Тринити: Гидра

❂⸺⸺ Глава 6: Тебе надо расслабиться ⸺⸺❂

      Сокджин уже не уверен, какой это был по счёту факт, наверное, это был пятый факт.       Итак, пятый факт о Сокджине, который следовало знать: после того, как он начал употреблять, его стали посещать странные сновидения, словно они были демонами, перемещающимися между мирами.       Или, возможно, он стал это всё связывать с употреблением наркотиков. Может, что-то странное и так уже снилось ему, а он просто забыл, потому что никак не мог найти этому объяснение и устал?       Сновидений было много, и в них он участвовал только в качестве наблюдателя, редко вступая в происходящее. И когда Юнги появился в его жизни, Сокджин с ужасом осознал: он уже снился ему раньше. Редко, но снился. Он не видел во снах его чёткие черты лица, они были расплывчатыми, размазанными мокрой кистью, но вот глаза и овал лица, его походка – всё было так же, как и во сне. Но что он там делал, Сокджин уже не помнил. И он оправдывал всё это тем, что просто видел Юнги в школе где-то в толпе, но не обращал на него внимания, Юнги мелькал у него перед глазами и через такие лазейки проник в его сновидения. Учёные говорили, что человеческий мозг не способен во сне самостоятельно выдумать лица – это уже увиденные однажды лица. Либо случайные прохожие, либо люди с телевизора или реклам, люди с обложек книг и журналов. И после пробуждения лица по памяти было сложно воссоздать, словно у этих людей и не было лиц на самом деле… Поэтому с Юнги было немного проще: он так часто ему снился, что Сокджин не мог не запомнить.       К нему во снах регулярно приходил не только Юнги, помимо Сокджина, их было шестеро, и этих людей он совершенно не знал. Поэтому возникал вполне логичный вопрос: где он мог их видеть или встретить? У них была запоминающаяся внешность, наверное, они были моделями или актёрами из популярных сериалов, реклам или фильмов. Во снах они всегда занимались чем-то вместе. Катались на машинах, ночевали в палатках у озера, гуляли по пляжу, бегали на перегонки, веселились в закрытом ресторане глубокой ночью, смотрели телевизор, спали на полу в гостиной, плотно прижавшись друг к другу, сходили с ума в общественных местах и задушевно разговаривали сутками напролёт. Одно их совместное действие во снах могло растягиваться часами, и после такого Сокджин просыпался в таком состоянии, будто у него без разрешения забрали что-то важное и постоянное, отобрали, украли – насильно лишили.       Иногда Сокджин, пробуждаясь от сна, не мог вспомнить, чем конкретно они занимались в этот раз, но тоска по неизвестному всё равно прорастала сквозь его грудь, как одуванчик через трещину в асфальте: он скучал по этим моментам, которые никогда с ним не происходили. Он хотел и сам бы прожить их в реальности, но не мог, рядом с ним никого не было, и эта пустота ощущалась с каждым годом всё сильнее. Ему хотелось снова и снова возвращаться к ним, потому что там он чувствовал себя счастливым и свободным, чувствовал себя обычным подростком, постепенно взрослеющим и готовящимся вступить в новую жизнь вместе с кем-то. Вместе со своей настоящей семьёй, которую ещё так и не обрёл, но которой являлась кучка подростков из сновидений. Сокджин думал, что это было всё из-за давящей атмосферы в его доме: Рёджин возлагал на него надежды, а Аоки хотела отгородить свою семью от него. Он испытывал стресс, и мозг таким образом решил защитить себя.       А с появлением Юнги эта теория отпала. И что это означало? Сокджин не рассказывал ему о том, что уже видел его во сне, но в первое время приглядывался к нему. А что, если химия уже начала влиять на Сокджина, въедаться и прожигать внутри него дыры? И Юнги тогда был просто побочным эффектом, первым признаком того, что Сокджину скоро настанет конец. Но он был реальным, потому что все остальные знакомые Сокджина знали Юнги и хорошо отзывались о нём.       