ни того, ни другого, ни третьего. Так и осталась на Земле. Она усмехнулась — уже привычной, колючей усмешкой, но в глазах всё ещё горел тот детский огонёк. — Но знаешь, когда я смотрю на звёзды, я всё равно чувствую себя маленькой. И в этом есть что-то правильное. Что бы ни случилось, они всегда будут там. А мы — здесь. Внизу. И это нормально. Илья молчал, смотрел на неё — на её профиль на фоне тёмного неба, на её улыбку, в которой не было защиты, и думал: «Какая же ты разная. И каждая твоя грань — красивая». — А ты знаешь, — Лада вдруг оживилась и повернулась к Илье. В её глазах загорелся тот самый азарт, который он видел, когда она спорила с ним в первый день знакомства. — Я ведь не просто так про космос рассказываю. Я даже книжки читала. Ну, в детстве. После Гагарина. — И что ты узнала? — спросил Илья, устраиваясь поудобнее в кресле и понимая, что сейчас начнётся что-то интересное. Лада села напротив, поджала ноги, обхватила бокал с остатками вина. Её лицо стало серьёзным, почти профессорским. — Ну, во-первых, есть чёрные дыры. Это места, где гравитация такая сильная, что даже свет не может вырваться, — она произнесла это так, будто рассказывала страшную сказку, но с таким восторгом, что Илья невольно улыбнулся. — Представляешь? Свет, который летит миллиарды лет, просто берёт и пропадает. Как будто его съели. И никто не знает, что там внутри. За горизонтом событий. — А ты бы хотела узнать? — спросил он. — Конечно, — она пожала плечами. — Но для этого нужно туда попасть. А оттуда не возвращаются. Так что, пожалуй, воздержусь. Она сделала глоток вина, пафосно подняла палец, как учительница у доски. — И ещё был один чувак. Циолковский. Слышал про такого? — Кажется, да, — кивнул Илья. — Русский учёный? — Не просто учёный, — поправила Лада, и в её голосе зазвучала гордость. — Он придумал, как ракеты в космос запускать. Раньше никто не верил, что это возможно. Все смеялись. А он взял и доказал — математикой, расчётами. Сказал: «Земля — колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели». Она замолчала, глядя в темноту. — Я запомнила эту фразу на всю жизнь. Знаешь, почему? — Почему? — спросил Илья, затаив дыхание. — Потому что я всю жизнь чувствую себя как в этой колыбели. Или в клетке, — она провела пальцем по краю бокала. — Сибирь, учёба, работа — всё одно и то же. А хочется — в космос. Или хотя бы просто вырваться. Она посмотрела на него. В её глазах не было жалости к себе — только лёгкая грусть и этот вечный, несгибаемый стержень. — А потом я поехала сюда, — продолжила она. — В Италию. На Олимпиаду. И поняла, что Циолковский был прав. Нельзя вечно сидеть на месте. Иногда нужно просто взять и полететь. Даже если никто не верит. Илья молчал. Смотрел на неё — на её профиль на фоне ночного неба, на её тёмные волосы, которые ветер растрепал, на её руки, сжимающие бокал. И думал о том, что эта девушка — самая удивительная из всех, кого он встречал. Не потому, что она умная, красивая или смелая. А потому что она — настоящая. — Ты бы точно справилась, — сказал он. — Будь ты космонавтом. Или кем угодно. — Откуда ты знаешь? — спросила Лада, чуть склонив голову набок. — Потому что ты — Лада Клюква, — ответил он. — И ты никогда не сдаёшься. Она хотела съязвить, но передумала. Вместо этого поставила пустой бокал на столик, потянулась к нему и поцеловала — легко, почти невесомо. В этом поцелуе было спасибо. И надежда. И что-то ещё, что они оба боялись называть вслух. Но знали — это есть. Они ещё долго разговаривали. Вино давно закончилось, свечи догорели почти до самого основания, а они всё сидели в плетёных креслах, укутанные в ночную прохладу. Город внизу постепенно затихал — огни гасли, машины исчезали с улиц, и только где-то далеко ещё слышались шаги