Точка невозврата

Тишина. Плотная и вязкая тишина – это то, что встречает нас первым. Знаете, не та тишина, которая бывает в пустых квартирах по утрам, когда солнце только начинает пробиваться сквозь шторы, а другая, когда воздух превратился в желе и осел в легких липким комком, не давая дышать. Я стою у входа в старую пиццерию «Фредди Фазбера» и чувствую, как пот стекает по позвоночнику. — Ну и зачем мы сюда приперлись? — шепчет Бил. Голос у него бодрый, даже слишком как будто пытается убедить самого себя, что ему не страшно. Я его понимаю, мне тоже хочется сказать что-нибудь резкое, отпустить шутку про привидений и сделать вид, что это всего лишь очередная глупая вылазка, но язык не поворачивается. — Ты сам хотел, — отвечает Кляйн, не оборачиваясь. Он стоит чуть впереди, подсвечивая фонариком на телефоне темноту общего зала. Свет дрожит, выхватывает то край столика, то ножку сломанного стула, то кусок разноцветного баннера на стене с улыбающимся Фредди. Он улыбается так, как улыбаются все на старых фотографиях: с деланной радостью, которая пугает больше, чем если бы он просто молча стоял. — Я хотел посмотреть, — Бил пожимает плечами и засовывает руки в карманы своей куртки. — А не нарываться на ножичек от какой-нибудь ожившей куклы. — Не каркай, — резко обрываю я. Мой голос звучит глухо, будто я говорю из-под воды. Так тихо и сбивчиво выходит, что я даже не узнаю его. Но Бил замолкает, а Кляйн бросает на меня быстрый взгляд через плечо, и в его глазах мелькает что-то: одобрение или предупреждение? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю сейчас, кроме одного: мы прямо здесь. В той самой пиццерии, которую закрыли после... чего? Исчезновений? Смертей? Никто толком не помнит. Все знают, что здесь что-то случилось, но никто не говорит, что именно. Слухи, легенды, истории, которые рассказывают на ночь глядя, чтобы напугать друг друга, но никто не верит в них по-настоящему. Никто, кроме тех, кто заходил сюда и возвращался после этого с пустыми глазами и дрожащими руками. Мы вообще не должны были сюда лезть, но... — Ты слышишь? — вдруг шепчет Бил. Я замираю, прислушиваясь. Пиццерия молчит, но в этой тишине есть что-то еще, что не должно быть здесь. Я прислушиваюсь, напрягая слух до звона в ушах: шорох, такой тихий, почти незаметный. Будто что-то тяжелое волочат по полу, или кто-то. — Это ветер, — говорю я, но сама не верю в это ни на секунду. — Здесь нет окон, — отвечает Кляйн. Его голос — это единственное, что звучит нормально среди этого безумия. Он, как якорь, за который можно ухватиться, чтобы не уплыть в панику. Он спокоен, даже слишком, как человек, который уже знает, чем всё кончится, и смирился с этим. — Может, крысы, — добавляет он, но в его голосе нет уверенности. — Аниматроники, — выдыхает