Щепки

Лагерь просыпался нехотя. Артур лежал и слушал. Шелест брезента на ветру. Кашель Суонсона у тлеющего костра, ворчание Дядюшки, которого разбудили раньше полудня. Далекий стук топора: Хавьер колол дрова, потому что Билл опять надрался и пропустил свою очередь. Резкий голос Гримшо: «Карен, Тилли, подъём! Подъём, я сказала!» Звякнула крышка кофейника. На завтрак будет солонина с фасолью или фасоль с говядиной — Пирсон чередовал их с постоянством морского прилива, и Артур давно перестал различать. Главное не потроха. Сел. Потер щетинистое лицо, размял плечи по кругу: после дня в седле мышцы тянуло. Датч просил припасов, и Артур привез: консервы, хлеб, мешок муки. Немного, но сгодится. Карман оттягивали золотые часы — на обратном пути разбил лицо какому-то пьянчуге, решившему поиграть в бандита с большой дороги. Он орал в спину, пока обломки зубов не высыпались на ладонь. Часы отдал сам. Не стоило ввязываться, но местные так и лезли на кулак. Артур натянул сапоги, накинул рубашку, надел шляпу, вышел в утро. Прохлада облизала лицо. Ветер не стихал здесь почти никогда, но лагерь в нагорье был хорош, насколько вообще мог быть хорош временный дом двадцати с лишним человек, живущих в палатках на краю обрыва. Хозия умел выбирать места. После снега, голода и мороза видеть зелень было почти роскошью. Плеснул кофе, поморщился: горчило жестью из побитой кружки. — Артур! Из палатки показался Датч. Холеный, в наглухо застегнутом жилете, даже в семь утра он выглядел так, будто собирался произнести речь с балкона. Вдвоем они прошли к окраине, где земля проваливалась в ущелье с мелкой речкой. За ней холмы шевелились молодой травой, и туман плыл поверх зыбкой дымкой, которую к полудню сбивали стада на выпасе. Датч заложил пальцы под ремень, обводя глазами пейзаж, как свои владения. — Ты только посмотри. Еще недавно мы топтали снег, а сейчас все это принадлежит нам. Вот что я называю новым началом. Артур кивнул, поднял воротник — холод забирался под куртку. — Я думал всю ночь, — продолжил Датч, и это могло означать что угодно: от «мы снова грабим поезд» до «пора наведаться в банк». — Нам нужны деньги, Артур. Настоящие деньги. Блэкуотер… — он сделал паузу, в которую поместилось коллективное сожаление. — Он забрал у нас многое, но мы живы, и мы вместе. А остальное приложится. Артур молчал, потому что слышал подобное не раз и не два со времен их скитаний. Может, не теми же словами — Датч никогда не повторялся, для этого он был слишком хорош, — но суть сохранялась: верь мне. Будь рядом. — У Хозии есть новости, в Валентайне прошел слух про гурт скота. Стоит присмотреться. Сходи к нему, узнай, что к чему. — Ладно. — И, Артур, — Датч повернулся, заглянул в лицо, меняя тон с делового на отцовский. Ладонь с перстнями легла на плечо теплом. — Спасибо за припасы. Я знаю, на тебе много. — Нормально. — Нет, не нормально. Ты тянешь на себе половину лагеря, и я это вижу. Мы все видим. Просто… еще немного, хорошо? Скоро все будет иначе. Артур встряхнул кружку от осадка, по пути долил кофе — согреть старику кости, — и пошел к столу, где виднелась седая макушка. Хозия сидел над картой, придавленной книгами по углам: размечал станции вдоль железных дорог и другие линии, которые Артур едва ли мог разобрать и давно не пытался. Просто сел, сдвинул несколько книг, давая место локтям. Поставил кружку под руку с карандашом. — Датч говорил про скот. — Датч много говорит, — прозвучало отвлеченно, но Артур уловил тень недовольства. — Я наводил справки. Гурт действительно большой, около семидесяти голов перегоняют на бойни. Будет сопровождение, но пока без подробностей. Спичка ударилась о подошву, Артур закурил, разбавляя серость утра другой. Хозия приложился к кружке и отставил в сторону. — Значит, дело стоящее. — Не уверен, — он откинулся на стуле, потирая веки. — Мне нужно время, чтобы узнать точный маршрут и остановки по пути, а времени у нас нет. Мясо заканчивается, на еде из банок мы долго не протянем, Билл уже жалуется на живот. — Билл всегда жалуется, — бросил Артур, прерываясь на затяжку. — Жрет за троих, вот живот и крутит. Солнце вылезло из-за облаков, бросая жидкий свет на карту. Хозия склонил голову. Он выглядел лучше, чем Артур помнил по Колтеру: вернулся румянец, пыл и живость движений. Вот кому действительно переезд пошел на пользу. — Съезди в горы, поохоться, заодно проветришь голову. Кольм знает, что мы спустились, наверняка пойдет следом и будет разнюхивать обстановку, так что в горах должно быть спокойно. День-два, не больше. Как вернешься, займемся гуртом. — Ладно. Охота так охота, не придется снова ехать в город. От пары недель в Валентайне, пропахшем навозом, сеном и кислой брагой, гудела голова. Даже мутные окна салуна больше не влекли. Хотелось на волю, подышать. — И еще… — водянистые глаза изучали его дольше обычного. — Ты в порядке? — Как всегда. Как всегда. Артур пожал плечами. Надвинул плотнее шляпу, направляясь к лошадям проверить седельные сумки.

***

Выехал через час, когда солнце подсушило росу, но еще не пекло. Дорога на север уходила вверх: сначала полого, через холмы, мимо ранчо и пастбищ, потом круче, через предгорья. Встречный поток обдувал лицо, нагонял разнотравные запахи с полей, где пчелы жужжали в бутонах. Пускал рябь по глади озер, похожих на огромный серебряный доллар. Артур расправил плечи. Замлел, потягивая чистый воздух. Дальше от города, по узким тропам, где нет собачьего лая и телеги не тарахтят по камням. Только ветер гуляет в хвое. Конь трусил через перевал, Артур жевал табак. Мысли текли нестройным потоком. Конечно, он был не в порядке. Кто из них был в порядке после Блэкуотера? Дейви мертв. Бедняжка Дженни мертва. Шон вернулся из плена худым и дерганным, с багровыми следами от веревок на руках. Датч строил планы один масштабнее другого, мечтая выжать Валентайн до последнего цента. А Артур делал то, что делал всегда: работал. Не жаловался, потому что кто, если не он. Для сомнений не находилось причин, и он списывал хандру на трудные дни. К вечеру добрался до Гризли — цепи зубчатых гребней со снежными шапками: они подпирали небо с величественным равнодушием, как и полагалось вековым камням. Лагерь поставил в седловине у ручья, под навесом из старых елей. Развел костер, заварил травы. После нехитрого ужина сел на бревно и закурил. Лес жил. Шумел ручей, скрипели стволы в два обхвата, ветер приносил запах мха и сырой земли. Небо над вершинами еще светилось багровым, но ближе к земле темнота густела, и Артур сливался с ней в единое целое. Проснулся до рассвета, когда туман еще цеплялся за землю. Раздул угли, поставил кофе, умылся ледяной водой — неприятно, зато бодрит. Пошел на северо-восток, к пологому склону, где следы копыт читались на мягкой земле. Хорошее место для водопоя. Олени прошли здесь недавно, несколько самок и самец. Осталось нагнать. Двинулся тихо, как учил Чарльз: с подветренной стороны, ступая с носка на пятку. Через час увидел крупного самца с широкими рогами в четыре или пять отростков: он стоял на поляне и жевал траву, изредка шевеля ушами. Сорок шагов, далековато для лука, пришлось взять винтовку. Но не успел Артур прицелиться, как в чаще хлопнул чужой выстрел. Сухой, одиночный — еще один охотник. Олень насторожился, уши затрепетали. В два прыжка он затерялся среди деревьев. Артур сплюнул. Тело ныло от долгого полуприседа, лицо чесалось, и злость подъедала изнутри. Хороший был олень, крепкий. Теперь придется идти за ним выше по склону или стрелять зайцев, а потом выслушивать нытье от Пирсона. Выпрямился, размял плечи. И тогда заметил на стволе, в двадцати шагах правее, затес. Свежий. Кто-то срезал ножом ровную полоску коры — метка. На земле виднелись отпечатки пары сапог: размер средний, шаг уверенный. Они уходили выше через ельник, куда побежал испуганный олень, и Артур пошел следом. Если повезет, нагонит, а если нет, то хотя бы узнает, с кем придется делить лес. По дороге услышал еще один выстрел. Близко. За скальным выступом открылась широкая поляна с валуном посередине и пнем, где кто-то оставил мелкую стружку. Здесь ручей изгибался, и вода стояла в неглубокой заводи, прозрачная до дна. Артур увидел его раньше, чем услышал. Незнакомец сидел спиной к нему и мыл что-то в ручье. Сперва показалось руки, но нет — длинный нож. На камнях лежала туша с ветвистыми рогами — его олень, — рядом лиса, видимо, подстреленная ранее. Оба в голову. За спиной колчан, в шаге лук, оставленный лишь на время работы. У камня Личфилд с заношенным ремнем. Треснула сухая ветка. Незнакомец подскочил на месте. Нож исчез одним движением, рука метнулась к карабину, подхватывая на лету. Секунда на разворот от колен к полуприседу, лицом к угрозе, палец на скобе. Не на спуске, уже хорошо. Столкнулись взглядами. Бледное лицо, черные волосы. Глаза цвета морозной корки. Он смотрел прямо, плечи держали линию — не боялся. Артур медленно поднял левую ладонь. Правая осталась на кобуре. — Тише, — голос сел после долгого молчания. — Не стреляй. Я просто охотник. Незнакомец не ответил. Дуло смотрело в грудь скорее предупреждением, чем угрозой. — Артур, — представился без фамилии, как делал всегда в последнее время. — Ты спугнул моего оленя. Вдвоем посмотрели на тушу. Он выпрямился: ниже на полголовы, но ладный. Одет просто: рубаха, жилет, штаны в заплатках, добротные сапоги. Не похож на бродягу. Следил с прищуром, забывая моргать, и Артур подметил, как плотно лежали пальцы на цевье: ствол не вело. — Имя есть? — Этьен, — бросили без оттенка. — Ты подстрелил моего оленя, Этьен, — Артур качнул головой в сторону туши. Фунтов пятьсот навскидку, целого на лошадь не поднимет. — А я выслеживал его два часа. — И упустил. Не издевка — факт. Артур усмехнулся. — Перестреляем друг друга или договоримся? Я заберу мясо, тебе шкура, — пальцы пригладили выступ курка, и глаза напротив сузились. — Честный обмен, считай, я помог загнать. Он опустил ствол ниже: взвешивал предложение. — Голова тоже моя. Мясо можешь забирать. Голова так голова, Артур не возражал. В другой раз поторговался бы за рога, но сейчас хотел набрать мяса и вернуться засветло. Ещё мгновенье стояли каждый на своей стороне поляны, потом Этьен оставил карабин и пошел к оленю. Работали молча. Он порезал шею — разделывал ножом вдоль хребта, отделяя шкуру от мышц длинными движениями. Кровь стекала в камни. Артур держал копыта, не зная, куда еще приложить усилие. Только голову отрезал сам по суставу, схватившись за рога. Поставил на камень — пусть забирает. Этьен скатал шкуру, перетянул ремнем, лук закинул на правое плечо, карабин — на левое. Свистнул лошадь — из-за деревьев спустилась гнедая кобыла. Подвязал добычу и молча сел в седло, направляясь выше по склону.