запоздалых прохожих. Но здесь, на крыше, время будто остановилось. — Расскажи что-нибудь, — попросила Лада, глядя на него поверх маленького столика. — Что-то, что ты никому не рассказывал. — Серьёзно? — удивился Илья. — А ты боишься? — Нет, — он усмехнулся. — Просто... не знаю, с чего начать. — Начни с того, что ты боишься, — сказала она. — Самое страшное. Илья задумался. Крутил в руках пустой бокал, смотрел куда-то в сторону, где за горизонтом спал его дом, его Америка, его жизнь. — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что всё это было зря, — сказал он тихо. — Тренировки, соревнования, медали... что я потратил годы, а счастья так и не нашёл. — А сейчас нашёл? — спросила Лада. Он посмотрел на неё. Долго. Так, что она почти пожалела о своём вопросе. — Кажется, да, — ответил он. — С тобой — нашёл. Она хотела съязвить, сказать что-то вроде «не пались, романтик», но передумала. Вместо этого кивнула, давая ему понять — продолжай. — А ты? — спросил он. — Чего боишься ты? Лада вздохнула, зарылась пальцами в край куртки, которая всё ещё была на ней, и уставилась в тёмное небо. — Я боюсь, что снова потеряю себя. Когда вернусь в Питер, когда всё это закончится... что я снова стану той Ладой. Которая сидит в своей однушке, курит в форточку и слушает мёртвых певцов. Илья нахмурился, но не перебил. Он знал: сейчас не время для его слов. Сейчас время — для её. — Знаешь, у меня есть плейлист, — продолжила она, чуть усмехнувшись. — Там только те, кто уже не поёт. Курт Кобейн, Лил Пип, Честер Беннингтон... Я слушаю их, когда мне плохо. Когда кажется, что всё бессмысленно. Они знали боль, понимаешь? Они пели о том, что я чувствую, но не могу сказать. Она замолчала. Ветер трепал её волосы, и она не убирала их, не поправляла — просто сидела и смотрела в одну точку. — Я боюсь, что, когда я вернусь, эти голоса снова станут громче, чем его голос, — кивнула она в сторону Ильи. — Что я забуду, как здесь было. Как ты смотрел на меня, как смеялся, как называл Приорой. — Забудешь? — переспросил он. — Не хочу, — покачала она головой. — Но привычка — страшная сила. Привычка быть одной. Привычка никому не верить. Привычка слушать мёртвых, потому что они не предадут. Илья слушал. И внутри него что-то сжималось — от этих слов, от этой боли, которую она так долго носила в себе. Он хотел сказать, что всё будет хорошо, что она не одна, что он всегда будет рядом. Но понимал — обещать сейчас глупо. Расстояние, время, жизнь — всё это может разлучить их. Но он хотел попробовать. Очень хотел. — А живых ты слушаешь? — спросил он вместо этого. — Редко, — призналась Лада. — Они слишком... счастливые. Слишком громкие. Я не всегда понимаю, о чём они. Нависла тишина. Илья смотрел на Клюкву. Он не мог представить, что у неё в голове — этот тёмный, запутанный лабиринт из страхов, боли и мёртвых голосов. У него своя ноша, у неё своя. Они оба несли её молча, и только сейчас, на этой крыше, в этом полумраке, она начала открывать карты. — Но скорее всего, больше всего я люблю Альберта Каббу, — продолжила Лада, и её голос стал мягче, почти шёпотом. — Синдром восьмиклассника. Ну, ты таких не знаешь. Наш, кстати, питерский. Она замолчала, будто собиралась с духом, чтобы говорить о ком-то действительно важном. — У него есть песня «Больно и грустно», — сказала она, и в её глазах появился тот самый свет, который бывает только у фанатов, влюблённых в музыку до самой глубины. — Там простые слова, но они режут. Про то, как больно просыпаться, когда не ждёшь ничего хорошего. Про то, как грустно становится, когда понимаешь, что счастье — это не про тебя. Илья слушал. Ему было больно от того, что она знает эти строки наизусть. — «В этом празднике жизни мне нет места», — тихо сказала Лада, глядя куда-то в