Бил, и я слышу, как его голос ломается на середине слова. — Где аниматроники? Я поднимаю голову и только сейчас замечаю. Сцена пуста. Там, где должны стоять они — Фредди, Бонни, Чика, только пустота, никаких фигур. Никаких металлических тел, покрытых искусственным мехом и пылью, и никаких стеклянных глаз, которые смотрят за тобой в зал, когда ты проходишь мимо. Они просто исчезли. — Их же не могли... не могли же вывезти отсюда? — мой голос срывается на шепот. — Зачем им их вывозить? — Кляйн делает шаг вперед, луч фонарика скользит по сцене, по пустым подиумам, по стенам. — Пиццерия закрыта. Здесь всё бросили. — Но их здесь нет. Слова повисают в воздухе, Бил переводит взгляд с меня на Кляйна, и его лицо бледнеет с каждой секундой. Он кусает губу, и я вижу, как подрагивают его пальцы, сжимающие край стола. — Давайте уйдем, — говорит он. — Прямо сейчас. — Мы только зашли, — Кляйн качает головой и делает еще один шаг вперед. Луч его фонарика упирается в стену, в детские рисунки, прикнопленные к пробковой доске: смайлики, облака, солнце, улыбающиеся дети. Всё такое яркое, такое доброе, такое... неуместное сейчас. — И что? Мы увидели, что тут пусто. Ничего нет, — Бил пятится назад, к выходу, и его кроссовки скрипят по грязному полу. — Давайте просто... — Тсс. — Я поднимаю руку, заставляя его замолчать. Снова шорох, но уже громче и ближе. Он доносится откуда-то слева, из-за двери с табличкой «КУХНЯ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Я смотрю на эту дверь и чувствую, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Там, за этой дверью, что-то есть и оно двигается. — Ладно, — Кляйн выдыхает и поворачивается к нам. — Ладно. Так мы ничего не узнаем. Предлагаю разделиться. — Ты серьезно? — Бил вытаращил глаза. — В фильмах ужасов это всегда плохо кончается. — Это не фильм ужасов, — спокойно отвечает Кляйн. — Это глупая старая пиццерия, в которой, возможно, бегают крысы или ходят бездомные. Мы просто всё проверим быстро и уйдем. — Он указал рукой в сторону кухни. — Бил, ты идешь на кухню. Ванесса, остаешься здесь, осмотри зал. Я проверю подсобки и гримерки. Встречаемся через пятнадцать минут у входа. Договорились? Я хочу сказать «нет». Я хочу схватить их обоих за руки и вытащить на улицу, к свежему воздуху, к свету фонарей, к нормальной жизни, в которой нет места этим разговорам, но вместо этого просто киваю. — Пятнадцать минут, — повторяю я, как заклинание. — Если что-то пойдет не так, — Кляйн достает из кармана свисток, — кричите. Я услышу и приду на помощь. Бил смотрит на свисток, потом на дверь кухни, потом на меня. Его лицо — это маска из страха и натужной храбрости, но он сглатывает и неуверенно кивает. — Пятнадцать минут, — шепчет он и делает шаг к двери. Я остаюсь в зале.

