Летит самолётик

      Они сидят на полу в комнате Гето — нет, Сатору, я ни за что не пойду в твой свинарник — уже больше двух часов. Собрались они по вполне себе невинному поводу: разгар сессии, у обоих скоро экзамены, к которым готовиться поодиночке уже никак. И сначала действительно читают учебники, пишут конспекты и почти не отвлекаются друг на друга. Вернее, Сатору почти не отвлекает Гето, а он почти не реагирует. Все такой же спокойный, но Годжо видит пляшущих чертят в глубине темных глаз и мягко улыбается то ли им, то ли себе, все чаще тянется за очередным поцелуем.       Сугуру честно пытается учиться, но все чаще ловит себя на том, что вдыхает неизменно клубничный запах с шеи Сатору, легко касается губами покрытой мурашками кожи, поглаживает его бедро сквозь тонкую ткань домашних брюк. Неизменно тут же отстраняется под недовольный выдох, возвращаясь к книгам.       Сатору после этого то ли делает вид, то ли правда пишет конспекты, но надолго его не хватает. К экзаменам готовиться у него явно никакого желания.       — Пойду пройдусь до автоматов. Тебе взять что-то?       Гето отстраненно угукает, даже не вникая в смысл вопроса. Через пару секунд, когда Годжо уже поднялся на ноги и почти дошел до выхода, вскидывает голову:       — М? Куда ты?       — Совсем меня не слушаешь, — с шутливой обидой тянет Сатору, но улыбается ему мягко-мягко, так, будто Сугуру здесь и сейчас — самое ценное в его жизни. А может, так оно и есть. — Хочешь что-то из автомата?       — А-а, — тянет и явно успокаивается. Тоже улыбается тепло. — Нет, ничего не хочу, спасибо.       Годжо кивает и неспеша выходит из комнаты, бесшумно прикрывая за собой дверь. Гето упорно читает еще один параграф, но слова от усталости уже отказываются складываться в осмысленные предложения. Он тянется, разминая слегка затекшие мышцы, одним плавным движением встает. Идет к холодильнику, достает оттуда поселившиеся там теперь клубнику и шоколад, слегла озорно улыбается своим воспоминаниям и ставит шоколад топиться в микроволновку. Он знает, что Сатору не вернется ближайшие двадцать минут, потому что точно встретит по пути знакомых и заболтается с ними, а значит, у него как раз есть время.       Он тщательно моет ягоды на общей кухне, выдавливает растопленный шоколад в миску, осторожно макает в него по одной клубнике, держа ее за хвостик. Выкладывает угощение на тарелку, формируя сердечко. Чувствует себя глупым подростком, но ему ни капельки за себя не стыдно. Недовольно цокает, когда с последней ягоды капает шоколадом на пол, вытирает все тщательно салфеткой.       Как же сильно я его люблю, — проносится в голове. Он снова улыбается своим воспоминаниям.

***

      Сугуру уже двадцать минут стоит у входа в кинотеатр, безуспешно вглядываясь в толпу, непрерывным потоком текущую куда-то мимо. Годжо, как всегда, задерживается, и Гето, пролистав все чаты с друзьями — как на зло, именно сегодня пустующие — и махнув рукой, решает убить время самым бесполезным способом — зависнуть в рилсах. Механическим движением большого пальца он переключает короткие видео: сначала какой-то парень с серьёзным лицом жарит яичницу на капоте какого-то спорткара, в которых Сугуру не понимает ровным счетом ничего, затем девушка с идеальным макияжем объясняет, почему утро должно начинаться с лимона и медитации, следом попадается мем с танцующим псом, явно сгенерированный нейросетью.       Гето не улыбается, вообще особо не смотрит — так, для фона, лишь бы чем-то занять руки и не нервничать. Каждые десять секунд он поднимает глаза от экрана, высматривая знакомую фигуру, но каждый раз натыкается лишь на равнодушных прохожих. Сугуру пролистывает рецепт освежающего летнего коктейля, в котором градусов больше, чем на солнце в полдень, и ещё какой-то абсурд с летающими тапками. «Ну где же ты», — мысленно стонет он, переключая очередное видео, где кот в очках заливисто кашляет под заунывный трек. Без особой надежды Гето оглядывается, обводит спешащих людей ровным взглядом, устало вздыхает и снова утыкается в телефон. Брови от удивления неконтролируемо ползут вверх, большой палец замирает, так и не свайпнув ролик.       