темноту, за которой спал Милан. — «Порой мне кажется, что я сумасшедший. В чёрной одежде даже летом.» Она говорила эти строки, и Илья слушал, не перебивая. Ему казалось, что она читает не песню — она читает свою душу. Ту, которую прятала за колкостями и вечной усмешкой. Илья слушал не дыша. Впервые он слышал её такой — не колючей, не злой, не защищающейся на каждом слове. А настоящей. Уставшей. Открытой. Она провела рукой по волосам и продолжила: — Я вспомнила эту строчку на банкете, — сказала она, усмехнувшись краем губ. — Когда стояла в этой дурацкой юбке, с подносом в руках, а вокруг все смеялись, танцевали, обнимались. Я смотрела на них и думала: «В этом празднике жизни мне нет места». Она замолчала, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Илья смотрел на неё и узнавал себя. Несмотря на все их различия, несмотря на разный мир, разные страны, разные жизни — он узнавал себя в этих строчках. В этом чувстве, когда ты в центре внимания, но чувствуешь себя чужим. Когда на тебя смотрят тысячи глаз, а ты всё равно один. Они сидели на крыше, держась за руки, и ветер трепал их волосы — её тёмные, его светлые. А город внизу жил своей ночной жизнью, не подозревая, что где-то наверху двое признаются в своих самых страшных секретах. И в этих секретах не было ничего постыдного. Была только боль. Но теперь она была общей. И от этого чуть легче. Лада сидела в плетёном кресле, поджав ноги, и лениво покачивала пустой бокал, в котором уже давно не было ни капли. Илья сидел напротив, смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, от которого хочется делать глупости. Время потеряло смысл — может, прошёл час, а может, целая вечность. — Ладно, пошли, — Илья встал и протянул ей руку. — Пошли, — Лада приняла его жест, поднялась, чуть покачнулась, но он подхватил её за локоть, не давая упасть. Илья лишь посмотрел на неё и улыбнулся. — Ты хотя бы спросила для приличия куда? — он приподнял бровь. — Обратно, не? — она зевнула, прикрывая рот ладошкой. Илья улыбнулся и лишь легко качнул головой. — Нет, конечно. Она подняла на него глаза — мутные, сонные, но всё ещё насмешливые, всё ещё свои. В них не было страха или недоверия — только любопытство и лёгкое, пьяное удивление. — Ты чего задумал, Малинин? — Погнали, увидишь. — Веди, — сказала она небрежно, будто соглашалась на прогулку до соседнего магазина, а не в ночной Милан, где они могли потеряться, попасть под дождь или вообще никогда не вернуться. Они спустились с крыши. Лестница, которая показалась бесконечной, когда они поднимались, теперь пролетела за минуту — ступеньки, перила, запах пыли и старого дерева. Где-то на втором этаже скрипнула дверь, кто-то кашлянул, но они уже вылетели на улицу, смеясь, как дети, сбежавшие с урока. На улице было прохладно, но уже не так, как наверху — ветер стих, город замер в ожидании рассвета. Лада накинула капюшон его худи, хотя он висел на ней и так, как мешок — огромный, серый, с длинными рукавами, которые она завернула несколько раз. Илья посмотрел на неё и покачал головой. — Ты похожа на панду, — сказал он. — Сама ты панда, — огрызнулась она, но капюшон не сняла. Наоборот, затянула шнурки так, что наружу торчал только кончик её носа. Они пошли не в сторону олимпийской деревни — он повёл её дальше, в ту часть города, которая была скрыта от туристов, где не было витрин и вывесок на английском. Только старые дома, облупившаяся штукатурка, кованые решётки на окнах и тишина — такая плотная, что слышно было, как где-то капает вода из сломанной трубы. Лада не спрашивала куда. Ей было всё равно. Важно было только то, что он рядом, держит за руку, ведёт куда-то и иногда что-то рассказывает — про дома, про улочки, про то, как, наверное, здесь пахнет утром, когда пекут хлеб. — Ты