***

В лагерь вернулся в жидких сумерках. Привез оленину и двух зайцев, подстреленных по дороге. Пирсон обрадовался по-своему: ворчал, кряхтел, но разгрузить коня помог, свалив мясо на разделочный стол. Стучал тесак, через пару часов от котла потянуло мясным бульоном. После ужина Артур ослабил ремни, стянул сапоги и лег прямо в одежде, пропахшей костром и потом. В сундуке была запасная, но вставать не хотелось. Завтра проснется пораньше, отмоется от налета дороги и коня по бокам щеткой отходит, чтобы шерсть лоснилась. А пока прикрыл глаза. Снаружи Хавьер резался в карты с Биллом, гремела посуда. У телеги Дядюшка храпел с громкостью паровозного свистка, изредка прерываясь, чтобы перевернуться на другой бок. Джек напевал какую-то детскую песню. Веки сомкнулись. Артур дремал, и звуки стали зыбкими, как сигаретный дым. Бах. Кто-то уронил ведро на камень рядом с палаткой, послышалась ругань и топот. Шляпа соскользнула с груди. Нехотя разлепил ресницы — сон схлынул. Вспомнился вечер под соснами, где вода текла в ручье, трещало дерево и только птицы кричали с веток. Тишина, как же иногда ее не хватало. Зажег лампу. Грифель привычно скользил по бумаге, выводя линии рогов и оленьей морды с темными пятнами глаз. «Был в горах. Не думал, что так скоро вернусь в эти места, но Хозия был прав — там действительно стало спокойно. Западнее снег еще лежит, но к востоку сошел, и звери вылезли из своих нор. Добыл оленины, мяса хватит на несколько дней. Еще встретил охотника в лесу у ручья. Молодой, похоже одиночка. Имя странное, не здешнее — Этьен. Француз? Вроде не похож, бледный слишком и говорил без акцента. Хотя я все равно их не различаю. Шкуру снял чисто. Не испугался меня, как те деревенские пацаны. А стоило бы». Ночью снились горы: деревья, камни, снег на вершинах.

***

Хозия нашел сведения: гурт лонгхорнов гнали через окраины Камберлендского леса к Валентайну, останавливаясь два раза у пологого берега реки. Десять наемников, ничего сложного, но Хозия сомневался. Считал риски, качал головой: «Скотина клейменная, у нас могут быть проблемы». Датч отмахивался — он считал прибыль. Артур ничего не считал. Взбивал пыль, разведывал пути отхода, мотаясь от города к скупщикам в лагерь и обратно. Они взяли скот. Двадцать голов из семидесяти, ночью, пока погонщики пускали слюни у костров. Ленни и Чарльз отвлекли дозорных, Артур с Хавьером увели скотину по оврагу без единого выстрела. Датч был доволен. — Видишь, Артур? — улыбнулся он, сигара прыгала по углам рта. — Когда мы работаем вместе, у нас все получается. Артур вспомнил, как выкручивался скупщик, набивая цену, как бегали глазки его тощего помощника по клейменным бокам, но ничего не сказал. Деньги пустили в дело. Пирсон пожарил целого поросенка на вертеле, Хавьер завел песни под гитару, и музыка лилась тягучим ритмом, трогая Тилли до слез. Никто не разбирал слов, кроме «Йорона», но их и не требовалось. Шон танцевал с Карен, потом свалился от пьяной икоты. Ленни смеялся. Джон сидел поодаль, хмурый, как всегда в последнее время: дни в Колтере отпечатались шрамами в нитках. Мэри-Бет читала книгу, Гримшо высказывала что-то Эбигейл, потом махнула рукой и тоже выпила. В бутылке золотился бурбон, тепло костра лизало ноги, и Артур размяк, наслаждаясь заслуженной передышкой. Семья. Двадцать лет рядом с этими людьми, больше, чем иные успевают пожить. Его место. Он знал это так же твердо, как знал, что солнце встает на востоке. Но гитара стихла, костер погас, а Артур остался. Смотрел, как переливаются ярко-красные угли, и думал о том, сколько еще будет таких дней.

***

Он не планировал ехать в то же самое место. Просто так сложилось: на востоке водилась разная дичь, ветер дул в нужную сторону, и конь сам повел вдоль ручья, через ельник к скальному выступу. Поодаль от тропы нашел заломанные ветки, пятна костра: трехдневные, может, четырехдневные. Завитки деревянной стружки: похоже, кто-то точил стрелы. Птицы пересвистывались над головой, лес густел: старый, заросший мхом, кустами шиповника и брусники. Через кроны пробивались столпы света, в которых плавала дождевая пыль. Пахло горечью можжевельника и сыростью. Шел без спешки. Высматривал следы копыт или медвежьих лап, но больше слушал тишину, плотную, как сплетение хвойных веток. Выше по склону деревья редели. В миле от прошлой поляны, где валуны поросли покрывалом из мха, сидел Этьен и рассматривал землю. Артур узнал его кудрявую макушку. Окликнуть не успел — он поднял голову. Заметил краем глаза, может, услышал еще на подходе, но за оружие не схватился. Обернулся без тени эмоции, спокойный и закрытый, как человек, отвыкший от людей. Артур шагнул ближе. — Олень? — кивнул на крупный звериный след. — Лось. — Большой? — Самец полторы тысячи фунтов, может, больше. Ходит здесь третий день. Присел рядом, приложил пальцы к мокрой земле: глубокие отпечатки с поноготками, широкие копыта. На ветке, где кустарник объели догола, остался клок шерсти. Хорошая добыча, можно поделить, выгадав час или два на слежке. — Один идешь? — спросил Артур без намека. — А ты? — Сегодня да. Разговор оборвался. Этьен задержал взгляд, оценивая не то опасность, не то пользу от внезапного попутчика. По обветренному лицу, к рукам с черными лунками ногтей и мозолями от приклада — Артур чувствовал, куда смотрят. Наконец Этьен встал. — Лось пошел к реке. Отвернулся и направился вглубь леса, оставляя выбор присоединиться или уйти. Артур выбрал первое. Шли молча. Вдоль берега, через покатые овраги и молодую поросль. Ветви лезли в лицо, цепляли шляпу, но Этьена не задевали, словно он знал на ощупь, где пригнуть голову, а где перемахнуть корень по мягкой хвое. Лося заметили одновременно: здоровый, с размашистыми рогами. Капли стекали с морды, косой свет золотил ему бок. Красивый зверь, шкура без залысин. Артур вскинул винтовку, но чужая ладонь легла на предплечье. Короткий жест, не грубое, но твердое: «Нет». Не этот. — Молодой, — шепнул Этьен. — Два года, может, три. Рога еще не полные. Убьешь его — и самки останутся без быка на следующий сезон. Присмотрелся заново: рога в бархате, тело крепкое, но еще не набрало веса перед гоном. Мелкие детали, которые он едва бы увидел, привыкший сразу брать цель на мушку. — Здесь есть второй, видишь. — В месте, где камни открывали землю, следы наслаивались друг на друга, расходясь в стороны. — Пошел выше, к солонцу. Ему лет десять, шкура грубее, но мяса больше. К вечеру добыли лося — старого быка с рогами, похожими на перевернутые корни, и шкурой в старых шрамах. Он топтался возле поваленной осины, пытаясь расковырять ствол. Хватило одного выстрела за ухо, и зверь рухнул на четыре ноги, распустив уши. Свежевали вдвоем, не сговариваясь: обвязали веревкой, закрепили у ближайшего дерева. Этьен сделал желоб в земле, порезал шею дугой, сливая кровь. Отряхнул нож, пару капель с запястья, не больше. Скупая работа, выверенная. Артур так не умел: марал руки по локоть и хорошо, если только в крови. Минут через пятнадцать спустили тушу, разложив на земле. Артур вскрыл ноги от копыт, отсек жир и мышцы, стянул шкуру, как чулок. Одна нога, вторая, глубокие надрезы вдоль хребта, чтобы нож завести под лопатку. Ближе к брюху поменялись: деликатная работа просила точной руки. Если пропороть внутренности мясо станет жестким, как подошва. На землю легли желудок, легкие и кишки, отдельно на ткань — печень, сердце, почки, пойдут в дело. Этьен работал молча, лицо не кривил. Пальцы в мелких шрамах, шея гладкая, без креста или оберегов, какими обвешивались в местах, куда речи пастора не долетали. Под воротником дрожали капли пота. Наверняка он чувствовал — Артур смотрит, но глаз не поднял. Мясо поделили шестьдесят на сорок, и Этьен забрал кусок шкуры. Когда закончили грузить добычу, солнце уже тускнело у горизонта. Обратно Артур не поехал: по темноте, с тяжелым конем, по горным тропам — гиблое дело. Да и усталость брала свое. Разбил лагерь на прогалине, укрытой склоном от ветра. Натаскал дров, поставил воду. Гнедая кобыла Этьена фыркала на привязи, но сам он пропал, а когда вышел из леса, ладони до краев наполняла брусника. Часть ссыпал в кружку, бросил сверху растертую мяту, остальное убрал в сумку. Сел по другую сторону огня. Без приглашений и разрешений, словно это было естественным порядком вещей. Артур не возражал. Хлебнул бурбона и, подумав, протянул бутылку через костер — согреться. Этьен неопределенно покачал головой. — Не пьешь? — Нет. — Совсем? — Совсем. В понимании Артура не пили только святоши и больные, а Этьен не выглядел ни тем, ни другим. — Почему? — Не люблю муть в голове и вещи, к которым она приводит. Лес дрожь в руках не прощает. Последняя фраза явно принадлежала кому-то другому, сказанная давно и не один раз. Артур хмыкнул. Подумал: кто это был, отец, брат? Или дед, седой охотник, скрюченный под тяжестью опыта и прожитых лет? — Ты местный? — спросил спустя время, когда ужин улегся в животе, а дым завихрился в соснах. — Да, — он подобрал ноги, устраивая кружку на коленях. — Деревня Уиллобрух, стоит ниже по ущелью. — Знаю. Проезжал. Он действительно проезжал: маленькая, хмурая, два десятка косых домов, коптилка, колодец. Вид такой, будто сама земля не рада людям. Этьен не спросил, откуда он сам. Где живет, чем занимается, куда едет с провизией. Только кружку отставил, вытягивая руки к огню, будто жизнь за пределами проверенных троп волновала его не больше газетных новостей. Тени очертили скулы, горбинку на носу: следы старого перелома. — Давно охотишься? — вышло непринужденно, на самом деле Артура скребло любопытством. — С десяти лет. — Кто учил, дед? Угадал: взгляд метнули стрелой. Этьен поджал губы, но голос не дрогнул. — Да. Хороший был охотник. Дальше спрашивать не стал: есть вещи, которые лучше не ворошить. Он и сам не любил когда лезли в душу, разве что Хозии позволял, но тот обычно не спрашивал разрешения. Садился рядом и заводил разговоры на часы: о мире, о жизни и о том, куда ведут пути человека. После них в голове копошились мысли и грифель тупился быстрее. Ночь пахла прохладой ранней весны и дымом. Где-то ухала сова. Лошади ковыряли землю в поисках корешков. Артур докурил, щелкнул окурок в огонь. Завернулся в одеяло, скатал куртку под голову, рядом положил шляпу. Глаз не закрыл, осторожность с чужаками сидела глубже старой пули, но и не следил. Лежал, чувствуя, как бурбон разгоняет кровь подкожным теплом. Этьен обнимал колени, устроив подбородок поверх. В зрачках колыхалось пламя. Было в нем что-то природное, выверенное: может, манера держаться, а, может, способность молчать дольше, чем Дядюшка. — Спасибо за помощь с лосем. И за того молодого, что остановил. В ответ дернули плечом: жест «не за что» или «мне всё равно». Артур почему-то решил, что первое. Наблюдал украдкой, пока не провалился в сон. К рассвету костер горел слабым, но живым пламенем: недавно подбросили дров. Этьена не было — ушел. Артур хмыкнул. Собрал лагерь, навьючил добычу и поехал вниз к нагорью. По дороге думал: интересно, куда теперь пойдет? В город, продать шкуры мяснику или трапперу, или в деревню к своим, где ждали родные? Но чутье подсказывало — не ждали, а в городе он если и задержится, то не осядет. На виду, с людьми, где шум, ругань, дерьмо и скот, где морды бьют за женщин и просто так, — нет. Ему травы перебирать, ветер слушать и птиц. Дикий дух, сам по себе.