С той прогулки в заброшенном парке они не виделись больше двух месяцев. Сокджин был занят работой и экзаменами, а Юнги… он просто исчез со всех радаров. Он перемещался где-то по школе, но так, что его невозможно было найти, если не задаться такой целью. Будто он передумал и понял, что собственная лаборатория – слишком опасное и ответственное дело. Работа в лаборатории, в которой трудился Сокджин, шла неплохо, и это больше пугало его, чем радовало будущими перспективами. На периферии сознания скреблось предостережение Химика. Здесь нельзя было быть гениальным и ответственным сотрудником, который может и обеспечить идеальную чистоту товара, и сократить сроки по изготовлению, и минимизировать траты. У Сокджина было несколько идей, связанных с изменениями температуры, давления и использования катализаторов, чтобы ускорить процесс синтеза. Он знал, что можно было применять более эффективные методы экстракции и очистки продукта, но рассказать об этом было бы самоубийством, поэтому он отмалчивался, чтобы быть незаметным и в меру продуктивным, чтобы он не стал слишком ценным сотрудником, но и чтобы от него не избавились раньше времени. Тогда ему стало интересно: а каким образом химики становятся бывшими химиками?       — Ну… это очень сложный момент, — ответил подростку Химик номер Два. — В основном картели используют угрозы и насилие. Тебя просто устранят, даже понять не успеешь. Если картель… даже не знаю, какое словно применимо к таким картелям. Адекватный? Нет. Если картель «зелёный» ещё, то они просто договорятся с тобой, если ты предложишь им хорошие условия. Ещё ты можешь сменить сферу деятельности на легальную. Это не так уж и просто. А вот стукачить и искать помощи у полиции – это я тебе не рекомендую. Тебя достанут откуда угодно, даже если тебя спрячут в тюрьме. Поэтому самое страшное…       — Если меня изолируют?       — Да. Тут я уже даже не знаю, что могу тебе посоветовать. Если попадёшь в такую ситуацию, пацан, надейся на божье чудо.       Сокджин спросил Химика, что он имел в виду под «зелёным» картелем, и ему ответили, что это такой картель, который ещё не успел освоиться на рынке, такие картели состояли из новичков, которые просто вдохновились мечтой о больших деньгах, – они просто действуют по обстоятельствам и ничего не планируют.       Сокджин чувствовал себя в безвыходном положении, и отсутствие шансов на спасение удручало. Он мог попробовать объяснить своим управленцам, что он ещё только школьник и что он не хотел ломать бы себе жизнь, но станут они его слушать? Как много они вообще завербовали к себе школьников его возраста? Химик номер Один сказал, что это из ряда вон выходящая ситуация, даже со своим жизненным опытом он ещё не встречал такого. Сокджин больше не знал здесь никаких сотрудников, их охраняли люди, которые сменялись время от времени. Только Сокджин успевал привыкнуть к одному охраннику, так он сразу же пропадал, и на его месте появлялось новое лицо. Их даже не знакомили друг с другом, а просто ставили перед фактом: «За вами сегодня следит этот человек». Сокджин подозревал, что спрашивать о том, что случилось с прошлым охранником, не стоило. Вряд ли их продвигали по карьерной лестнице так быстро и практически каждого. Они будто шли друг за другом по цепочке. В голове возникало только одно предположение – за причинами их пропажи стояла смерть. Как правило, человек, который следил за ними, занимался и их развозкой, крайне редко этим мог заниматься кто-то другой.       Находясь в подвале, Сокджин совершенно забывал о времени и о том, что он ещё только подросток, которого впереди ожидали домашнее задание и подготовка к экзаменам. Он был настоящим трудоголиком, который готов был работать до изнеможения, и ему казалось, что он не доживёт и до тридцати – сердце просто не выдержит. У него не было ни одного свободного дня, чтобы он мог, как и все остальные сверстники, полежать дома, прогуляться по городу или, к примеру, съездить с остальными в аквапарк. Эти развлечения казались ему слишком детскими для его положения, он не мог спокойно развлекаться, не раздумывая безостановочно над своей стратегией и домашней лабораторией. Это казалось сложно реализуемым, но это было его предопределением. И как он мог этому сопротивляться? Сокджин считал себя убеждённым фаталистом, и он крайне не хотел сопротивляться сценарию судьбы. Он разглядывал своих одноклассников в учебном классе и со скукой слушал их. Ему наскучивали беседы с ними, но они всё равно продолжали тянуться к нему так, словно они были крестоносцами, а он – священным Иерусалимом. Их внимание тяготило его. Иногда Сокджину казалось, что он без проблем мог бы создать какой-нибудь культ или возглавить радикальное движение, и люди будут за ним идти, потому что иногда Сокджин ненамеренно мог убедить человека в том, что он важен для него, но это было далеко не так.       