***

Мы расходимся. Кляйн идет в правый коридор, откуда, как я знаю по карте на стене, можно пройти к подсобкам. Бил толкает дверь кухни, и та открывается с протяжным скрипом, за которым следует запах прогорклого масла и гниющих продуктов с примесью чего-то металлического и давно забытого. — Если что я буду кричать, — бросает он через плечо и исчезает за дверью. Громкий щелчок и она закрывается за ним. Я остаюсь одна. Тишина возвращается, но теперь она не просто давит, она пульсирует в висках. Я прислушиваюсь и понимаю, что у нее есть ритм: это мое сердце. Оно колотится где-то в горле, отдается в висках, в кончиках пальцев, в груди, которая сжимается так сильно, что трудно сделать даже вдох. — Пятнадцать минут, — говорю я вслух. Мой голос эхом отражается от стен и возвращается ко мне каким-то чужим и искаженным. Я делаю несколько шагов. Зал такой огромный, а столы расставлены так, будто здесь только что были люди: стулья отодвинуты, на некоторых тарелки с засохшими остатками пиццы, пластиковые стаканчики с наклейками Фредди, салфетки с отпечатками помады и чьими-то именами, пластмассовые столовые приборы. Кажется, последний детский день рождения. Я резкр отодвигаю стул и сажусь. Нет. Даже не сажусь, а падаю. Ноги подкашиваются сами, руки дрожат, и я оказываюсь на холодном пластике, глядя на темную и пустую сцену. Надо мыслить логически. Где они? Куда могли деться аниматроники? Их же не вывезли, это было бы слишком дорого и сложно. Или всё-таки... Скрип, от котрого я замираю, словно статуя. Кажется, я даже перестаю дышать. Он доносится откуда-то из глубины зала, со стороны правого коридора, того самого, куда ушел Кляйн. — Кляйн? — зову я. Тишина, точнее шаги, кто-то идет сюда: медленно, тяжело и как-то неуклюже. У него что, ноги не сгибаются? И тут до меня доходит. Я медленно встаю, стараясь не шуметь, но пластиковый стул предательски скрипит, и я замираю на полушаге, затаив дыхание. Шаги на секунду затихают, а потом становятся громче и быстрее. Кто-то знает, что я здесь и этот кто-то идет сейчас прямо ко мне. Я оглядываюсь: вокруг только столы и стулья, даже спрятаться негде, если только... Я падаю на пол и заползаю под ближайший стол, на котором пластиковая скатерть свисает почти до самого пола, скрывая меня от чужих глаз. Я поджимаю колени к груди, зажимаю рот рукой и слушаю. Шаги приближаются. Они механические, тяжелые, металлические, с каждым шагом пол будто слегка вибрирует Я чувствую эту вибрацию своим позвоночником, всем телом, каждой клеткой, которая кричит: беги, беги, БЕГИ. Но я не могу. Под скатертью я вижу только тени, они становятся все больше, все ближе, и вдруг — останавливаются. Прямо передо мной. Я зажимаю рот сильнее, до боли в зубах, и стараюсь не дышать. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно всем в зале. Топ. Один шаг в сторону. Тень двигается: медленно обходит стол, и я вижу край чего-то фиолетового. Это фиолетовый мех: Бонни, кролик. Он здесь и он ходит по залу. Один. Без детей, без праздника, без причины, по которой аниматроник должен двигаться. Я закрываю глаза и считаю до десяти. Раз. Два. Три. Медленные и методичные шаги, которые идут вдоль столов. Он что заглядывает под каждый? Четыре. Пять. Шесть. Он останавливается и достает до чего-то. Один из столов скрипит, я слышу, как скользит металл по пластику. Он что оперся на него лапой? Семь. Восемь. Девять. Топ. Шаги удаляются. Десять. Я открываю глаза, наклоняюсь и смотрю в щелку между скатертью и полом. Бонни стоит в другом конце зала, спиной ко мне. Он смотрит на сцену, на пустые подиумы, и его голова слегка наклонена, как у собаки, которая услышала странный звук. Он ищет кого-то. Но кого? Нас? Или... своих? Я не знаю, я ничего не знаю, кроме того, что должна выбраться отсюда. Ноги не слушаются, тело не слушается, меня трясет. Я сижу под столом и смотрю, как Бонни медленно поворачивает голову, как его уши подрагивают и как он делает пару шагов, замирая. Он прислушивается. К чему? Я делаю тоде самое и понимаю: где-то далеко, из глубины пиццерии, раздается мужской крик. Сорванный голос, полный такого ужаса, который невозможно подделать. — БИЛ! Я выкрикиваю это имя раньше, чем успеваю что-либо подумать. Бонни резко оборачивается на звук моего голоса, и я вижу его лицо: стеклянные глаза, которые не должны видеть, но смотрят прямо на меня, прямо на тот стол, под которым я прячусь. Но он не двигается, просто стоит. Секунда и я понимаю, что крик оборвался слишком резко и внезапно. Как будто кто-то нажал на паузу. А потом я слышу другой звук: сильный металлический скрежет, как будто кто-то тяжелый скребет по полу. И он приближается.