***

Грянули дожди. Валентайн раскис, как местные после пары стаканов. Артур мотался по округе, конь месил грязь, и оба возвращались в лагерь по пояс в черной жиже. Дела налаживались. Или так казалось на контрасте со всем остальным. Они взяли несколько дилижансов, перестреляли О’Дрисколлов, Кирана перестали привязывать к дереву. Теперь он ходил по лагерю, поджав хвост, а Билл периодически скалился на него, пугая до нервной дрожи. — Артур, зайди, — махнул рукой Датч, когда Артур чистил коня, хотя и знал, что бесполезно — с неба опять моросило. Сбил капли с полей шляпы, отогнул полог. Встал у входа, пытаясь не замарать ковер: настоящий персидский, выторгованный или украденный — уже и не вспомнить. Граммофон Датча молчал, сам он склонился над картой, уперев руки в бока. Всякий раз, проходя мимо, Артур бросал взгляд на бумагу, замечал, как множатся крестики, и думал: наверное, это добрый знак. — Пирсон говорил, ты привез лося, — начал Датч издалека. — Молодец. Сытые люди способны свернуть горы. И пару тощих шей. Обменялись кивками, Датч улыбнулся с той теплотой, которую Артур помнил с юности, но сейчас в ней была примесь нетерпения. — Джон принес хорошие новости, — продолжил он, разгладив залом на бумаге. — Почтовый поезд пройдет через станцию Уоллеса через три дня. Кое-кто намекнул, что в вагонах полно наличных. Это наш шанс. Артур повел плечами — морось катилась по рукавам. — Какое сопровождение? — Разберемся. Главное — люди. Мне нужен ты, Мика, Билл, Ленни. Может, Чарльз. — Хозия согласен? Дождь разогнался, отстукивая по брезенту дробным ритмом. Скрыл паузу, которую Артур все равно заметил и нахмурился. — Хозия… осторожничает. Ты же его знаешь. Он хочет все просчитать, взвесить, подождать. Но иногда ждать значит упустить крупную рыбу прямо у себя под носом. — Или не поймать пулю, — бросил Артур, не вкладывая смысла, но лицо Датча изменилось. — Ты со мной, Артур? — Всегда с тобой. — Вот и хорошо. Поговори с парнями, собери всех. Мика был в восторге — любое дело, связанное с оружием и деньгами, обещало насилие и приводило его в почти религиозный экстаз. Билл кивал. Ленни нервничал. Чарльз промолчал, что означало согласие. Только Хозия скрестил руки на груди и отвел его в сторону. — Ты уверен? — Датч уверен. — Я не про Датча спросил. Артур неопределенно покачал головой. Посмотрел на него: седого, с залысинами и кругами под глазами, которые с каждым днем становились глубже. Он не требовал ответа, лишь подкидывал почву для размышлений, и от них тяжелела голова. — Нам нужны деньги, — Артур стряхнул грязь с сапога. — Посмотри вокруг. Прячемся здесь, еле сводим концы с концами. Датч знает, что делает. — Разве когда-то было иначе? — улыбка вышла невеселой. Мимо прошел Штраус, махнул учетной книгой, ей же прикрыл голову, и Хозия помрачнел. — Я лишь хочу сказать, что нам стоит быть осмотрительнее. Мертвецам деньги ни к чему. — Мы справимся. Всегда справлялись. На станцию Уоллеса по раскисшим дорогам — разведать, в город за патронами и табаком, за новой подпругой, потому что старая перетерлась ремнем и не держала. Почистить оружие, перетянуть кожу на прикладе. Выслушать план. Работа заполняла голову, как дождь котловину: не оставляя места ни для чего другого. Почти. Вечером перед делом Артур сидел на краю обрыва, свесив ноги. Дожди стихли, легкие наполняло дымом пополам со свежестью. Внизу раскинулась долина, залитая пунцовым светом. Красиво. Он редко наслаждался видами, не до того было, но сегодня проникся и подумал, не то чтобы оформленной мыслью, а так, вскользь: в горах красивее. Там жизнь текла в отрыве от мира, неизменная за века. — О чем задумался? Мэри-Бет села рядом, подобрав юбку. Милая, тихая Мэри-Бет с ее любовными романами и мечтами о красивой жизни, которые с трудом умещались в ящик стола. В лагерь, пожалуй, тоже. — Ни о чем. — Неправда. У тебя выражение лица, как будто ты далеко. — Может, и далеко, — усмехнулся Артур и спрятался в тень от шляпы. Делиться не хотелось, да он и не до конца понимал чем. Мэри-Бет помолчала. Сложила ладони на коленях, потрогала бант платья. Наверное, пряталась от Гримшо или просто вышла подышать. Она протянула руку, и Артур передал тлеющую сигарету. Спросила: — Все хорошо? — Нормально. — Ты всегда говоришь: «Нормально». — Потому что обычно так и есть. Мэри-Бет склонила голову. Посмотрела с тем выражением, которое бывает у женщин, когда они видят больше, чем показывают. Артур не любил этот взгляд. Так смотрела Мэри Линтон, когда он уезжал: осуждающе и жалостливо одновременно, с желанием высказать все в лицо, а потом укачать на груди, как младенца. — Ты знаешь. — Облако дыма растаяло над холмами. — Иногда полезно поговорить с кем-нибудь. Не со мной, вообще. С кем-нибудь, кому доверяешь. — Я доверяю каждому из вас. — Ты ведь понимаешь, о чем я. Наверное. Она затянулась еще пару раз, отряхнула юбку. Улыбнулась через плечо с теплотой молодой девушки, глядящей на давнего друга, и Артур кивнул в ответ. Смотрел на закат, курил. В кармане куртки лежал дневник, и руки чесались открыть, но он не стал. Не сегодня.

***

Ограбление провалилось. Оно могло бы пройти чисто, план был хорош. Хозия знал расписание, Артур проверил станцию, Чарльз с Ленни спрятались за насыпью. Но Мика — конечно Мика, паршивая овца, — выстрелил раньше времени, не дождавшись сигнала, и машинист дал по тормозам. Охранники заняли оборону в багажном вагоне. Получилась перестрелка. Короткая, минуты три, но яростная. Артур стрелял из-за ящика, чувствуя, как свистят пули и щепки полосуют лицо. Один охранник упал сразу, Лении попал ему в живот, двоих снял Артур. Последний отстреливался до конца, пока Билл не обошел его с фланга. Он бросил пушку. Вышел с поднятыми руками, но поезд тряхнуло, и Билл выстрелил. Когда дым рассеялся, в ногах лежало тело: усатый мужчина лет тридцати уставился в небо. Пуля перебила артерию и кровь выплескивалась из дырки толчками, заливая сапоги. Из нагрудного кармана торчала мятая фотография: женщина, двое детей. Дом, в который он не вернется. На секунду перед глазами встали другие лица без имен, судьбу которых оборвал кусок металла. — Артур! — крикнул Датч из вагона. — Давай сюда! Забираем деньги и сматываемся. Артур перешагнул через тело. Вывернул ящики, срезал конверты, разбил замки на резных шкатулках, распихав добро по карманам. Денег оказалось меньше, чем ожидали, но Датч не расстроился или не подал виду. — Каждая капля в копилку, — сказал он, когда лошади мчались галопом. За спиной поднимался столб черного дыма. — Каждая капля. В ушах звенело, кровь стыла на сапогах. Артур пришпорил коня. Думал о мертвом охраннике, о Датче, о каплях в копилку, и о том, что копилка эта бездонна.