Сокджин встретил Юнги почти спустя три месяца. Он пешком шёл домой после дополнительной подготовки, на улице было довольно прохладно, и в пальто было уже некомфортно ходить. Поздний вечер. Сокджин намеренно пропускал все автобусы, потому что хотел пройтись и подышать свежим воздухом, чтобы ему легче спалось. Фонари, воткнутые вдоль тротуара, слабо горели, на асфальте и лужах яркими пятнами расплывался свет от магазинных витрин и рекламных вывесок. Сокджин услышал шум на противоположной стороне дороги, проехало две машины, и за ними промелькнул Юнги. Кажется, он был раздражён девушкой, которая шла за ним и пыталась ухватиться за него. Юнги кричал, чтобы она оставила его, а девушка следовала за ним, то и дело оттягивая юбку. Они подошли к пешеходному переходу, Юнги шёл вперёд, даже не оглядываясь по сторонам, и перед ним пронеслась машина, девушка снова испуганно потянула его к себе, а он отбился и зашагал дальше, ещё одна машина разрезала воздух позади них. Девушка подпрыгнула от страха и потянулась за ним.       — Отстань от меня! Хватит меня преследовать! — голос Юнги, ожесточённый и безжалостный, разлетался по всей улице, волнами ударяясь о кирпичные стены домов. Сокджин стоял вдалеке, но слышал каждое слово. Кажется, они направлялись в его сторону.       И Сокджин понял: они оба были пьяны или под чем-то. Юнги слабо шатался, но старался крепко устоять на своих ногах, а девушка, шедшая за на ним, не упала ещё только потому, что держалась за него, как за столб.       — Ты не понимаешь меня?! Ты надоела! Ты снюхала весь стафф, а знаешь, сколько я работал ради него? Ты мне нихуя не оставила, сука!       — Ну Юнги-и-и-и, — слезливо протянула она, — что, хочешь ударить меня? Ну ударь! Тебе легче станет, ударь, уда-а-а-арь.       — Я не бью женщин и детей, ебанутая! — Юнги с силой оттолкнул её от себя.       Теперь с этого расстояния Сокджин уже мог отчётливо разглядеть его лицо. Оно выглядело ожесточённым, словно его вырезала грубая рука из куска дерева затупленным ножом за несколько движений. Наконец, девушка плюхнулась на асфальт, а потом заплакала, её не волновало то, что у неё юбка задралась, её не волновал внешний вид, потому что выглядела она так, словно ребёнок, который только что слез с героина, она переживала только из-за Юнги, который продолжал удаляться.       — Но я люблю тебя, Юнги! — крикнула она, вытолкнув из груди голос, который пронёсся по всей улице. Её голос был громче проехавшего мимо грузовика – и, наверное, голос был силой, с которой она его любила. Она продолжала сидеть на земле, прижав руки к груди.       — А я не люблю, не люблю тебя! НЕ ЛЮБЛЮ! Отстань! Сгинь! Пропади из моей жизни, наконец!       Юнги звучал правдоподобно. Он был жутко разозлён какими-то обстоятельствами, но всё ещё не поднимал на неё руку. И Сокджин даже мог бы назвать его джентльменом, если бы Юнги помог ей подняться.       — Привет, Юнги, — поздоровался с Юнги Сокджин, помахав ему рукой.       — И тебе не хворать, — он даже не остановился, чтобы поздороваться или спросить, что он так поздно делал тут в одиночестве.       Он пронёсся вперёд мимо Сокджина, напоминая огненный таран, летящий навстречу воротам неприступной крепости. Если бы Сокджин только задел его, попытался остановить или погнался бы за ним, то разлетелся бы в щепки. Юнги удалялся, наполняя улицу мокрыми шлепками кроссовок и гневными выкриками, а девушка всё сидела на земле, рыдала и выглядела потерянной. Сокджин думал над тем, стоило ли ему помочь ей, и он уже почти ушёл, но понял, что его папа, Рёджин, не стал бы оставлять девушку в таком положении.       — Позволь мне помочь тебе. — И протянул руку.       — Ты кто? — на руку посмотрели с недоверием, а потом проскользили по ней до лица.       — Просто человек, который проходил мимо.       — Куда он ушёл?       — Я не знаю. Давай лучше побеспокоимся о тебе, ты дрожишь.       — Мне нужно его догнать.       — Нет. Тебе надо отогреться и… что ты употребила?       — Ты сбрендил, придурок?! Я ни под чем!       — Здесь все свои. Это явно не опиаты и не галлюциногены. Я… у тебя дома есть нейролептики?       — Это ещё что за хрень?       — Это поможет тебе. Как тебя зовут?       — Джинри.       — А меня Сокджин. Я могу помочь тебе подняться?       Девушку, которая бежала за Юнги по всему городу, звали Джинри. Пока они добирались до её квартиры, она успела рассказать Сокджину о том, что в прошлом занималась спортом, но потом устала от этих вечных соревнований и сошла с дистанции. Сокджин открыто признался, что с Юнги он был знаком, но почти ничего не знал о нём. Юбка на Джинри была в ужасном состоянии, но это волновало только окружающих, но не её саму. Сокджин строил увлечённый вид и слушал её вполуха, его больше интересовало то, куда снова пропал Юнги и что она конкретно употребила, но невозможно было её перебить или успеть вставить свой вопрос: она безостановочно тараторила, и Сокджин был уверен, что она употребила спиды       Джинри была красивой девушкой, которую ещё не успели затронуть последствия употребления веществ, она и вправду была хорошо сложена и с красивыми ногами, в ней чувствовалась бывшая спортсменка, поэтому она не лгала. У неё были накрашенные ярко-красным лаком ногти, длинные чёрные волосы до поясницы, а одета она была в белоснежную юбку тенниску и чёрный джемпер. Куртки при ней не было. Через плечо у неё накинута маленькая сумочка, в которую могли поместиться только мобильник, ключи и деньги. Они вышли в неизвестном Сокджину районе, поднялись на лифте (всё это время она продолжала говорить так, словно до этого молчала десятилетиями и будто это заклятие снова вступит в силу ровно в полночь), зашли в квартиру, тогда она показала ему все комнаты. Когда Джинри отпросилась в туалет, Сокджин сразу же отправился искать её аптечку. За дверцей на кухне у неё была целая коллекция лекарственных препаратов, которая была мечтой какой-нибудь престарелой бабки. Тут были размотанные бинты и вскрытые пачки со шприцами, всё было в беспорядке.       Сокджин предложил Джинри присесть и выпить чаю, он успел сказать это до того, как её снова прорвёт на многочасовой монолог. На удивление, она согласилась и молчала целых десять минут, уткнувшись куда-то в пол.       — Он просто взбесился из-за того, что я вмазалась одна, — вдруг призналась Джинри. Её глаза были стеклянными, но чёрные волосы, в отличие от её остального внешнего вида, выглядели идеальными, словно она носила отлично зафиксированный парик.       — Зачем ты так поступила?       — Потому что он странно ведёт себя во время секса, когда что-то употребляет!       — А сколько тебе лет?       — Какая разница? — злобно прошипела Джинри, подняв на Сокджина взгляд из-подо лба.       — Ты выглядишь… примерно на мой возраст. Ты учишься в школе? Я тебя мог видеть?       — Ты чё, попутал? Ты меня домогаешься или что?       — Просто интересуюсь.       — А вот не надо совать свой нос куда не надо!       — Извини. Ты не знаешь, куда мог пойти Юнги?       Джинри промолчала. Ей самой было это интересно. Она не знала, куда ушёл Юнги, но он точно ушёл от неё, и неважно куда. Юнги невозможно было поймать, он постоянно срывался со своего насиженного места и искал новое, потому что не чувствовал себя спокойно, ему всё надоедало, даже люди, которые в первое время нравились ему. Так про него говорила Джинри, а ещё она сказала, что сначала Юнги создавал ложное впечатление, что влюблён в неё. Она не могла не повестись на такое. Юнги оставался для неё недостижимым, но таким притягательным, что в груди всё сводило.       Юнги очень сильно нравился ей, но сама она, кажется, теперь была ему безразлична. Он мог спокойно оставить её после секса, выпрыгнуть из кровати и пойти к своим друзьям. Когда она нуждалась в ласке и в объятиях, он всегда ускользал. Его невозможно было удержать. Как только наступал оргазм, Юнги выбрасывал презерватив, стягивал с себя Джинри и искал одежду (если он полностью раздевался, конечно). Он никогда не выслушивал её в такие моменты, только поддакивал и кивал головой. Не позволял удерживать его, иначе он злился. Ему не нравилось, когда она пыталась потрогать его или полежать с ним в постели. Если вдруг происходило чудо и ему никто не звонил, то Джинри опутывала его своими длинными чёрными волосами, наваливалась на него и выжидала. Юнги мог максимум пролежать так пару минут, его постоянно что-то влекло выбраться наружу. Джинри понимала, что Юнги, возможно, просто использует её, но она ничего не могла с собой поделать – так сильно он ей нравился.       