На экране два парня смотрят друг на друга доли секунды, а потом наклоняются друг к другу и целуются. Один притягивает второго к себе ближе за шею, а тот в свою очередь кладет руку на талию, тоже прижимая-прижимаясь. Надпись на экране гипнотизирует.       не грусти, просто поцелуй друга       Сугуру абсолютно точно не завидует. И не верит в знаки вселенной и прочую чушь. Да и как можно считать десятисекундное видео, специально подобранное алгоритмами рекомендаций, хоть каким-либо знаком? Гето слегка трясет головой, морщится на себя же, прогоняет мысль о том, что тот, что в темных очках, мог бы и снять их, неудобно же…       Но ему хочется считать это знаком.       Он выключает телефон и задумчиво смотрит вдаль поверх мельтешащих голов.       Внутренний голос, насмешливо спрашивающий, стоит ли в таком случае глазунью на капоте и подавившегося кота тоже рассматривать как послание свыше, успешно игнорируется.       Когда Годжо наконец приходит и одаривает его своей широченной улыбкой, Сугуру даже слегка жмурится, как от солнца, чувствуя, как внутри что-то привычно сжимается. Сатору извиняется, не прекращая улыбаться, протягивает огромный стакан с холодным кофе — боже, Сугуру, что это? Айс-американо? Это же абсолютно ужасно, как ты эту горечь пополам с кислятиной пьешь вообще? — идеально как он любит. На фильм они безбожно опаздывают, на что Гето лишь пожимает плечами — он согласился только лишь потому, что Сатору уговаривал его сходить сюда, несколько дней тараторя, какой тут уникальный сюжет, какая потрясающая актерская игра, как красиво снято. Прошлый фильм, о котором он отзывался похожим образом, Сугуру оценил бы не выше четырех из десяти, но возможность украдкой поглядывать в темноте кинозала на идеальный профиль, беспорядочно растрепанную прическу, дергающийся при сглатывании кадык, расслабленные мышцы развалившегося в комфортном кресле тело, подрагивающие в напряженные моменты руки, определенно того стоила.       Ладно, возможно, он пропялился на Годжо все время, потому что ему тяжело вспомнить даже лица актеров, не говоря уже о каком-то супер уникальном сюжете.       Гето думает, что эта возможность стоит намного, намного большего, чем просмотр какого-то второсортного кино. И надеется, что это не так очевидно со стороны.       Он уверяет Сатору, что все в порядке, он не расстроен сорвавшимся просмотром, с благодарной улыбкой, едва тронувшей узкие губы, принимает кофе, чуть не дергаясь от мимолетного касания чужих холодных пальцев своими, и совсем не замечает чего-то, промелькнувшего в этот момент на лице Годжо.       не грусти       Они бесцельно шатаются по постепенно пустеющим с наступлением ночи улочкам спальных районов Токио. Сатору пьет уже третью по счету баночку газировки, трещит без умолку об университете, учебе, одногруппниках, преподавателях, снова об учебе, активно размахивает руками, чуть забегая вперед, забывшись, и неизменно возвращаясь к помалкивающему Гето.       просто поцелуй друга       Его успокаивает болтовня Годжо. Ему невероятно комфортно идти вот так, в темноте, вдали от шумных районов и кучи людей, слушать вполуха про душную занозу в заднице — Нанами - ты представляешь, называющего меня ребенком, про физику, в которой он ничерта не смыслит, про первокурсников, за которыми его попросили приглядеть…       — Нашли, кого просить, — фыркает Гето, за что сразу получает легкий тычок в ребро и ловит локоть под возмущенное «Э-эй», тут же перетекшее в звонкий смех.       И убеждает себя, что сердце у него колотится из-за выпитого — ага, несколько часов назад — кофе.       Сатору замирает, когда прикосновение длится дольше обычного, смотрит вопросительно, выглядывая из-за своих вечно скрывающих его прекрасные глаза дурацких очков.       просто. поцелуй.       