***

Лагерь нуждался в еде. Он говорил себе это на протяжении всей дороги — через холмы, предгорья, ельник, мимо знакомого уже скального выступа. Работа, ничего больше. Но когда увидел тонкую струйку дыма, поднимающуюся из-за деревьев — выше, чем в прошлый раз, ближе к перевалу, — в груди кольнуло предчувствием. Этьен нашелся у входа в неглубокий каменный навес, под которым можно было укрыться от дождя и ветра. Сидел на камне и правил нож о ремень, скинув сапоги. Рядом горел костер, в тени на распорке сушились пучки трав. Что-то терпкое, тянущее горечью мяты и перцем — Артур не узнал. — Здравствуй, — сел напротив, не спрашивая разрешения, — в прошлый раз Этьен не спрашивал. Молчаливое согласие на присутствие. Рука с ножом остановилась, затем снова двинулась обухом вдоль ремня. — Здравствуй. — Есть новости? — Олени пошли к западному склону. Утром видел стадо, голов двадцать, может, больше. — Покажешь? Удивление смешалось с любопытством — или так привиделось, Артур не разобрал. Смотрел, как Этьен убрал нож в ножны, заправил ремень, натянул сапоги. Пошел собирать пучки в сумку. — Покажу. Охотились до полудня. Артур добыл двух оленей: самку и молодого самца. Этьен стрелял мелкую дичь самодельными стрелами, отойдя на тридцать шагов: фигура бесшумно мелькала между деревьев. С луком он двигался иначе: легче, плавнее, как вода текла по камням. Не сравнить со скупыми движениями у костра. Зверь не прятался от него, даже белки, проклятые белки, которые чуяли Артура и разбегались, едва подошва касалась подлеска, не замечали Этьена до последнего. — У тебя странное имя, — заметил Артур, пока закатывал рукава и черпал ледяную воду из реки, куда они вышли передохнуть. Сполоснул лицо, растер шею от хвои и мошкары. Рядом Этьен ерошил волосы, вытряхивая лесной мусор. — Отец был французом, мать для него назвала. Без подробностей. Прошедшее время, знакомая интонация. Артур сам пользовался, когда спрашивали о матери, а вспомнить было нечего. Зачерпнул еще воды, вылил на макушку, где шляпа сидела плотнее. Моргнул с задержкой. Благодать. Из-под ресниц достало чужим взглядом. Мазнуло по мокрому лицу, у переносицы и выше, где пряди прилипли ко лбу и бровь разбило старым шрамом. Этьен наблюдал, пока шляпа не вернулась на место, укрыв тенью. — Пойдем, — позвал, когда оба уложили сумки, и Артур собрался свистнуть коня. — Куда? — Покажу. Тропа шла круто вверх, между скалами и корявыми соснами, нависающими над обрывом. Узкая, заросшая кустами и травой, — ей редко пользовались, если пользовались вообще. Этьен вел свободно, привычный к местности, как орел к высоте. Рядом Артур карабкался по камням, и легкие подводили его, срываясь одышкой. Наконец земля выровнялась. Деревья расступились, открывая лесную долину. Вся целиком, она распахивалась хвойными полосами на востоке и речными извилинами на юге, укрытая серпом горных хребтов. Облака бросали мягкие тени, и казалось, природа дышит, вздымаясь, как грудь спящего. Полжизни Артур провел на западе, от Нью-Остина до Великих равнин, и видел столько, что хватило бы на десять жизней. Но здесь было иначе. Захватывал не пейзаж, а простор. Первобытная зелень, заросли дикого люпина, зеркала озер и резвые реки — наследие ледников. Чистый мир, которого не касалась ничья рука. — Хороший вид, — голос охрип не то от подъема, не то от впечатлений. Скупо, но подходящих слов все равно не нашлось. Этьен и не требовал. Стоял рядом: спокойный, задумчивый больше обычного, как бывает в памятных местах. Ветер ворошил его волосы цвета жженого угля, и солнце путалось в них, разбавляя золотом. Артур поймал взгляд. Такой же внимательный, но больше не настороженный, будто что-то между ними сдвинулось на полвздоха. — Я сюда прихожу, когда… — начал Этьен и оборвался. Сжал губы. — Неважно. И правда, неважно. Чего стоил клочок земли. Но Артур запомнил запах, сорванный с вековых кедров, шалфей, живицу, воздух без примеси пороха и металла. Они стояли у обрыва под безоблачным небом, маленькие люди в чаше гор, пока горизонт не зарделся лиловой полосой. Спускались в молчании, будто оба погрузились в себя слишком глубоко, но и оно было не в тягость. У подножия, где тропа раздваивалась — одна вниз, к дороге, другая к перевалу, — Этьен остановился. Подозвали лошадей. Он погладил морду своей кобылы, нашептывая что-то в ухо. Не ждал специально, но и не спешил уезжать. — Мне пора, — сказал Артур не зная, как попрощаться и стоит ли. — Дела. Этьен кивнул. Затянул ремень сумки, усаживая плотнее. Скрипнула сосна. Лошадиный нос ткнулся в ладонь, подгоняя сесть в седло. — Я приеду еще, — рассекло язык раньше, чем Артур оформил мысль, и она осталась зарубкой на дереве. — Ладно. Ехал вниз по тропе, в закатном свете, с добычей на крупе, и чувствовал нутром что-то, чему не мог дать названия. Не радость и не покой. Глубже. Как запах незнакомого цветка, который узнается по наитию: манкий, перебивающий все прочие на поляне. В лагере сгрузил мясо и шкуру, покормил коня, сел под навесом у лампы. Долго крутил карандаш в пальцах, потом написал: «Был в горах. Снова видел того охотника, Этьена. Провели день вместе. Он показал тропу на скале, откуда вся долина как на ладони. Красиво. Жалко, не было времени сделать набросок, по памяти всегда выходит хуже. Он странный. Тихий, не лезет с разговорами и не задает вопросов. Живет сам по себе, не то в лесу, не то в деревне, я так и не узнал. Рядом с ним голова не гудит. Давно такого не было». Перечитал, зачеркнул последнюю фразу с нажимом. Захлопнул дневник. Устроился на койке прямо так, в одежде, отвернувшись к доскам. Сон не шел. Перебивался храпом, возней лошадей за оградой, приглушенными голосами. В первый раз Артур подумал, что завтра хочет проснуться не здесь. И задавил мысль, как давят окурок каблуком.

***

Недели сменяли друг друга. В горы ездил дважды. Каждый раз честно привозил добычу: вапити, зайцев, даже крупного барана с закрученными рогами, отбившегося от своих. Туша с трудом поместилась на круп. Пирсон радовался: вечерами от котла валил густой пар и нажористое рагу согревало желудок. Никто не задавал вопросов, потому что Артур Морган всегда делал свое дело и не любил трепать языком. Но Артур знал: дичь водилась ближе и ехать в горы не было нужды. Тропа к перевалу делала крюк, но по ней быстрее добраться до скального выступа, где Этьен обычно разводил костер на ночь, прежде чем сняться с места. Каждый раз, сворачивая с главной дороги, Артур делал глубокий вдох, узел под ребрами развязывался. В третий раз нашел Этьена у старого дерева: огромного мертвого кедра, в который когда-то ударила молния. Ствол раскололся надвое и чернел внутри, но из обугленной трещины пробивалась зелень — молодой побег, каким-то чудом набравший сил вырасти именно здесь. Этьен сидел у корней и вырезал что-то ножом из куска дерева. Не охотничьим — помельче, с тонким лезвием. Артур сел рядом, на расстояние вытянутой руки. — Чем занят? — спросил вместо приветствия, словно с последней встречи прошли минуты, а не дни. Этьен не поднял головы, но пальцы замерли, прежде чем сменить хват. — Режу. — Вижу, что режешь. Что? Ладонь раскрыли не сразу. Небольшая фигурка, еще не законченная, но уже узнаваемая в чертах: птица, сокол или ястреб, с откинутой головой и острым клювом с загибом. Крылья распахнулись в вечном полете. Артур взял ее, как однажды держал фарфоровую чашку Молли: двумя пальцами за ободок. Такая же маленькая, она помещалась в половину ладони. Мягкое светлое дерево — липа. Резные крылья, почти прозрачные на просвет, где каждое перо ложилось внахлест мелкой насечкой. На коленях Этьена завивалась стружка, которую Артур видел раньше у стоянок и думал: от стрел. — Красиво, — вложил сокола назад, в раскрытую ладонь. Пальцы случайно соприкоснулись. Сухие, теплые, с мозолями у фаланг, где ложился хвостовик стрел или рукоять. Они дрогнули. Фигурка исчезла в кармане жилета. — Давно режешь? Спичка ударилась о подошву, выплевывая пламя. Дым пошел в горло приятной горечью. — С детства, помогает скоротать время, когда погода портится. Дед научил. — Он многому тебя научил. — Всему, что я умею. Артур хотел спросить больше, но не стал. Вместо этого сказал: — Хорошее дело, у меня руки для такого не годятся. Толстые пальцы. Я один раз пробовал вырезать, давно еще. Получилось что-то вроде картошки с ногами. Этьен склонил голову к плечу и — Артур не сразу поверил, — почти улыбнулся. Мимолетно, как отзвук давно забытой эмоции, но ее хватило. То, что Артур старательно не замечал неделями, перевернулось подброшенной монетой и упало другой стороной. Остаток дня охотились. Артур взял лук, нырнул в чащу по подлеску. Зайцы, индейка — мелочь, но Пирсону сгодится. Этьен двинулся к северной опушке, где стволы редели и открывался пологий склон. Артур ползал в траве, подбираясь на двадцать шагов, и слышал, как за гребнем мерно бьет Личфилд. — Ты терпеливый, — заметил, когда они вышли к лошадям каждый со своей стороны. На плече Этьена висела пара лисьих шкур с пушистыми хвостами. — Патроны дорогие. Артур усмехнулся: и то верно, ничего лишнего, все в дело. Вечером сели у костра. Трещали поленья, звезды горели в просвете крон, и тишина стелилась между ними ровным слоем, как туман в безветренный день. Артур курил. Этьен шкреб шкуру от мездры, скидывая куски в жестянку. — Ты каждый день здесь? — нарушил тишину Артур. — В лесу. — Почти. — А зимой? — Зимой тяжелее. Дичь уходит вниз, приходится тоже спускаться. Снега в горах бывает по пояс, но я привык. Всю зиму в горах. Артур вспомнил месяцы в Колтере, короткие дни и длинные ночи. В хребтах гудел ветер, снег превращался в колючую крошку, и следы терялись, едва подошва отрывалась от земли. Ни троп, ни ориентиров, только белое ничто и шквальный ветер. Два деревянных креста: нормальные могилы выкопать не смогли — лопаты гнулись. Тогда он думал только о том, как быстрее вернуться к огню и сколько пальцев он отморозит прежде, чем Датч вытащит их из ледяного ада. В темные ночи люди грели сильнее жидкой похлебки Пирсона — Артур знал, ради кого выживает. — Не скучно одному? Этьен склонил голову, и догадка превратилась в факт. — Нет, занятий хватает, солю шкуры для выделки, режу. Иногда бывает… тихо. — Это же хорошо? — Наверное. Артур подкинул дров, раздул пламя, пока дерево не схватилось всполохами. — У меня наоборот, — растер озябшие ладони. — Всегда шумно и много людей. Иногда хочется, чтобы все заткнулись хотя бы на час. — Где ты живешь? Вопрос без нажима, личный и единственный, который задал Этьен за все их встречи. Брошенный в костер камень. — Далеко, — Артур услышал, как фальшиво это прозвучало, но промолчать казалось хуже. Что еще он мог сказать, правду? «Я живу в лагере с бандой, мы грабим поезда и убиваем людей, меня ищут в трех штатах»? Этьен воспринял по своему: без упрека. Встал, убрал шкуры на лошадь. Ничего не отразилось на его спокойном лице, но Артур чувствовал кожей, как натянулась тонкая нить доверия. Тронешь — порвется. Лег позже обычного. Слушал ровное дыхание Этьена по ту сторону костра. Свое, тяжелое и сбивчивое. Внутри горчило виной, хотя никто не винил, и противоречие ковыряло тупым концом под грудиной. Утром Этьен уйдет, как уходил всегда: в бледных сумерках, пока солнце не коснулось век. Однажды Артур приедет и найдет лишь завитки стружки. Или не найдет ничего. Но Этьен не ушел. На утро он спал, свернувшись у потухшего костра, как лис на дневке: клубком, подтянув одеяло до подбородка. Лицо расслабилось, ушла привычная настороженность. Лучи путались в темных ресницах, играли на коже и приоткрытых губах. Кудри упали на лоб. Такой он выглядел мягче, моложе, словно жизнь охотника не оставила шрамов. Артур встал, тихо развел огонь. Поставил закипать воду. Одеяло сбоку шевельнулось, Этьен сел, потирая примятую щеку. Наблюдал, пока в руки не вложили кружку. Без касаний — оба были осторожны. — Мне пора, — сказал Артур, болтая черный осадок на дне. — Спасибо, за… Осекся, не зная, за что конкретно благодарит. — Приезжай, — отозвался Этьен тихо, глядя в лес. На полпути к лагерю Артур осадил коня, достал дневник. Долго сидел с открытой страницей, прежде чем написать: «Был в горах. Этьен вырезает фигурки птиц из дерева, и у него хорошо получается. Нож ходит гладко. Я бы так не смог. Он спросил, где я живу. Не ответил толком. Вышло коряво. Ну и ладно, не хочу тащить за собой неприятности. Пусть думает, что я охотник или один из тех странных мужиков, которые бродят по лесу и собирают кости для чучел. Наверное, так лучше».

