Проклятие Двух Судеб

Тьма не появляется вдруг, словно из ниоткуда. Она ждёт своего часа. Ждёт долго. С нечеловеческим, обжигающим терпением, словно сама бесконечность замедлила свой бег, чтобы дать ей время. Она хранит память. В тех бездонных глубинах, куда никогда не проникал ни один луч солнца, ни мерцание далёких звёзд, не существовало привычного нам течения времени. Там было лишь одно – неумолимая, сосредоточенная воля. Древняя, холодная до самого основания существа, абсолютно несломленная, она витала в вечности. Он, этот источник воли, не обладал телом, способным ощущать прикосновения мира, и не имел голоса, который мог бы прошептать или закричать. Он был лишь присутствием, неуловимой тенью, давящей и вездесущей, словно воздух, внезапно ставший тяжелым. И это присутствие, как и сама тьма, просто ждало. Саурон, каким его знали в прежние эпохи, не исчез полностью. Он не растворился в небытие, не был вычеркнут из мироздания окончательно, потому что сущность его такова, что её невозможно было уничтожить, стереть до последней крупицы. Его лишь смогли рассеять. Ослабить его мощь, что грозила поглотить всё сущее, и вынудить его замолчать, спрятаться в самых потаённых уголках бытия. Но мир не смог забыть его, и его присутствие нельзя было остановить навсегда. Слишком многого от его разрушительной силы осталось в мире — едва заметные следы, острые, опасные осколки его воли, эхом отзывающиеся отголоски его давно утихшего, казалось бы, влияния. Эти частицы, словно невидимые споры, осели в трещинах реальности, ждали своего часа, готовые прорасти вновь. И один такой осколок, одна такая частица его неизбывной мощи… внезапно оказалась там, где ей совершенно не место. В другом мире, который был чужим, совершенно не его родным, с иными законами и иными магиями. Но при этом удивительно похожем на его собственный, с его собственными великими замками и древними тайнами. Названием этому миру был Хогвартс. Ночь опускалась на древний замок мягко, словно пуховое одеяло, окутывая его башни и стены в почти мирном покое, предвещая обычное утро. Но Гарри Поттер, в отличие от спящего мира, совсем не спал. Он сидел на своей кровати, абсолютно неподвижный, сжимая в руках край одеяла с такой силой, что костяшки его пальцев побледнели, а суставы болезненно ныли. Он всё ещё видел её перед глазами, словно она стояла прямо в его спальне. Тот необъятный, тёмный лес из его видения. И её, эту сущность, в которой немыслимым образом переплетались свет и тьма, создавая невероятное, пугающее совершенство. Аэлинор. Это имя, словно древний эльфийский зов, возникло в его голове само по себе, без всякого усилия, без памяти о том, откуда он мог бы его знать. Как будто он всегда, с самого рождения, носил это имя в своей душе, просто забыв о нём на время. — Это же невозможно… — прошептал он в тишину своей комнаты, голос его был хриплым и почти неузнаваемым. Но внутри него, под этим отчаянием, уже росло совсем другое, чуждое чувство, глубоко укоренившееся и неизбежное. Это было не просто сомнение, которое можно было бы отогнать логикой. Это было понимание. Абсолютное, леденящее душу осознание. Что невозможное… уже давно произошло, и изменить это не в его силах. Внезапно, словно от невидимого удара, шрам на его лбу вспыхнул ослепительной болью. Это было не просто жжение, а пронзительный, скручивающий спазм, от которого казалось, что его череп раскалывается изнутри. Гарри резко согнулся пополам, хватаясь за голову, пытаясь унять этот огненный прилив. — Аа—! — вырвалось из его груди, полный боли и беспомощности. Но эта боль была не такой, как все те, что он переживал раньше, она отличалась от каждого столкновения с Волан-де-Мортом. Она ощущалась глубже, проникая до самых костей, до сути его существа. Она была сильнее, мощнее, словно что-то огромное и древнее пыталось вырваться наружу. Это было не просто мимолётное напоминание о давно минувших событиях. Это был явный, неотвратимый призыв, зов, который требовал ответа. И вместе с этим призывом, с этой невыносимой болью, в его разум проникло нечто ещё. Голос. Ты чувствуешь это… — прозвучал он, не в ушах, а прямо в сознании Гарри, обволакивая каждую мысль. Гарри стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть, пытаясь оттолкнуть это вторжение. — Нет… — выдохнул он, цепляясь за последние крупицы своего «я». Ты не можешь отрицать то, кем ты стал. Твоя суть меняется, и ты это чувствуешь каждой клеткой. — Я не… ты не он! — отчаянно воскликнул Гарри, пытаясь привязать этот голос к своему старому врагу, к знакомому злу. Наступила леденящая тишина, которая длилась не дольше мгновения, но ощущалась бесконечно. А затем — прозвучал почти шёпот, едва слышимый, но от которого холодело всё внутри, заставляя кровь стынуть в жилах: Я — больше, чем он. Я есть суть того, что было, есть и будет. Гарри замер, совершенно ошеломлённый. Слова этого голоса, его интонация, сама вибрация, не совпадали ни с чем, что он знал. Это был не тот голос, к которому он так привык за годы противостояния. Не голос того, кого он всей душой ненавидел, кто был воплощением его ночных кошмаров. Это было… Что-то несравненно