Сугуру чувствует, что теряет что-то важное прямо сейчас, и разжимает пальцы, отходя на полшага назад, качает головой — нет, ничего — и приподнимает руки — извини. Годжо пристально вглядывается в его лицо, наклонив голову чуть вбок, но, видимо, ничего не находит. Они идут дальше.       друга.       Гето следующие несколько дней, как ни старается, никак не может выбросить это дурацкое простопоцелуйдруга из головы и постоянно сдерживается.       Сдерживается, когда они сидят на крыше общежития, и Годжо кладет свою восхитительно пахнущую клубничным шампунем голову ему на плечо, а белоснежные волосы щекочут шею и подбородок. Сдерживается, когда Сатору путается в своих длиннющих ногах и падает на асфальт, разбивая колени, и Сугуру приходится дуть — и не касаться губами — на них, а потом клеить пластырь с розовым покемоном под хныкающие звуки откуда-то сверху. Сдерживается, когда пьяный — какого черта, он же не пьет — Годжо лезет к нему обниматься и громким шепотом спрашивает, почему он такой загруженный последнее время, опаляя горячим дыханием покрасневшие уши. Сдерживается-сдерживается-сдерживается и не понимает, когда его жизнь превратилась в один сплошной тренажер на выдержку.       Он ругает себя за то, что никак не может выкинуть дурацкий ролик длиною в десять секунд из головы. Ругает себя за то, что больше не может притворяться, что ему достаточно. Ругает себя за длинные взгляды, что липким следом остаются на бледной коже Сатору, за то, что пялится и никак не может насытиться. И совсем не замечает, что, стоит ему смущенно отвести взгляд, поймав в очередной раз себя на этом, Годжо смотрит на него точно так же.       Можно ли винить его за то, что он устал?       Хочется уже просто прямо спросить, но что, если Сатору ничего такого не чувствует? Он же такой живой, на солнце похожий, самый-самый вообще, что, если для него это все, из-за чего Сугуру спать по ночам не может, лишь проявление близкой дружбы? Гето не уверен, что достойно справится с отказом и не расплачется на месте. Не уверен, что готов поставить на кон все то, что у них есть, ради призрачной надежды на большее.       Не уверен, что Годжо выберет его.       А потом случайно выпаливает, обнимая на прощание, втягивая в себя приторный, но так сильно идущий Сатору запах клубники со сливками:       — Приходи ко мне на ужин сегодня.       Не позволяет себе глаза распахнуть от паники, только руку в кулак за спиной сжимает, когда понимает, что ляпнул. Насколько глупо будет сейчас сказать что-то вроде «Ой, забей, неудачная шутка»?       — М? — Годжо явно удивлен, но тут же расплывается в широченной — Гето почти больно на нее смотреть — улыбке. — Я приду! Сто лет у тебя не был!       — Можно подумать, ты не живешь на два этажа выше меня и не заходишь то за ручкой, то за зарядкой, то еще за чем-нибудь.       Сугуру смеется больше от облегчения. И чуть не давится слюной, когда Сатору на прощание целует его в щеку, а потом сконфуженно — Годжо! сконфуженно! — отводит глаза и быстро прощается, уходя куда-то по своим делам.       У них на ужин удон с креветками, который Гето готовит сам, чтобы не сойти с ума от ожидания, до жути сладкое безалкогольное розовое вино, моти с клубникой — их он тоже делает сам, конечно — и висящая в воздухе гигантская недосказанность.       Сатору приходит без очков, с неизменным уже холодным американо, когда Сугуру тянется наверх за двумя тарелками, и его коротит от вида обнажившейся тонкой полосы кожи. И от того, как Гето в фартуке мычит себе под нос какую-то мелодию, как аккуратно помешивает лопаткой потрясающе пахнущий удон, совсем не замечая гостя.       Годжо приоткрывает рот, чтобы наконец что-то сказать, но лишь выдыхает и молчит, завороженно скользит взглядом от собранных черных волос к сильным рукам, раскладывающим ужин по тарелкам. Сугуру выключает плиту, разворачивается к выходу из кухни, поднимает глаза на застывшего в проходе Сатору и слегка вздрагивает от неожиданности.       — Привет?       