***

Датч планировал новое дело. Или два. Или три — Артур терял счет: украсть у Корнуолла, ограбить дилижанс, найти золото О’Дрисколлов, сбыть облигации. «Ещё немного, Артур. Ещё чуть-чуть. Скоро у нас будет достаточно денег, и мы уедем на запад, или на юг, или на Таити, или куда-нибудь еще, где нас не найдут и где начнется настоящая свободная жизнь». Артур слушал. Кивал. Делал. Поехал в Строберри вытащить Мику из тюрьмы, хотя предпочел бы оставить его там, между свинарником и сортиром. Мика не изменил себе, и вместо тихого «зашли и вышли» получилась бойня. Полгорода в огне, шериф мертв, трое помощников мертвы, какой-то случайный прохожий лег лицом в грязь от шальной пули. Женщина в доме кричала, пока не оборвалась. Тело упало мешком. Обратно Артур ехал по уши в дерьме и крови — она забилась под ногти — и думал: зачем. Не «зачем мы это сделали» — это он знал. Мика был частью банды, гнилой, но все же, Датч одобрил, Артур поехал. Механика была отлажена годами. Зачем все это: поезда, перестрелки, мертвецы на дороге. Зачем он в свои тридцать шесть лет все еще живет так, будто завтра не наступит, потому что когда-то человек с сигарой и бархатным голосом сказал ему: «Верь мне». Он верил. Глотал вопросы, которые вертелись на языке, и с каждым разом привкус становился все тошнотворнее. В лагере бросил деньги в ящик, умылся, сел на бочку у палатки и закурил. Руки чесались от злости. На Мику, на себя, на весь этот проклятый цирк, в котором он был не клоуном и не зрителем, а тягловой лошадью, которая таскает фургон и не спрашивает, куда едем. — Артур? — Тилли окликнула его, оставив корзину с бельем на земле. — Ты цел? — Цел. — Ты весь в крови. — Не моя. Тилли постояла рядом. Разделила минуты, как будто ее присутствие могло что-то исправить. Может, могло. Артур не знал. Не умел принимать заботу: она жала в обхвате, как чужая рубаха. — Спасибо, Тилли, — сказал как можно мягче, не желая взваливать лишнее на хрупкие плечи. — Я в порядке. — Знаю, — она коротко улыбнулась, но брови выдали волнение, которое Артур видел на лицах все чаще, и, казалось, по лагерю ползла невидимая зараза. Ночью в дневнике появилась новая запись: «Строберри. Мы сравняли этот городишко с землей. Мика редкостный ублюдок, и я никак не пойму, почему Датч ему доверяет. Сколько людей мы там положили? Десять? Двенадцать? Потерял счет. Один смотрел на меня, когда пуля вошла ему между глаз. Моложе Ленни, с гладким лицом, револьвер держал, как молоток. Наверное, первый раз в жизни стрелял в человека. Последний тоже. Датч говорит, что жертвы неизбежны, иначе нам не выжить. Может, и так. Но Мика не выживает. Он убивает, потому что ему нравится. Бешеный пес. Хозия уже махнул рукой. Устал. А я?» Не спал — смотрел как движутся складки брезента, слушал кашель Хозии, тихие шепотки.

***

Из Валентайна вернулся с корками под ногтями. Штраус едва не поймал пулю, они с Джоном чудом унесли ноги от людей Корнуолла. Артур спрыгнул на землю, злой и потный, подкурил себе, потом Джону, который всосал дым в две затяжки, сплюнул, и ушел к бочке. Руки у него ходили ходуном. Полсекундой позже — и Джек остался бы без отца. Из палаток показались головы, Датч хлопнул ладонями. Сообщил новости со скорбным видом человека, который сделал все, что в его силах, но злодейка-судьба все равно взяла свое. Артур ссыпал на землю стрелянные гильзы из барабана. У судьбы было имя — Корнуолл. Милтон и Росс. Лица, в которые они плевали и думали: обратно не прилетит. Утром вел повозку на юг, в край бывших плантаторов и рабовладельцев, которых все они до недавних пор презирали. Видимо, времена менялись. По сторонам тянулись поля табака, лошади взбивали красную крошку. Джек сидел рядом — Эбигейл попросила дать ему подержать поводья, а то парень совсем расклеился, — и стучал ногами. — Дядя Артур, а там, куда мы едем, будет лучше? — Надеюсь. Джек кивнул с полной серьезностью, рассматривая столбы вдоль дороги. Они отсчитывали расстояние, и Артур мысленно чертил его линией на карте. Роудс лег звездой поверх припыленной куртки. Помощник шерифа — дерьмовая шутка, но Датч считал закон неплохим прикрытием, особенно, когда он гнулся в нужную сторону. Артур прятал звезду в карман всякий раз, едва беленые фасады скрывались из виду и сладковато-влажный кумар прибивало к земле. Греи улыбались жирными ртами. Брейтуэйты играли в аристократов. Артур ползал по болотам, выскабливая потом серый мох, похожий на паклю, и раз за разом прикусывал язык. От местного пойла воротило едва ли не больше, чем от голоса Мики. Вечерами открывал дневник, но страница оставалась пустой. Роудс не стоил бумаги, а то, о чем думалось в паузах между сном и работой, не имело формы. Когда дела на время отпустили, уехал на охоту. Никто не удивился.