когда-нибудь вернёшься сюда? — спросила она, разглядывая вывеску какой-то закрытой пекарни. — С тобой — да, — ответил он. — А без? — Зачем без? Она не нашла что ответить. Просто сжала его руку крепче и ускорила шаг, чтобы идти в ногу. Они свернули в какой-то переулок, потом в другой. Лада уже перестала ориентироваться — улицы мелькали, огни расплывались, а каблуки её ботинок, хоть и не такие дурацкие, как на банкете, всё равно начинали натирать. Она сначала терпела, потом начала прихрамывать. — У тебя ноги не болят? — спросила она, отвлекаясь от своих мыслей. — А ты проверь, — усмехнулся он и остановился. Она остановилась тоже, наклонилась, потрогала его икры через джинсы. — Твёрдые, — сказала она, пощупав мышцы. — Как камень. — Спортсмен, — пожал он плечами, хотя в его голосе слышалась гордость. — Понятно, — она выпрямилась и поправила его дурацкий капюшон, который съехал набок. Он посмотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на сбившийся макияж, на эту вечную, ничем не смываемую усмешку. И подумал, что ни за что на свете не променял бы этот момент ни на одну медаль, ни на один титул, ни на одну победу. Потому что победа — это секунда. А это — целая жизнь. Их жизнь. — Пошли, — сказал он и потянул её дальше. — Куда? — К морю, — ответил он мечтательно. — Точнее, к озеру. Я слышал, там классно. — Ты серьёзно? — А ты против? Лада посмотрела на часы — половина второго ночи. — Мне завтра на работу, ну точнее уже сегодня — напомнила она, хотя голос звучал неуверенно. — Нууу, плевать? — он приподнял бровь, улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Лада посмотрела на его глаза. Те самые, от которых невозможно оторваться. Тёмные, глубокие, с искрами, которые зажигались, когда он смотрел на неё. И приняла то, что лучше уж поспит поменьше, нежели упустит лишнюю минуту рядом с ним. Потому что этот вечер, эта ночь, этот город — всё было слишком правильным, чтобы испытывать судьбу. — Ладно, уговорил, — она махнула рукой и снова вцепилась в его ладонь. Они шли медленно, иногда останавливались, чтобы поцеловаться — пьяно, неловко, счастливо. Целовались под фонарями, в арках, на перекрёстках, где не было ни души. Иногда — чтобы просто перевести дыхание, потому что смех мешал идти. Лада рассказывала про Дашу, про их походы в бары, про то, как однажды они устроили драку с какими-то парнями, которые пристали к ним. Илья смеялся, не веря. — Ты могла ударить человека? — спросил он, когда она показала ему шрам. — А ты сомневаешься? — она задрала рукав показала небольшой шрам на предплечье. — Это от бутылки. Разбила, когда заступалась. За Дашу. — И что потом? — спросил он, трогая пальцем белую полоску. — Потом мы побежали, — она усмехнулась. — Быстро так. Прямо по проезжей части. Он ввел её по тем местам, где заканчивались туристические тропы и начинался настоящий, живой Милан. Узкие улочные переулки, выложенные брусчаткой, дворы-колодцы, где в тени старых стен днём прячутся от солнца местные жители, а по ночам — только тишина и редкие коты, которые провожают их своими светящимися глазами. Лада шла за ним, не спрашивая, куда и зачем. Ей было всё равно. Он вёл её через арки, мимо закрытых ставней, мимо дверей, за которыми спали люди, не подозревая, что где-то снаружи двое пьяных идиотов открывают для себя их город. — Ты хоть знаешь, куда мы идём? — спросила она, когда они свернули в очередной переулок, такой узкий, что можно было коснуться обеих стен одновременно. — Примерно, — ответил Илья, не оборачиваясь. — Примерно — это не точно. — А тебе не всё равно? — он обернулся, в его глазах горели звезды. Она задумалась на секунду, потом усмехнулась. — Вообще-то да. Веди. Они вышли к набережной. Не к той, что сияет огнями и полна туристов, а к той, что