Годжо лишь рассеянно кивает. У него зрачки расширенные, своей чернотой почти полностью затопившие небесную радужку, и сердце кололится бешено — по жилке на шее видео. И, ну, он ведь не пьет кофе, значит это не из-за него? Боже, какие глупости лезут ему в голову… Значит…       п р о с т о п о ц е л у й д р у г а       Гето спешно отворачивается и очень надеется, что едва слышный разочарованный выдох ему все же не послышался. Надо сначала поговорить, повторяет он себе, аккуратно отодвигая локтем Сатору в сторону, освобождая выход.       — Заберешь сковородку с нами? У меня свободные руки кончились.       Сугуру гордится тем, как твердо и спокойно звучит его голос.       — Я тебе кофе принес, — тихо невпопад брякает Годжо, впрочем, тут же спохватываясь и тряся головой, — да, конечно.       В комнате Сугуру все по-прежнему: идеальный порядок, который Сатору тут же нарушает, стоит ему войти внутрь. Он кое-как стягивает кроссовки, оставаясь в белоснежных носках, отмахивается — насколько ему позволяет стакан с кофе, зажатый в пальцах, — от тапочек, ставит горячую сковороду на подоконник, на что Гето цокает, закатывает глаза, ставит тарелки на небольшой письменный-он-же-обеденный стол и переставляет ее на бамбуковую подставку.       — Ты никогда мне не готовил, — он не может распознать, что за нотки слышит в голосе: то ли обида, то ли восхищение, то ли все разом.       — Ты и не просил, — пожимает плечами, кривовато растягивая губы, и идет к холодильнику за вином. — Ты даже не пробовал, вдруг тебе не понравится.       — Мне? — возмущенно спрашивает, садясь за стол. — Да это даже пахнет, как… как… Сугуру, ты купил безалкогольное вино?              Он лишь пожимает плечами, садясь рядом, и протягивает палочки.       — Ты же не пьешь. Приятного аппетита.       У Годжо несколько секунд сложное выражение лица, а потом он угукает и берет палочки в руки и аккуратно, стараясь не заляпать себя и все вокруг, набирает лапшу и подносит ко рту. Гето замирает, как будто ждет вердикта — ну что за глупость, как примерная женушка, ей-богу. Не то чтобы он сомневается в своих кулинарных способностях, но это же Сатору, он впервые позвал его к себе на ужин, впервые готовит для него и, ну, нельзя его винить в том, что он слегка волнуется, окей?       Годжо выдает что-то среднее между о-о-о и м-м-м и тут же тянет новую порцию в рот. Гето улыбается.       — Сугуру, это на вкус еще лучше, чем я мог подумать. Просто потрясающе. Будешь моим личным поваром?       — Не потянешь, — отшучивается, ощущая приятное тепло внутри. Ему понравилось-понравилось-понравилось!       — Ты забыл, сколько у меня денег? — приподнимает бровь, принимая правила игры.       — И все равно я стою дороже, — самодовольно заявляет, отпивая кстати принесенный кофе. Все-таки пить эту приторную гадость, по ошибке названную вином, он не может, в отличие от сидящего рядом.       Сатору что-то неразборчиво бурчит и продолжает есть.       У Гето кружится голова от вездесущего запаха клубники, волнения и желания целоваться. Он впервые за долгое время осознанно любуется Сатору, не скрываясь от него и себя самого, почти не ест сам, зато предлагает добавки. Ухаживает, и это ощущается так приятно-правильно, что он откидывает все тревожные мысли о плохом исходе. У них все обязано быть хорошо, ведь так?       У Годжо весь рот, даже немного подбородок и щеки в соусе, и Сугуру давит в себе порыв сцеловать-слизать, вместо этого вытирает большим пальцем, в последний момент взяв салфетку. Сатору смотрит на него огромными глазами и, кажется, даже не дышит. Так близко-близко, и снова Гето отступает, сам не понимает почему.       — Я… Кхм, Сатору, я еще моти сделал, — как-то неловко говорит он. — С клубникой, как ты любишь. Будешь?       — Сам? — переспрашивает неверяще. — Когда ты все это успел?              Сугуру снова пожимает плечами, с трудом заставляет себя оторваться от глаз напротив и достает десерт из холодильника.       — Если что, есть еще шоколад и мороженое, если хочешь.       