Об этом она размышляла вслух, сидя перед Сокджином у себя на кухне. Её пальцы мелко подрагивали. Иногда у него не появлялась эрекция, когда они оставались наедине, и это сильнее подкашивало самооценку Джинри, потому что в таком возрасте проблем с потенцией не могло быть. Она не возбуждала его достаточно сильно. И она не могла понять, что же именно её привлекало в нём. Он был очень привлекательным парнем, скромным, эрудированным, сильным характером, душой компании, но вместе с этим он хранил в глубине себя настоящего «Юнги», который страдал от чего-то уже долгие годы и на которого он никому в этом мире не позволял взглянуть. Это была тёмная сторона его души. И он никого к ней не подпускал.       Иногда Джинри задавалась вопросом: а в состоянии ли Юнги вообще кого-либо любить? Способен ли он на такое? Он казался эгоистом, который сконцентрировался только на своём мире и своих проблемах. Если в его жизни и появится такой человек, которому он захочет отдать своё сердце, то этот человек будет избранным.       Сегодня они собирались заняться сексом, Джинри иногда пугало поведение Юнги, если он употреблял что-то в постели, и она занюхала несколько расчерченных дорожек, а остальное незаметно пересыпала, сделав вид, что ничего не оставила Юнги. Он жутко разозлился и вылетел пушечным ядром из квартиры. Она преследовала его всю дорогу, пыталась извиниться и остановить, но Юнги был неумолим.       И он разбил ей сердце, когда сказал, что не любит её.       Почему они сблизились? Юнги вёл себя раскованно и откровенно со всеми девушками подряд, потому что не стеснялся себя, его уверенность в себе подкупала и влюбляла. Сначала они общались, как неплохие товарищи, потом как хорошие друзья, а потом – как любовники. Сокджин чувствовал раздражение от того, что он находился в квартире у неизвестной девушки и что ему скоро нужно будет ложиться спать. Ему не нравилось, что он находился где-то далеко от дома, и ему придётся ловить такси на улице. Был только один плюс у этой ситуации: Джинри помогала ему понять то, каким человеком на самом деле являлся Юнги, хотя бы частично. И с тем, что Юнги постоянно перескакивал с места на место, Сокджин был полностью согласен.       Джинри ожила, шмыгнув носом и протерев его запястьем, она вернула взгляд на Сокджина, оценила его внешний вид.       — Ты красивый. Ты модель? Ты выглядишь прям как взрослый. Как будто у тебя есть очень взрослая работа с очень взрослой зарплатой.       — Может, ты и права. Я оставил тебе здесь на столе всё то, что тебе может помочь.       — Спасибо. Ты можешь остаться здесь, если хочешь.       — Откажусь, пожалуй. Это очень невежливо – оставаться на квартире у дамы.       Сокджин зашёл в прихожую, накинул на себя пальто, влез в лакированные ботинки, поправил волосы в зеркале при входе, попросил у Джинри руку и поцеловал её ладонь на прощание. Она выглядела удивлённой – с ней никто так не обращался.       — Кажется, Юнги любит пропадать из чужих жизней.       — Он делает это постоянно.       — Рад был знакомству. Спокойной ночи. Всё наладится.       Наверное, Сокджин сказал эту фразу самому себе, пытался убедить себя в этом, а страх быть убитым или изолированным продолжал преследовать его, гремя цепями позади. Сидя в такси, он задумался над словами Джинри. Подросток, который работал на взрослой работе и получал взрослую зарплату. Возможно, это отпечаталось на его лице, эти усталость, безысходность и страх. Или дело было только в его ботинках и пальто? Не зря ли он ввязался во всё это? И прав ли был Юнги, когда говорил, что Сокджином руководило желание управлять людьми? Он не мог решить такие вопросы, был бессилен, потому что всё ещё не знал, кем он был и что из себя представлял. Это ему предстояло ещё только открыть в будущем, но обстоятельства вынуждали повзрослеть прямо сейчас. Было ли это справедливым?       Его голова полностью погрузилась под воду. Она была уже остывшей, почти ледяной, губы были посиневшими, а он никак не хотел выходить. Кажется, прошло уже два часа с того момента, как он сказал, что примет ванну и выйдет ужинать. Есть так и не захотелось.       Он продержался две минуты и выплыл наружу.       