***

Он нашел Этьена не сразу. Знакомые места пустовали: ни костра, ни следов. Прошел тропу до скального навеса, к поляне у ручья, потом к обрыву, ища затесы. Ничего. Лес молчал, безветренный и равнодушный. Артур не признался бы себе, но тревога завозилась внутри, будто он пришел домой и обнаружил дверь нараспашку. Расширил поиск: выше, по звериной тропе, через бурелом и осыпь. Заметил почти случайно — Этьен сидел на толстой ветке дуба с биноклем в руках. На поляне внизу паслось небольшое стадо вапити с молодняком, штук семь. Этьен наблюдал за ними сверху, неподвижный, как зверь в засаде. Переглянулись. Он кивнул вместо приветствия, приложил палец к губам: тихо. Артур ждал. Сперва стоял под деревом, задрав голову как дурак, потом сел, привалившись к стволу. Прошло минут десять, может, больше. Вапити паслись, молодняк тыкался мордами в материнские бока, солнце садилось, и свет разливался латунью, которая бывает только в горах: густая, теплая, как мед. Артур закрыл глаза. Отогнал дремоту, но плечи опустились, а пальцы разжались на коленях сами собой. Стадо скрылось за деревьями. Наверху зашуршало, скрипнула кора. Посыпались листья. Артур задрал голову, глядя, как Этьен спускается, перехватывая ветку за веткой. Нога нашла опору на развилке ствола. И поехала. Секунда. Пальцы разжались, ногти с треском содрали кору. Он упал. Невысоко: в рост, может, чуть больше. Сломал ветки спиной, крутанулся, пытаясь сгруппироваться. У земли Артур успел подхватить — вскочил на ноги по телесной памяти раньше, чем успел подумать. Чужой вес толкнул назад, оба качнулись, но устояли. Этьен охнул. Вцепился в грудки рефлекторным жестом и осел — нога подогнулась. — Черт, — процедил сквозь зубы, жмурясь от боли. Взгляд плавал, и тело вело: видимо, крепко приложился. — Тихо, держу. Нога? — Левая. Опустил его на землю, усадил спиной к стволу. Ощупал лодыжку сперва через сапог, затем стянул, проверив наголо. Этьен пришел в себя: отвернул голову, прикусил губу. Бледный, с царапинами на щеках и красными ушами не то от злости, не то от стыда. У щиколотки быстро наливался отек, но кость не сломалась — повезло. — Вывих или растяжение, — спокойно, как говорил раненым лошадям. — Бывает. Достал чистый отрез ткани из сумки, примерился к стопе, узкой на пару размеров от собственной. Крест накрест, внахлест, как латал себя не раз. Затянул, фиксируя под углом, проверил, чтобы не пережать кровоток. Сверху Этьен дышал рваным ритмом и весь сочился упрямством пополам с болью, задушенной силой воли. — Я мог бы сам, — взгляд еще туманило, но голос выровнялся. — Ты не обязан. — Не обязан, — просто согласился Артур, оторвав лишний край ткани и спрятав в сумку. — Встать можешь? Он кивнул без уверенности. Попробовал. Правая нога держала, но левая подогнулась в колене. Артур подставил плечо. Дал опереться без просьб, чувствуя, как дрожат чужие мышцы. Пальцы пахли корой, застрявшей под ногтями, и каждый шаг стоил Этьену больше, чем боль в лодыжке. — Можем встать привалом ниже по склону, я видел подходящее место, — предложил Артур, напрягая спину до каменной твердости. В ответ мотнули головой. — Нет. Лучше домой. Дошло не сразу. Артур повернулся, читая в лице решение, принятое не сейчас, а в ту секунду, когда чужие руки поймали и не дали упасть. — Тут недалеко, — добавил тише. — Пойдем. Двигались медленно. Этьен опирался на плечо, и Артур подстраивался, укорачивая шаг. Конь трусил следом, ниже по тропе стояла гнедая кобыла. Короткий свист, и лошадь двинулась за ними сама, тряхнув гривой. Тропа петляла через ельник, вверх, по камням, и на крутых участках Артур придерживал крепче, почти обнимая поперек спины. Этьен не отстранялся. Молчал, дышал ровно: успокоился или принял помощь как данность. — Ты долго не приезжал, — сказал он на ровной земле, отметил, как погоду или день недели, но Артуру показалось — считал. — Дела. — Дела. Слово царапнуло, как булавка шерифской звезды. Хотелось объяснить. Сказать: послушай, я бы приехал раньше, думал, но у меня были… Семейные разборки, несколько ограблений, дни, полные болотной жижи и пустых разговоров о высоких идеалах. Какие именно дела он собирался перечислить? — Извини, — вырвалось само, хотя Артур не помнил, когда и за что извинялся последний раз. В ответ посмотрели с тем самым мимолетным удивлением, похожим на блик на воде. Тропа вывела к дому. Деревня Уиллобрух была в стороне, в паре миль ниже по ущелью, но дом Этьена стоял на отшибе, укрытый от глаз рядами сосен с одной стороны и обрывом с другой. Маленький, бревенчатый, с просевшей крышей и крыльцом. Во дворе сарай, нужник, небольшой загон за оградой вместо конюшни. Над входом висели оленьи рога, потемневшие от дождей. Артур помог подняться на крыльцо, усадил на ступеньку. Сходил к кадке за водой, принес тряпку. Присел, стянул сапог, придерживая ногу под голень: лодыжка распухла багровым. Вытер, обмотал свежей тканью из сумки, затянул узел. Краем глаза видел — Этьен смотрел на его руки: как они держали, перевязывали, как пальцы проверяли, не слишком ли давит. — Спасибо, — сказал он, когда Артур разогнул спину. Второе непривычное слово за день, припыленная шляпа, которую давно не надевали. Дверь толкнули, и в проеме завихрилась пыль. Артур помог перебраться внутрь, усадил на койку. Небольшая комната: кровать, стол, табурет, печка. На стене крючки для одежды, полка с жестяными банками, несколько книг в потертых обложках — что-то про травы. На столе точильный камень и свежая стружка. Взгляд притянуло к окну — на подоконнике, как солдатики в ряд, стояли фигурки животных, штук десять разных зверей и птиц. Олень, повернувший голову. Волк, присевший на задние лапы. Медведь. Сова. Лиса. Маленькие копии, узнаваемые в деталях. По центру стоял сокол с расправленными крыльями. Артур протянул руку, но не взял — оглянулся, спрашивая разрешения. В ответ кивнули с выражением лица человека, который сам не знает, правильно ли поступил. У сокола появились лапы с узловатыми пальцами и хвост веером. Пригладил рельеф — ни заусенца. Взял волка, повертел в пальцах: отдельные волоски шерсти, морда с живыми глазами, прорезанными кругами по выступам. Тончайшая работа, часы или дни с ножом. — Ты мог бы их продавать, — Артур перебирал одну фигурку за другой, рассматривая штрихи точной руки. — Хорошие деньги. — Нет. — Почему? Этьен дернул плечами. Потрогал повязку на лодыжке, скользнул взглядом по лицу, по рукам с фигуркой, в сторону. Поза выдавала почти струнное напряжение, словно впустить кого-то в свой дом оказалось сложнее, чем он предполагал. — Они не для продажи, — отозвался через время. — Для меня. Артур поставил лису на место, не меняя порядок. Маленький деревянный зоопарк в доме на краю света, где никому не было дела до парня со странным именем. — Понимаю. И, может быть, впервые действительно понимал. Вдвоем сидели на крыльце. Этьен вытянул ногу на ступеньке, подложив под лодыжку свернутую куртку. Солнце село, горизонт над горами медленно менял цвета, пока на темно-синем полотне не высыпались звезды. В горах их всегда было много и само небо казалось ближе: стоит протянуть руку и упрешься пальцами в твердь. Артур курил, подсвечивая лица на вдохах. Плечи почти касались и никто не отодвинулся. — Так что ты делал на дереве? — Считал вапити, чтобы знать, сколько можно взять осенью. Каждую весну считаю. — Разумно. «Я убиваю не ради удовольствия, а ради необходимости», — сказал Чарльз в равнинах возле трупа бизона, а Артур запомнил, хотя сам чаще считал патроны. — Сколько тебе лет? — спросил он спустя время, когда затяжки отмерили паузу. — Двадцать шесть. — Двадцать шесть, — Артур покачал головой. — Я в двадцать шесть… В двадцать шесть он убил человека за десятку долларов. Или за сорок. Или вообще не за деньги, а потому что свидетель мог сдать их законникам и Датч сказал «надо» — он не помнил точно и не хотел. Чужая кровь теплела, вязкая, как старое масло, и Артур тер руки, пока кожа не пошла трещинами. Убийство было не первым, но тогда они еще не стали рутиной. — Что? — Этьен подтянул здоровую ногу, упираясь локтем в колено. — Ничего. Давно было. Допытываться не стал. Привычка, за которую Артур был благодарен каждый раз заново. — Двадцать шесть, — повторил он. — А живешь один с… — С шестнадцати. Мать умерла от тифа, когда мне было тринадцать. Через три года ушел дед. Голос остался ровным, затянутый в узел самоконтроля. Или это боль от старой потери померкла, оставив вместо острия тупой наконечник, вросший под кожу. — Мне жаль, — честно сказал Артур. — Не жалей. С матерью мы не были… — остановился, поискал подходящие слова. — Близки. Она не хотела меня, залетела от заезжего француза, который сбежал еще до моего рождения. Можно сказать, я напоминал ей об ошибках прошлого. Просто и прямо, ни к чему разводить драму по давно минувшему. — А дед? — Он был… — и тут Этьен замолчал надолго. Воздух пах хвоей и табаком, в лампу бились мотыльки, и Артур ждал, растирая хлопья пепла по линиям огрубевших пальцев. — Дед был хорошим, многое знал, — прозвучало с надломом. — Единственный, кому было не плевать. Рука лежала на ступеньке: ободранные костяшки, ссадины от коры, длинные пальцы в белых линиях шрамов. Артур задержал взгляд, мысленно прочертив расстояние до своих. — Мой отец… — начал, сам не понимая зачем. Редко говорил о нем, а вспоминал еще реже. — Был дрянным человеком и пьяницей. Его повесили за какую-то мелкую кражу, я тогда совсем пацаном был. Видел, как шея сломалась в петле. В темноте зрачки Этьена казались непроницаемо черными, как колодцы без дна. — Меня подобрал… один человек. Вырастил, дал пищу и крышу над головой. Научил всему. — Стрелять? — И стрелять тоже. Артур замолчал, потому что дальше начиналась банда, годы в дороге и дела. Жизнь полная событий, о которых не расскажешь попутчику у костра или собутыльнику за стойкой. Во внутреннем кармане куртки тянул дневник, выжимка пота и крови, который он отдал бы только мертвецу. — Мне пора ехать, — сказал уже в третий или четвертый раз за их знакомство, и каждый раз слова ложились тяжестью под солнечное сплетение. — Сейчас? Ночь. — Я привык. — Уклон крутой, повсюду скользкие камни. Убьешься раньше, чем поймешь обо что. — Этьен, я… — Останься, — не просьба — предложение. Этьен отвернулся, добавил без оттенка. — Кровать одна, но есть запасное одеяло, можешь лечь на полу. Утром поедешь. Артур чувствовал, как два внутренних голоса тянут в разные стороны. Старый твердил: уезжай, Морган. Ты чужак, тебе здесь не место. Каждый лишний час рядом с ним — ниточка, которую кто-нибудь обязательно потянет, распустив по шву. Новый не уговаривал, отстукивал в ритм с сердцем. — Ладно, — сдался Артур себе или ему. — До утра. Дом сжался, едва двое вошли внутрь. Замкнутое пространство без леса и неба, где негде укрыться от взгляда и каждый шаг отдается скрипом половиц. Казалось, пустили не в дом — под ребра. Этьен зажег лампу. Бросил на пол толстое шерстяное одеяло, себе взял тонкое без подклада. Забрался на койку, не раздеваясь, только скинул сапоги. Артур тоже скинул, положил щеку на куртку. Жестко, но после ночевок на камнях или земле даже уютно. Сверху нависал потолок, на балках вдоль стен сушились пучки трав. Пахло полынью, деревом и хвоей, принесенной дуновением ветра снаружи. Лампа погасла. Артур завернулся в ткань, в запахи самого Этьена, чье дыхание улавливалось, если хорошо прислушаться. Дом оседал под тяжестью. Где-то вдали выл койот. Закрыл глаза и подумал: вот так оно бывает, когда лежишь под чужой крышей и чувствуешь себя на месте. Не «в безопасности», ее Артур не знал и не ждал. Не «дома», которого не было, не считая горстки вещей и палатки. А просто на месте. Как будто всё, за что он цеплялся все эти годы, оказалось незначительным. Ночные мысли не легли в дневник: есть вещи, которые нельзя доверять бумаге. Проснулся от запаха кофе. Взгляд уперся в потолок с пучками трав, шерсть колола лицо. Прошла секунда, прежде чем Артур вспомнил, где уснул. Поднялся, потянулся. Спина хрустнула: пол есть пол. На печке заметил кофейник с пустой кружкой рядом, оставленной не случайно. Хороший кофе, крепкий, но без горечи — лучше, чем у Пирсона. Привел себя в порядок и вышел на улицу. Этьен возился с кобылой в загоне: почистил бока, погладил морду, плеснул воды на хвост, прошелся гребнем несколько раз. Потом долил свежей в корыто, накинул сена в кучу и дал яблок: своей и коню, которому Артур до сих пор не выбрал имя. Две лошадиные головы жались к Этьену, лизали щеки и волосы, еще более беспорядочные, чем обычно. — Как нога? Артур оперся на ограду, надвинул шляпу ниже на лоб, прячась от солнца. — Лучше. Он хромал, но все равно встал, упрямый или просто не способный лежать дольше нескольких часов. Артур хмыкнул, узнавая себя: постельный режим и скука убивали быстрее любой раны. Кивнул в сторону. — Хорошая кобыла. Как зовут? — Лейцо. А твоего? — Не знаю, пока не придумал, — пожал плечами. — Он норовистый, в первый раз чуть пальцы мне не откусил, но резвый, — и добавил: — Как бы ты назвал? Этьен потрепал морду с белой стрелой, давая облизать себе руки. — Хм-м…может, Монард? — Мне нравится, — коротко улыбнулся Артур, планируя забрать имя как сувенир, который никто не найдет. — Что это значит? — Дикий бергамот, Монарда, если по справочнику. Собираю иногда на склонах, когда попадается. Артур запомнил. Допил кофе размеренными глотками, постоял у ограды. Время подгоняло в спину, пока он крал секунды так долго, как только мог. Но и они закончились. Этьен понял без слов: взял Монарда под узды, вывел во двор, передав поводья. Сам поднялся на крыльцо, стараясь не опираться на левую ногу. — Этьен. — Да. Он стоял в дверном проеме, привалившись плечом к косяку. Руки сложены на груди, голова с наклоном. Утренний свет полосил, подсвечивая ссадины и синеву глаз. За ней пряталась тень тревоги. Ожидание, такое же тяжелое, какое Артур носил с собой постоянно. Или воображение дорисовало его само, перепутав оттенки. — Я вернусь. Не «может быть» — вернется, как только деньги лягут в копилку и чувство долга схлынет на несколько свободных дней. Этьен смотрел на него долго и нечитаемо, потом уголки губ тронуло согласие, похожее на улыбку. — Хорошо. Тропа виляла, уходя вниз, где сосны заслоняли дом плотными рядами. Обернулся один раз — Этьен все еще стоял в дверях, и горы позади него возвышались огромными цепями, холодными и величественными одновременно. Единственная картина, которую Артур хотел бы нарисовать, если бы люди получались лучше лошадей и карт.