Он всегда хранит их на случай, если они вдруг завалятся к нему смотреть фильм или играть в настолки. Сатору жуткий сладкоежка, а ему нравится радовать друга, так что в этом нет ничего удивительного. Все друзья ведь так делают, да?       Годжо смотрит на него как на последнего идиота, подходит почти вплотную — какое там личное пространство — и берет моти, сразу целиком запихивая в рот. Закатывает глаза, чуть ведет головой в сторону, жмурится, и абсолютно бескультурно говорит с набитым ртом:              — Боже, просто женись на мне.       У Гето перед глазами — самый прекрасный человек в его жизни, а еще бегущая строка просто поцелуй друга просто поцелуй друга просто поцелуй друга, он совсем не железный, и ему еще есть куда расти в плане самоконтроля, так что он просто сдается и прислоняется лбом к лбу напротив. Глубоко вдыхает и тихо шепчет:       — У тебя пять секунд, чтобы передумать, Сатору. После них я собираюсь тебя поцеловать.       Он не успевает досчитать даже до двух, как чувствует сладкие губы со вкусом вина и клубники на своих. Ему так сладко, что по телу бегут мурашки. Годжо кладет слегка липкую от рисового теста руку ему на шею, а вторую запускает в волосы, и это ощущается лучше, чем что угодно до этого. Сугуру тоже вплетает свою руку в белоснежные волосы, второй прижимая за талию ближе-ближе-ближе. Вся реальность вокруг схлопывается до Сатору: его запаха, вкуса, покалывающего ощущения во всех точках касания.       Когда воздуха окончательно перестает хватать, они с трудом отрываются друг от друга. Годжо часто дышит ему куда-то в плечо, Гето оставляет легкий поцелуй на виске, тоже пытается восстановить дыхание, поглаживает по спине, вырисовывая какие-то одному ему ведомые узоры. Сердце колотится где-то в горле, но он чувствует ответное биение в таком же темпе и едва слышно смеется. Сатору непонимающе поднимает голову, смотрит вопросительно, но Сугуру лишь качает головой, оставляя поцелуй на лбу, и мягко давит на затылок, укладывая голову обратно себе на плечо.       В голове непривычно пусто, лишь одна мысль радостно скачет по всем углам: наконец-то!       — И что теперь, Сугуру? — спрашивает и тут же оставляет поцелуи на шее и ключице. Пока можно.              Еще поцелуй куда-то в висок. Легкая улыбка на губах.       — Теперь можешь доесть оставшиеся моти. Или шоколад с мороженым, — явно дурачится, но чувствует такое всеобъемлющее счастье, что ничего не может — да и не хочет — с собой поделать. Будто местами поменялись.              Сатору шипит что-то вроде придурок — Гето не уверен, что расслышал верно — и снова льнет к его губам, легко подталкивая в сторону кровати. Садится на колени к Сугуру, двумя руками обхватывает голову, снова запускает пальцы в черные волосы. Заставляет себя немного отстраниться, не больно кусает за кончик носа, упирается лбом в лоб. Оба синхронно выдыхают.       — Что теперь с нами, Сугуру? — напряженно повторяет вопрос.       Гето молчит несколько секунд, пытаясь подобрать слова. Ведет носом по скуле к виску.       — Теперь я хочу с тобой целоваться до утра, — поцелуй. — А потом еще и еще, — еще один. — И так примерно до конца жизни, — куда-то над ухом. — Я хочу с тобой засыпать и просыпаться, — в мочку, — хочу готовить тебе клубничные десерты, — в линию челюсти, — слизывать с твоих губ горячий шоколад, — подбородок. — И потом, — он хмыкает, — через несколько лет, когда мы оба станет состоявшимися людьми, я хочу на тебе жениться.       Сугуру отстраняется, смотрит серьезно, тонет в глазах напротив, но заставляет себя договорить.       — Я давно должен был тебе это сказать, Сатору, ты нравишься мне намного, намного больше, чем просто лучший друг. И, если ты чувствуешь то же самое, самое время выразить свое согласие быть моим парнем.       Годжо широко улыбается и весь расслабляется.       — Если что, мой любимый клубничный десерт — ты, измазанный в шоколаде и клубничном джеме, позволяющий это с тебя слизать.       Гето морщится, пытаясь подавить рвущиеся вверх уголки губ, на что Сатору довольно смеется и наконец-то снова его целует.