спрятана за старыми домами, где стоят скамейки, где пахнет тиной и свободой. Вода была чёрной, гладкой, как зеркало, в ней отражались редкие фонари и кусочек луны, выглянувший из-за облаков. Лада села на парапет, свесила ноги, скинула ботинки и пошевелила пальцами. Илья присел рядом, обнял её за плечи, прижал к себе. Она уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как бьётся сердце — ровно, сильно, как у бегуна на финише. — Илья, — прошептала она. — М? — Ты реально хочешь быть со мной? — Реально, — ответил он, поцеловав её в макушку. — А ты сомневалась? Она не ответила. Просто закрыла глаза и слушала, как вода плещется о камни, как где-то далеко лает собака, как дышит он. И думала о том, что этот вечер — лучший в её жизни. Не потому, что крыша, вино, звёзды или этот город. А потому, что он был с ней. И, кажется, никуда не собирался уходить. Посидели они недолго. Вода всё так же плескалась о камни, где-то далеко лаяла собака, Лада зевнула, прикрывая рот ладошкой, и Илья понял — пора. Он вызвал такси и через пять минут приехала машина. Водитель молча открыл дверь, кивнул, не задавая лишних вопросов. Илья помог Ладе забраться на заднее сиденье, сел рядом, взял её за руку. Она почти сразу положила голову ему на плечо, свернулась клубочком, уткнулась носом в его шею. Волосы рассыпались по его куртке, дыхание стало ровным, глубоким. Она засыпала. Илья не шевелился — боялся разбудить. Только смотрел в окно, где проплывал ночной Милан. Фонари, пустые улицы, старые здания, которые видели столько историй, сколько им и не снилось. Иногда не нужно ничего говорить. Хватает лишь того молчания, которое могут понять только двое. Только те, кто прошёл через это вместе. Через ссоры, через недопонимание, через боль, через неловкие признания на крыше. Через этот вечер. Не было официального заявления. Не было громких слов «давай встречаться». Не было вопроса и ответа, скреплённого печатью. Они сами всё приняли. Сами поняли. Без лишних фраз, без обещаний, которые время любит стирать. Илья повернул голову, поцеловал её в макушку. Она не проснулась — только вздохнула во сне и придвинулась ближе. Он улыбнулся. В салоне играло тихое радио — какая-то итальянская песня, слов которой он не понимал, но мелодия была красивой. Спокойной. Как этот вечер. Как они. За окном мелькнула знакомая вывеска олимпийской деревни. Таксист спросил что-то по-итальянски, Илья кивнул, заплатил картой, помог Ладе выйти. Она не проснулась — только переложила голову на его плечо, и он повёл её, полусонную, по пустым коридорам, мимо охраны, мимо лифтов, к своей комнате. — Пришли, — прошептал он, открывая дверь. — Угу, — ответила она нечленораздельно. Он помог ей разуться — она даже не сопротивлялась, позволила стянуть с себя ботинки, потом худи, которую он натянул на нее еще на крыше когда понял что она начинает замерзать. Как знал, взял для нее. Сама, уже не открывая глаз, стянула джинсы, забралась под одеяло в одном топе и трусах, свернулась калачиком. — Иди сюда, — сказала она, похлопав по кровати рядом. Он лёг, обнял её, прижал к себе. Лада вздохнула — глубоко, свободно — и провалилась в сон. Илья смотрел на неё — на её спокойное лицо, на ресницы, которые дрожали во сне, на чуть приоткрытые губы. И думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад они были чужими. А теперь — он не представлял своего утра без этого лица. — Спокойной ночи, Клюква, — прошептал он и закрыл глаза. Она не ответила. Но её рука, которая лежала у него на груди, сжалась в кулачок — во сне, будто боялась, что он исчезнет. Илья улыбнулся, поцеловал её в лоб и уснул. Первый раз за долгое время — спокойно. Без тревог. Без мыслей о завтрашнем дне. Потому что завтра они всё еще будут вместе. А остальное — неважно.