***

Дни шли, и Артур считал. Раньше не считал — зачем? Они текли в поручениях и работе: что сделать, кого найти, куда ехать. Вторник не отличался от субботы, если только Суонсон не напоминал о воскресенье, заводя тоскливую речь про рабов Божьих. В лагере стало хуже. Днем воздух стоял, как камыш в воде, и редкое дуновение приносило запах ила и тины. Вечером просыпались комары. Они висели над цветущим озером, над лицами, стоило моргнуть дольше обычного. Все чесались, и ночью с промежутком в пять минут слух ловил шлепки пополам с руганью. Общая подавленность ползла по лицам, как плесень по хлебу. Мика стал наглее. Роудс принял его как родного: в окружении лицемеров он чувствовал себя хозяином жизни, расхаживая по лагерю, как надсмотрщик по плантации. Задирал Ленни. Хамил Эбигейл. Косился на Чарльза — единственного, кого побаивался, потому что Чарльз мог сломать ему шею одной рукой, и они оба это знали. Датч не замечал изменений или делал вид, что пугало сильнее. Джон ходил мрачный. Эбигейл кричала на него через весь лагерь из-за Джека, денег или рваных штанов, словно искала повод стравить злость. Джон огрызался, уходил, возвращался пьяный, и всё начиналось сначала. Артур смотрел на эти сцены и думал: вы двое заслуживаете лучшего, но предложить было нечего. Билл напился и подрался с Кираном. Не всерьез, но Киран получил фингал, а Билл — порванную рубашку и выговор от Гримшо, который он выслушал с тупым выражением на квадратной морде и забыл через минуту. Молли торчала у палатки Датча и ждала, когда он обратит на нее внимание. Датч не обращал. Молли пила, руки у нее постоянно тряслись, и Артур каждый раз, проходя мимо, отводил глаза, потому что смотреть на женщину, которая разваливается на части от нелюбви, было невыносимо. Хозия кашлял. Не так, как Суонсон с расчесанным спиртом горлом, а сухо и надсадно, будто что-то застряло у него в легких. Артур заметил давно, но не спросил, потому что оба не любили вопросов о здоровье. И Датч. Он держался уверенно, говорил громко, но — Артур видел, потому что знал этого человека много лет, — что-то в нем сместилось. Как ось колеса: чуть в сторону — и телега уже едет криво, а если не починить — опрокинется. Все вернулось к Блэкуотеру. Все, что пошло не так, начиналось там, на пристани, где Мика дал наводку, люди погибли, а деньги остались в «надежном месте» вместе с надеждами на молочные реки. Датч не говорил о пароме, поставив тему под негласный запрет, и никто не спрашивал. Но Артур помнил последствия. И Хозия помнил план. В их разговорах несказанное наливалось свинцом, каким набухали тучи на западе. — Ты думаешь о Блэкуотере, — сказал Хозия однажды вечером, когда они играли в покер, перебрасывая карты без всякого азарта. Так, скоротать время, отвлечься от духоты и мух. — Нет. — Врешь. — Да, — сдался Артур. Старые глаза видели его насквозь, впитавшие опыта за несколько жизней. — Я тоже, — Хозия отложил карты, глядя куда-то за горизонт. — Каждый день вспоминаю и думаю, как бы все повернулось, пройди дело удачно. Что-то изменилось, Артур. Не знаю, когда именно, может, в Блэкуотере, а может, раньше. Но Датч… — он замолчал, потер морщинистый лоб. — Я люблю этого человека, ты знаешь, но любовь не означает слепоту. — Что ты хочешь сказать? — Хочу, чтобы ты думал своей головой. Не его, — встал из-за стола, положил ладонь на плечо, задерживая дольше обычного. — Пойду к себе, хватит с меня на сегодня игр.

***

Хваленый самогон Брейтуэйтов уходил в землю, в доски, в жухлые листья плантации. Треснуло стекло — огонь разлился ровным слоем, пожирая все вокруг. Дерево лопалось, пока амбар не сложился внутрь под собственным весом. Артур бросил в темноту еще одну бутылку. Дым появился раньше, чем пламя схватилось за стебли — черный, плотный, почти мясной дух полз по табачным рядам, а листья скручивались в трубки. Засвистели пули — люди Греев высыпались на улицу. Высыпались гильзы, отстрелянные на ходу. Привычно щелкал затвор. Поля горели, на фоне носились силуэты, и горизонт мазало в буро-рыжие цвета, превращая ночь в день. Рядом хохотал Шон, будто поджигать чужое добро было лучшим развлечением за последний месяц. Может, и было. Артур растер лицо рукавом, — глаза слезились от гари, — и подумал: от этой копоти не отмоется еще долго.

***

Через несколько дней уехал. Бросил Пирсону: «Я за мясом», получив неопределенный кивок, и этого было достаточно. Артур Морган ехал на охоту, как ездил сотни раз, и всегда возвращался с дичью. Никто не спрашивал, почему охота в последнее время занимала два дня и почему Артур возвращался не уставшим, как раньше, а задумчивым. Никто, кроме Чарльза. Они пересеклись у лошадей: Чарльз перевязывал хромую кобылу Хавьера, которая терпеливо ждала, подогнув больную ногу. Обменялись кивками вместо приветствия, Артур занялся стременем с кусками засохшей грязи. Минуты текли в молчаливой работе. — Далеко? — спросил Чарльз через время. — В горы. — Опять. Не вопрос. — Опять, — повторил Артур и запоздало поймал взгляд: долгий, проницательный, какой видел на охоте или в засаде. — Будь осторожен, — сказал Чарльз серьезно. — Всегда. — Я не про горы. Артур нахмурился. Внутри скребло нехорошим предчувствием, но лицо Чарльза оставалось расслабленным, и тон не скрывал намека. Лишь понимание человека, который пытался предупредить об опасности. Он погладил лошадиный бок, проверил повязку, собрал тряпки в ящик. Широкая спина скрылась за деревьями, остались только лошади. Артур стоял, держа в руках щетку, и чувствовал, как горят уши под шляпой, — по-мальчишески глупо, будто его застали под одеялом с липкой открыткой, хотя не было ничего, за чем можно застать.

***

Ехал по знакомой уже тропе — через холмы, предгорья, ельник — и думал о том, что прятал в дальние углы сознания. Взгляды. Руки, которые соприкоснулись над деревянной фигуркой. Голос с уверенным: «Останься». Лицо, которое пытался нарисовать и не смог, потому что карандаш врал. Чувство жалось под ребрами, стояло за каждой страницей с рисунком и коротким: «Был в горах». Без названия, но с формой. Вечность назад, в другой жизни, Мэри Линтон призналась ему, когда он был моложе, глупее и думал, что мир может быть другим. А потом ушла. Выбрала приличную жизнь, мужа с подкрученными усами и будущее, в котором не было места Артуру Моргану с его револьвером, грехами и дырявыми карманами. Артур не винил ее ни тогда, ни сейчас. Но то, что он чувствовал к Мэри, давно прогорело до золы, а сейчас… Болело на вдохах. К Этьену тянуло иначе: ломало, проявляясь там, куда не добивали даже пули. И это было — он сжал поводья до белых костяшек — неправильно. Не в том смысле, в каком проповедовал Суонсон в редкие минуты трезвости, плевать он хотел на проповеди набожных идиотов. Неправильно, что он, бандит и убийца с плакатов, имел наглость тянуться к кому-то, хотя знал — за все приходится платить. Осадил Монарда на перевале. Посмотрел вниз, на тропу, ведущую к маленькому дому на отшибе. Назад, на дорогу в долину. Развилка, где они с Этьеном расходились каждый в свой мир. — Ты дурак, Морган, — вслух, пытаясь придать веса. Монард шевельнул ухом. — Ты чертов безнадежный дурак.