***

На кухне темно и Бил сразу понимает, что совершил ошибку. Пахнет здесь так, что к горлу подкатывает тошнота: гнилые овощи, заплесневевший хлеб, прогорклое масло. Всё это смешивается в один густой, сладковато-мерзкий аромат, от которого даже глаза слезятся. — Фу, — шепчет он, зажимая нос рукавом куртки. Луч фонарика на телефоне дрожит, выхватывая из темноты огромные металлические столы, полки с банками, на которых никто не потрудился написать названия, и... следы. Он смотрит на пол и видит их: грязные, широкие следы, оставленные чем-то тяжелым. Как будто что-то большое волочили по полу. — Крысы, — бормочет он. — Это всего лишь крысы, большие крысы, огромные крысы. Но сам он не верит в это ни на секунду, даже малейшую. Он идет вперед, обходя столы, стараясь не наступать в лужи, которые блестят в свете телефона. Что это? Вода или масло? Он явно не хочет знать. Он видит дверь в дальнем конце кухни – холодильная камера. Она приоткрыта, и из этой щели тянет холодом и металлом. Бил подходит ближе, поднимает телефон, и свет упирается в... Руку. Такую маленькую, пластиковую руку, с тремя пальцами и желтым оперением, покрытым чем-то темным. Бил замирает, его глаза расширяется, когда он понимает, что это Чика. Она стоит в холодильной камере, спиной к нему и не двигается. Не дышит, хоть и не должна, и просто стоит, уткнувшись клювом в стену, ждет. — Черт, — выдыхает Бил и делает шаг назад. Раздается металлический скрежет, он замечает, как Чика поворачивает голову на сто восемьдесят градусов. Её тело остается неподвижным. Её стеклянные глаза смотрят прямо на него, и в них нет ничего: ни злобы, ни страха, ни единой мысли, только пустота, которая хуже любой эмоции. — Привет, — Бил сглатывает и поднимает руки. — Я... я просто уйду. Ладно? Я ничего не трогал. Я... Чика делает к нему один единственный шаг: медленный, плавный, почти грациозный. Ее лапы с металлическими когтями ступают по бетонному полу, оставляя глубокие царапины. — Не надо, — Бил пятится, ударяется спиной о стол и замирает. — Пожалуйста. Я... Чика открывает клюв и из него доносится звук. Детская песенка – та самая, которую она поет на днях рождения, но искривленная и замедленная, превратившаяся в похоронный марш. Бил срывается с места и несется к выходу, перепрыгивая через столы, сметая банки, которые разбиваются о пол с оглушительным звоном. Он не оглядывается и просто бежит, потому знает, что она за ним. Он слышит её металлические шаги и скрежет когтей, с этой песней, которая звучит всё ближе и громче, заполняя собой пространство, пока не становится единственным, что существует в этом мире. Он почти у двери, хватается за ручку, дергает... Заперто. — НЕТ! — кричит он и бьет по двери кулаком. — ОТКРОЙСЯ! Песня смолкает, за мгновение его окружает тишина, и он замирает, прижимаясь спиной к двери, всматриваясь в темноту кухни. Чика стоит в трех метрах от него и не двигается, просто смотрит. И ждет. — Пожалуйста, — шепчет Бил. — Пожалуйста... Курица делает несколько шагов. Ее клюв снова открывается, и оттуда вырывается не песня, а что-то другое: какой-то хрип, металлический кашель, будто внутри нее что-то сломалось, и она пытается это вытолкнуть. — Что... — начинает Бил и не заканчивает, потому что Чика бросается на него.

***

Кляйн слышит крик, когда стоит в подсобке, осматривая стеллажи с запасными деталями: руки, ноги, глаза. Горы стеклянных глаз, которые смотрят в никуда. Крик с кухни заставляет его вздрогнуть. Он делает шаг к выходу, но замирает. Он тоже слышит шаги, но не с кухни, а отсюда, из коридора. Кто-то тяжелый и медленный идет сюда. Кляйн оглядывается, комната маленькая, в ней только стеллажи, стол, ящики. Спрятаться будто бы негде. Секунда и он ныряет за стеллаж с запасными головами, замирает, затаив дыхание. Шаги приближаются, кто-то входит в подсобку. Кляйн видит его. Фредди Фазбер: медведь в цилиндре, с микрофоном в лапе и улыбкой, которая не должна существовать в реальности. Он проходит мимо стеллажей, и его голова поворачивается из стороны в сторону, как у человека, который кого-то ищет. Фредди останавливается прямо перед стеллажом, за которым прячется Кляйн. Сердце колотится так громко, что, кажется, еще секунда и медведь его услышит. Фредди наклоняет голову и него глаза смотрят прямо на стеллаж. Он просто стоит, не двигается И Кляйн понимает — он знает, что кто-то здесь прячется, но почему-то не нападает, просто ждет. Или... играет, как кошка с мышкой. Фредди делает шаг в сторону, медленно обходит стеллаж, наслаждаясь каждым мгновением. Кляйн закрывает глаза и молится всем богам, которых знает и не знает. Шаги затихают и он открывает глаза. Фредди стоит у двери, спиной к нему, и смотрит в коридор. Кого-то ждет? Ванессу? Бил... а Бил, кстати, больше не кричит. Кляйн делает тихий, почти неслышный вдох и замирает, понимая, что они проиграли, что с самого начала у них не было никаких шансов. И что эта пиццерия — не просто заброшенное здание, а ловушка, в которую они сами зашли.