древнее, нечто, что дышало пылью эпох, ощущалось огромным и бездонным, как само время. И тогда, словно плотину прорвало, образы ворвались в его сознание, обрушиваясь потоком без предупреждения. Это были не его собственные воспоминания, не чужие переживания. Это были чистые видения, кристаллизованные осколки чужого бытия. Огонь, полыхающий в бездне, пожирающий всё на своём пути. Тёмные, неприступные башни, чьи шпили вонзались в чернильное небо. Глаз, горящий во тьме с невыразимой, всепоглощающей злобой, видящий всё и проникающий во всё. И кольцо. Но это было не просто ювелирное украшение, не обычный предмет из металла. Это была воплощённая сила. Абсолютный контроль. Неумолимая воля, подчиняющая всё сущее, идущая напролом, не признающая никаких границ. Гарри резко, судорожно вдохнул, отшатываясь назад от этой ментальной атаки, словно пытаясь уклониться от физического удара. — Что ты хочешь от меня?! — вырвался из его груди отчаянный, надломленный вопрос. Тебя… — прозвучал всё тот же голос, словно он читал его мысли. Короткая, зловещая пауза. И её. Тем временем, в благословенных, вечнозелёных лесах Имладриса, Аэлинор уже не могла продолжать игнорировать происходящее вокруг неё и внутри неё. Она не вернулась в Ривенделл, не сразу после своего последнего визита к старейшинам. Ей просто не хотелось возвращаться, потому что лес изменился, стал чужим. Он больше не принимал её так, как раньше, с нежностью и безоговорочным доверием, что было для неё самой сутью бытия. Теперь каждое дерево, каждый шорох листвы казались настороженными, почти враждебными. Тени, едва заметные в уголках зрения, тянулись за ней, словно живые сущности, пытаясь ухватить её за край одежды. Шёпоты, непонятные, но полные древней злобы, не исчезали ни на мгновение, преследуя её даже в самых укромных уголках. И её магия… Её собственная магия, что всегда была её частью, её продолжением, теперь больше не слушалась её полностью, словно у неё появилась своя собственная, непокорная воля. Она стояла у кромки кристально чистой воды, глядя на своё отражение в спокойной глади. И не сразу узнала себя в этой зеркальной поверхности, словно видела чужую, но до боли знакомую незнакомку. Свет в её глазах, этот древний эльфийский свет, остался прежним, сияя с той же яркостью. Но где-то глубже, за этим сиянием… что-то необратимо изменилось. Что-то тёмное, притягательное, пугающее. — Что ты со мной сделал… — тихо, почти беззвучно произнесла она, обращаясь в пустоту, но прекрасно зная, кто её услышит. Ответ пришёл мгновенно, без задержки, словно её вопрос был давно ожидаем. Я не создаю. Я лишь катализатор, искрой зажигающий дремлющее. Короткая, как удар хлыста, пауза. Я раскрываю. Я показываю то, что уже было внутри, но скрывалось от взора. Аэлинор резко отвернулась от отражения, от его слов, от себя самой. — Лжёшь, — резко выдохнула она, пытаясь убедить себя в этом, убежать от нарастающей правды. Но внутри… Она уже знала, в самой своей глубине, что это была не ложь. В её крови текла не только чистейшая эльфийская линия, дарующая ей свет и благодать. И не только тот свет, что был основой её существа. Была ещё и её мать. Та, о которой в Ривенделле не говорили вслух, чьё имя было покрыто завесой тайны и порицания. Та, чьё имя избегали произносить даже шёпотом, опасаясь вызвать что-то древнее и опасное. Ведьма. Не та, что учится магии по книгам и заклинаниям, оттачивая своё мастерство годами упорных тренировок. Та, что рождается с ней, у кого магия является частью плоти и крови, инстинктивной, дикой, необузданной. И именно это… Именно этот древний дар, эта дремлющая сила, таящаяся в её жилах, он почувствовал и пробудил. Две линии родословной, столь разные, но объединённые в ней. Две великие силы, светлая и тёмная, что противоборствовали, но теперь начинали переплетаться. Один разлом в реальности, одна точка соприкосновения, через которую можно было что-то изменить. Саурон не выбирал своих «ключей» случайно, его выбор был безукоризненно точен и дальновиден. Гарри — носитель осколка древней тьмы из совершенно другого мира, сосуд, в котором бурлит чужая сила. Аэлинор — та, в ком свет и тьма изначально были переплетены самой природой, изначально заложенный потенциал. Они были… Идеальны. Не как союзники, не как пара, не как партнёры в каком-либо деле. А как ключ. Инструмент, способный открыть врата к чему-то великому и ужасному. В ту же секунду, разделённые не только огромными расстояниями, но и целыми мирами, они оба, Гарри и Аэлинор, одновременно вздрогнули. В них обоих что-то откликнулось, словно невидимая нить между ними туго натянулась. Гарри резко поднял голову, его глаза лихорадочно блестели в темноте комнаты. Аэлинор сжала руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чувствуя острую боль. И одновременно, словно их слова были частью одного древнего заклинания, они произнесли, каждый в своём мире: — Это ещё не конец. И где-то между мирами, в безмолвной пустоте, тьма впервые за очень долгое время… улыбнулась. То была не человеческая улыбка, а беззвучный, всепоглощающий триумф, предвкушение свершения, ради которого она так долго и терпеливо ждала.