***

Этьен встретил его на на полпути к перевалу: случайно вышел навстречу или просто охотился — Артур не спросил. Он больше не хромал, и прошедшие дни вдруг обрели осязаемую форму. Короткое «Здравствуй» отзеркалило эхом. Они стояли на тропе, в тени елей, и смотрели друг на друга в густом молчании, теплом и тяжелом одновременно. — Пойдем? — осторожно спросил Этьен. — Веди. Без «куда» и «зачем» — Артуру было не важно, даже если в этот раз он вернется налегке и придется перебрать причины. Этьен повел новой тропой: западнее, через каменистый распадок, где деревья редели и в зазорах стволов открывались куски серого неба, напитанного дождем. От влажности рубашка липла к спине. — Будет дождь, — заметил Артур, когда первые капли упали за шиворот. — Знаю. Есть место. Место оказалось пещерой, глубокой нишей в скале с гладким полом и сухими стенами. Потолок у входа закоптился: здесь жгли огонь и не раз. На каменном выступе стояла жестяная банка с огарком свечи. Этьеново место. Одно из многих, где он оставался переждать непогоду или ночевал, когда под крышу не тянуло. Дождь пришел через десять минут: в небе громыхнуло, потемнело в момент, за краем пещеры упала стена воды, а деревья стали прозрачными, словно контуры смазали рукавом. Капли бились о каменный выступ, оставляя пятна на сапогах. Этьен зажег свечу. Сел напротив у стены — в тесноте колени почти соприкасались. Придется переждать час или два, пока ливень не уляжется. Артур достал дневник, открыл на пустой странице, вытянул карандаш. Не показывал и не прятал, просто держал, сам не зная, зачем достал. — Ты пишешь? — спросили с тем еле заметным удивлением, которое Артур научился ловить. — Больше рисую. Ерунда. — Покажешь? Артур пригладил обложку, раздумывая, что можно обнажить без потерь. Перелистнул страницы на разворот без записей, выбрал рисунок: олень на водопое, тот самый, которого он не подстрелил. Дневник взяли двумя руками, между бровей Этьена легла тень. Артур следил за выражением лица и чувствовал себя голым. — Это тот олень, молодой. — Да. — Ты хорошо рисуешь. — Скорее пытаюсь. Поднял глаза, посмотрел упрямо и повторил: — Хорошо рисуешь. Пальцы встретились на переплете, толкнувшись друг к другу, и никто не отдернул. Секунда. Две. Тепло пробрало вверх по запястью, пока ливень монотонно шумел в ушах. Потом Этьен отпустил, Артур закрыл дневник. Оба молча смотрели за край, где молнии прорезали небо. — Можно я нарисую тебя? — спросил и пожалел, услышав собственный голос со стороны: хриплый, с надломом в конце. Смешно. Страшно. Ответили не сразу. Свечной свет замирал у переносицы Этьена, тени двигались, и Артур видел, как он думает, взвешивая что-то. — Да. Пустая страница, карандаш привычно лег в пальцы. Руки не дрожали — Артур не позволил бы, — но внутри дрожало все. Первая черта, резкая линия подбородка. Высокие скулы, острые, как у голодного ястреба. Нос со старой горбинкой. Губы, похожие на бледный шрам, какие бывают у людей, которые мало улыбаются: ровные, сжатые в линию с легким изгибом в уголках. Темные прямые брови. И глаза. Их рисовал дольше всего, потому что карандаш не знал цвета, а именно цвет делал лицо выразительным. Этьен не позировал — просто сидел, подобрав ноги, и моргал с задержкой. Раскат грома. Всполох. Грифель шуршал и прочее стало далеким фоном. Закончив, Артур посмотрел на рисунок: лучший из всех, потому что лгать себе в дневнике не имело смысла. Лицо на бумаге было живым, узнаваемым в каждой черте, даже слишком. Не показал — спрятал под куртку. — Можно посмотреть? — Нет. Этьен приподнял бровь, первый по-настоящему выразительный жест за все время. Артур ждал вопроса, но продолжения не последовало — отказ приняли так же спокойно, как принимали все остальное. Дождь стихал. Расползался на прерывистые звуки: капли по листьям, короткая дробь по камням. Солнце выглянуло из-за облаков, и воздух наполнился запахом мокрой земли. — Расскажи мне о себе, — попросил Этьен, устраивая голову на коленях. — Что? — Что угодно. Язык прилип к небу с кислым привкусом. Что рассказать? Этьен показал ему дом, фигурки, горы, места. Вывернул личное и позволил себя нарисовать. А он прятался за словом «далеко», и с каждым разом оно оседало пеплом. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь, — вышло глухо, но достаточно четко, чтобы расслышали. Этьен не ответил. Ждал. — Не охотник. Я плохой человек и сделал достаточно вещей, за которые люди попадают на виселицу. Ненужная свеча дрожала — никто не задул. — Я знаю, — сказал Этьен отвлеченно, будто самому себе. — Что? — Я знал это с первой встречи, — он говорил тихо и ровно, но с каждым словом что-то внутри рвалось. — Ты носишь револьвер, целишься от бедра. У тебя на руках ожоги от пороха и шрамы, какие не оставляют звери. Ты двигаешься, как человек, который привык, что в него стреляют, спишь, готовый вскочить от любого шороха. Ты не назвал фамилию. Не говоришь, где живешь. Камень скатился сверху, ударившись о выступ. Об Артура ударился взгляд. — Я не дурак. Артур сидел и чувствовал, как сводит мышцы и что-то липкое катится в желудок. Знал, конечно, не мог не, слишком сильно от него разило смертью, догадался бы даже слепой. Но… все равно впустил. Позволил приходить, делить часы, сидеть у костра, спать в своем доме. — Почему? — спросил, и голос сорвался на шепот. Этьен вздохнул, потер веки, а когда посмотрел снова, то был спокоен, как горное озеро. — Потому что мне плевать. Люди каждый день убивают друг друга за веру, деньги, еду или косой взгляд, в этом нет благородства или трагедии. Так устроен мир. Ответа не нашлось. Артур опустил голову, спрятался за полями шляпы, придавленный осознанием, как могильной плитой: больше нечего прятать. Под всеми слоями Этьен видел его насквозь, но облегчение не пришло. Пришел страх. — Я не заслуживаю… — начал он и оборвался. — Не говори мне, чего ты заслуживаешь. Я сам решу. В голосе звенела сталь, та самая, которую Артур видел в первую встречу, когда Этьен развернулся с карабином за секунду и не дрогнул. Она резала до кости. Дождь кончился. Последние капли стучали по камню. — Ладно, — сказал Артур. — Ладно. Они вышли из пещеры в мокрый, блестящий мир, и воздух был таким, что, казалось, можно пить. Этьен стоял рядом, плечом к плечу. Артур чувствовал его тепло — или думал, что чувствует, — сквозь мокрую ткань рубашки. Затем Этьен пошел вперед: слушать лес, искать норы, различать силуэты между влажной листвы. Спокойный и собранный, как всегда. А Артур смотрел ему в спину и думал: больше негде прятаться.

***

Уехал вечером, с деревянным соколом в нагрудном кармане, которого Этьен отдал без слов: на удачу или на память. Невесомая фигурка хранила отпечаток чужой руки, Артур пропускал его сквозь слои одежды и казалось, крошечные крылья шевелятся. На полпути к лагерю остановился. Достал дневник. «Он с самого начала знал, что я не тот, за кого себя выдаю. И все равно впустил. Зачем? Что он во мне видит? Он дал мне сокола. Вырезал сам, часы, может, дни. Я держу его и чувствую… черт. Не знаю, как это назвать. Что-то тянет в груди, и я не могу это заглушить. Не хочу. Надо быть осторожнее. Думать головой, как говорили Хозия и Чарльз, но я не думаю. Рисую, прячу, еду в горы и каждый раз вру себе и людям вокруг. Ладно, Морган. Хватит. Я —» Карандаш остановился. Артур смотрел на страницу, исписанную наполовину, на рисунок, вместивший больше искреннего и больного, чем он смог бы выразить или написать. Грифель царапнул лист. — я пропал».

***

Лагерь встретил грозой. Артур услышал крики еще на подъезде: командный голос Датча, всхлип Молли, переполненный отчаянием, ругань и возню. Все толпились в центре, и Артур привязал коня, протискиваясь к ним с тяжелым предчувствием. Нос Молли покраснел, она плакала, размазывая черным разводы по щекам. Датч стоял напротив — лицо его было таким, какое Артур видел нечасто: холодным. — Молли, я сказал тебе — хватит. — Ты не смотришь на меня! Ты неделями не смотришь на меня, Датч! Я для тебя мебель, пустое место! — Мисс Гримшо, уведите ее. Гримшо взяла ее за локоть, но Молли вырвалась, крикнула что-то по-гэльски, по-английски, замолчала и ушла, спотыкаясь об юбки. Лагерь притих — все видели, никто не вмешивался: влезть в сцену значило стать ее частью. — Артур! — Датч заметил его, когда все начали расходится, и мгновенно переменился. — Уже вернулся, хорошо, нам надо поговорить. — Может, не сейчас… — Сейчас. Зайди. Палатка обеднела зеркалом, фотографией в золотой рамке, платками и несколькими корзинами — Молли забрала вещи. Пустота ощущалась кожей, но Датч не смотрел по сторонам — мерил шагами квадрат земли, пуская клубы дыма. Через минуту появился Мика с фирменной жидкой ухмылкой, за ним волочился насквозь потный Пирсон. Говорили о Кольме О’Дрисколле. О встрече и мирных переговорах, в которые Артур не поверил бы, даже если бы получил письмо с печатью. Ловушка. Подвох. Кольм не забывал обиды и скорее отгрыз бы себе ногу, чем решился на «джентльменский» жест. Но Датч видел выгоду. Мика грел ее медовыми речами о «попытке, которая не повредит». Артур видел угрозу, только его не спросили. Назначили, поставив, как фигурку на карту, — три дня. Кивнул, выбрался на воздух. От Мики пухла голова и в кулаках зудело желанием забить ухмылку глубже в усы. Артур растер его в ладони, как делал последние недели, — много чести. Прошел до окраины, закурил, перебивая дымом мысли. У повозки сидела Молли, обхватив себя руками, и дрожала, хотя вечер был теплый. В ногах стояла початая бутылка, платок с вышивкой соскользнул в грязь. Артур поднял за край, положил на ящик. — Молли. Она вскинула пустые, опухшие от слез глаза. Красивое лицо, искаженное горем непринятия, которое не вытравить, сколько в себя ни залей. Артур как-то пытался, но все равно видел в каждой мутной луже себя. — Отдохни, поспи, — сказал мягче, чем обычно. Насколько умел. — Утром станет легче. Молли задержала взгляд, в котором давно потухла надежда, и отвернулась. — Не будет. И была, наверное, права. Ночью лежал и думал о встрече с Кольмом: маршрут, позиции, пути отступления, оружие. Датч не баловал деталями, но что бы там ни крылось, хорошего ждать не стоило. Мозг делал свое дело: прокручивал варианты, оценивал риски. А под слоем тактики и расчета тек другой поток, прохладный, как подземная река. Этьен. Три дня. Значит, завтра последний свободный. Можно уехать утром, вернуться ночью. Можно… Перевернулся на живот. Уткнулся лицом в подушку, пахнущую потом и застарелой грязью, которая не выстирывалась годами. Деревянный сокол лежал рядом с рамкой и Артур потянулся к нему, сжимая в кулаке. Резные крылья впились в ладонь.