***

      Годжо возвращается с двумя банками газировки — куда же без них? — и стаканом кофе из автомата. По его мнению эту гадость не спасет даже килограмм сахара и литр сливок, но Сугуру нравится, а ему нравится радовать своего парня, так что…       Он видит, как Гето в полумраке комнаты задумчиво смотрит в окно, с интересом смотрит на стол, на котором горят несколько свечек. В комнате восхитительно сладко пахнет клубникой и молочным шоколадом, и он чуть не капая слюной на пол, спотыкается о брошенный им же учебник и разливает кофе на пол, чем обращает на себя внимание. Сугуру оборачивается и вздыхает.       — Сатору, ты — ходячая катастрофа, знаешь?       — Я всегда знал, что ты тот еще романтик! — не обращая внимание на явное осуждение в голосе, воодушевленно провозглашает Годжо. — Ты сделал мне клубнику в шоколаде?       — Если ты пролил мой кофе на мои же тетради, я очень скоро об этом пожалею, — ворчит Гето, включая свет, чтобы оценить масштабы бедствия. К счастью, большая часть кофе осталась в стаканчике, а пролитая часть не задела ничего ценного. Он хмыкает и снова вытирает пол, сидя на корточках.       Сатору похож на счастливого котенка, когда видит почти идеально выложенное сердце. Он ставит кофе на стол и несется к Сугуру, чуть снова не спотыкаясь о книжки, бухается на колени, одной ногой попадая в еще не вытертую лужицу, обхватывает его лицо ладонями и долго-долго целует. Кофе впитывается в брючину, и наверняка останется пятно, но кому сейчас на это не все равно?       Правильно, Гето Сугуру.       Он со вздохом окидывает взглядом исчезнувший под тканью дорогущих штанов беспорядок и идет выкидывать использованные салфетки. Годжо капризно выдыхает, нехотя убирает учебники и конспекты к нему на кровать, садится обратно на пол, скрещивая ноги. Гето вопросительно поднимает брови.       — Я думаю, что заслужил немного сладкого.       Сугуру хочет съязвить: чем? Тем, что отвлекал меня, или тем, что пролил мой кофе?       Сугуру хочет повредничать: так подойди и возьми.       Сугуру улыбается и говорит:       — Сатору, закрой глаза и открой рот. Самолетик летит.       Он осторожно берет одну ягоду за хвостик, убеждается, что с нее точно ничего не капает — хватит на сегодня беспорядка в его комнате, — и несет ее к Сатору, делая характерные круговые движения рукой. Годжо довольно улыбается, прикрыв глаза, открывает рот и вываливает язык наружу. Член Гето заинтересованно дергается — как по команде, чтоб его, — и он чувствует себя старым извращенцем.       Сатору, как будто все знает и дразнится, обхватывает губами клубнику вместе с кончиками его пальцев, облизывает, слегла посасывает. У Сугуру темнеет взгляд и появляется улыбка на лице, совмещающая в себе целый спектр чувств: от угрозы до явного вожделения. Годжо притягивает его к себе для поцелуя, не открывая глаз.       Он не совсем понимает, в какой момент выключается свет и Сатору оказывается на его коленях, такой раскрасневшийся и зацелованный. Не помнит, откуда у того красные пятнышки засосов по шее и ключицам, не осознает, когда успел вжаться своим пахом в его и накрыть их ладонью.       — Очень сладко, — хрипло говорит-облизывается Годжо. — Хочу еще.       Гето многообещающе усмехается, осторожно садит парня на пол, сам легко встает — нет, его ни в коем случае не пошатывает — и идет к столу. Думает взять всю тарелку сразу, тянется за ней, но что-то решает для себя и, повернувшись вполоборота, берет всего одну ягоду и шепчет:       — Сатору, закрой глаза и открой рот. Самолетик летит.       А потом кладет клубнику обратно на тарелку.       Он любуется Годжо, сидящего с прикрытыми глазами, пока медленно подходит к нему. Как примерный, хороший мальчик он сидит на коленях, сложив на них руки. Ждет. Гето видит отблеск слюны на его языке. Красивый.       — Ты такой красивый, Сатору, — вторит вполголоса своим мыслям. — Я люблю тебя.       Годжо улыбается и кивает: я тоже тебя люблю.       А потом его языка вместо клубники осторожно касается головка члена.       Он открывает глаза и с таким удивлением смотрит на Гето снизу вверх, что в его притворстве не остается и капли сомнений. Зараза. Сугуру вплетает свою руку в его волосы, не надавливая, а просто поглаживая. Сатору медленно, широким мазком прячет язык, шумно сглатывает и слегка дует, отчего Гето пробивает крупная дрожь.       — Ты выбрал самую вкусную клубнику, — сверкает глазами и снова медленно облизывает. — Такую я и хотел.       Невыносимый.       Он осторожно обхватывает головку губами, кончиком языка щекочет уздечку. Осторожно спускается все ниже, иногда замирая на несколько секунд, и смотрит-смотрит-смотрит. Сугуру снова плывет в его глазах, так и не находя дна. Чувств так много, что он, кажется, вот-вот упадет, подведенный собственными дрогнувшими коленями, но Годжо мягко кладет свои ладони ему на бедра, добавляя устойчивости, и продолжает насаживаться.       Когда член упирается ему в нёбо, он глубоко выдыхает через нос, привычно пытаясь расслабиться. Довольно урчит, что отдается вибрацией и проходит очередной волной дрожи по телу Гето. Двигает головой назад, почти полностью выпуская изо рта, затем снова опускается вниз, сильнее прижимая язык к нижней стороне члена. Он держит ужасно медленный темп, явно дразнится даже сейчас, но Сугуру принимает это, лишь выдыхает шумно, со свистом через плотно сжатые зубы и чуть сильнее сжимает волосы на затылке Сатору.       Достав член изо рта, тот оставляет легкие, почти невесомые поцелуи по внутренней стороне бедер. Касается мошонки, поцелуями-укусами идет от нее к лобку, оставляя розовые следы на нежной коже. Гето мычит-стонет-шипит. Годжо прекрасно знает, как ему это нравится. Он проходится языком по всей длине снизу вверх и снова берет в рот, наконец начиная двигаться быстрее, вытягивая — высасывая? — новые стоны. Пропускает член до самой гортани, упирается носом в лобок, замирает. Снова смотрит вверх.       У Гето полуприкрыты глаза и зрачки широченные. Он дышит тяжело, его пошатывает. Сатору царапает ногтями внутреннюю сторону бедра, заставляя обратить на себя внимание. Глупый, будто Сугуру уже в нем не растворен. Он дергается, подаваясь бедрами вперед, и Годжо довольно стонет.       красивыйкрасивыйкрасивый       Он сжимает губы и медленно поднимается вверх, почти не впуская воздух внутрь, не отводя взгляд от темных омутов. Чувствует, как кожа члена словно приклеивается к его языку и губам. Снова довольно стонет, дойдя до головки, и слышит какие-то нечленораздельные ругательства — его Гето ругается! — сверху. Сугуру непроизвольно дергается, толкаясь вперед.       пожалуйста…       — Сатору… — еле слышно шепчет. — Сатору, я… я сейчас…       ещеещееще.       Годжо с влажным причмокиванием отстраняется, и Сугуру очень старается не выглядеть разочарованным. Но рука на затылке, притягивающая Сатору обратно, говорит об очень и очень многом.       — Что? — голос его подводит и он звучит сильно более хрипло, чем изначально планировал. Он снова целует внутреннюю сторону бедер и чувствует дрожь, выбивая очередной стон.       — Сатору, пожалуйста.       Он низко стонет от того, как это звучит, и позволяет наконец Сугуру задать темп. Постепенно ускоряется, чередует глубоко-мелко-глубоко, одной рукой ласкает мошонку. Гето дергает особенно сильно, он до боли сжимает белоснежные волосы и толчками изливается на язык и небо. Годжо, не отстраняясь, выдает какой-то хнычущий звук и в два движения доводит себя до оргазма.       Его почти трясет, когда он, сыто облизываясь, выпускает член изо рта. Гето падает на колени рядом и обхватывает за плечи.       — Иди сюда, — хрипит он, прижимаясь к губам. Мягко, почти невесомо, будто пробуя его дыхание, но в то же время жадно. Сатору отвечает — чуть смелее, открывая рот. Их языки встречаются, и Сугуру чувствует свой собственный вкус на языке парня.       люблюлюблюлюблю       Сатору утыкается лицом ему в шею, вдыхает его запах — и больше ничего не нужно говорить. Но он говорит.       — Вот теперь я точно заслужил, чтобы ты меня покормил клубникой.       Гето громко смеется, продолжая обнимать. Ворчит, что вечно Годжо со своей прожорливостью такие моменты портит.       — Ты меня и таким любишь, — показывает язык Сатору.       — Люблю, — спокойно соглашается. Встает, кидает в него влажные салфетки, сам наспех вытирается, идет за тарелкой. Улыбается, когда Годжо кричит, что тоже очень-очень-очень любит.       И думает, что Сатору заслужил вообще всего мира.