Его беспокоил тот факт, что он сам завёл себя в ловушку, из которой не мог выбраться. Ему никто и не смог бы помочь, потому что это было вне сил всех людей, с которыми был знаком Сокджин. Мог ли он сказать Рёджину, что уже долгое время связан с веществами? Он не мог его так подвести. Наступила зима. Уже скоро учёба закончится, и Сокджину придётся принять в управление один из ресторанов, который готовил для него Рёджин. На последнем ужине он сказал, что выделит для него самую маленькую точку в городе, чтобы у него было время освоиться и разобраться со всеми деталями. Конечно, Рёджин будет помогать и направлять, но Сокджин достаточно умный парень, который уже совсем скоро разберётся со всем сам – именно так отзывался о нём Рёджин за столом. И его слова придавили Сокджина, взваленная ответственность усугубляла положение. Ему придётся концентрироваться на работе в ресторане и на работе в лаборатории. Он будет работать без выходных и без сна? Но он умрёт. И требовалось срочно что-то предпринимать.       Ему так хотелось подольше побыть подростком, ребёнком, школьником. Он не хотел принимать то, что пихала ему в руки судьба, но и отказываться не имел права, иначе позже ему придётся за этой расплачиваться. И всё же вопрос стоял остро: были ли виноваты гены во всём этом?       Ещё через пару месяцев Сокджин встретил Юнги на заднем дворе школы. Точнее, в отдельно стоящем здании, это был бывший музыкальный или танцевальный класс, а может быть, всё вместе. Сокджин услышал отдалённую игру на фортепиано, и ему стало интересно, кто мог заниматься там, потому что игра звучала недурно, и Сокджину нравилась эта музыка, она успокаивала его.       Зайдя в заброшенный музыкальный класс, Сокджин наткнулся взглядом на человека, который сидел к нему спиной и играл на фортепиано настолько увлечённо и самозабвенно, что не замечал ничего вокруг себя. Сокджин подкрался чуть поближе, прислушиваясь к чарующей мелодии. Он не знал, что это было за произведение, но звучало это всё величественно. Музыка словно выражала внутреннюю боль. Человек, сидящий за фортепиано, двигался следом за своими пальцами, его тело слегка качалось из стороны в сторону, словно буёк, колыхающийся на волнах моря, его ступня с силой нажимала на педали, а мелодия становилась более экспрессивной. Сокджин вдруг вспомнил своё беззаботное детство, которое было у него до того ужасного происшествия.       Когда его родители умерли, Сокджин не разговаривал ни с кем целый месяц. С ним пытались беседовать психологи, но все они понимали, что ему требовалось немного времени, и его приёмным родителям они говорили, что нужно набраться терпения. Сокджину нужно было свыкнуться с той мыслью, что его папа и мама были мертвы. Рёджин прислушался к ним и просто оберегал Сокджина, стараясь не нагружать его психику. Всей новой семьёй они отправились в путешествие в Японию, на родину Аоки, но это не помогло им сплотиться и почувствовать себя единым целым. Аоки продолжала сторониться Сокджина и навеивала те же страхи своему родному сыну.       Заговорил Сокджин только тогда, когда однажды проснулся в какой-то день недели и понял: его жизнь полностью изменилась. И он никак не мог этому помешать, у него не было ни малейшей возможности. Тогда он полностью осознал, что жизнь была прописана от и до и что он на протяжении всех своих годов будет оставаться лишь участником с ограниченными правами. Даже если ему будет казаться, что у него есть право выбора, то это будет лишь иллюзией, фальсификацией, потому что жизнь его расписана на долгие годы вперёд, вплоть до самого конца. И в его коде, в его ДНК, в его теле уже присутствовала информация о его смерти, дате и причинах. Он мог умереть и от деменции, и от диабета, и от заболевания почек, а мог умереть от фуры, от пули, от нападения или неудачного падения. Он перестал гадать на тему причин своей смерти, просто смирился и всё. Он понял, что если будет мешать планам судьбы, будет вмешиваться и пытаться внести корректировки, то она накажет его в разы сильнее. Он ещё не знал, что существовало такое определение, как фатализм, не знал, что такой же теории придерживались другие миллионы людей, и ему не с кем было этим поделиться. Сокджин снова начал говорить, но теперь в нём жила та мысль, заключающаяся в том, что он просто будет наблюдать за течением своей жизни – в этом его предназначение.       — Ты не слышишь? — сердитый голос окликнул Сокдждина, и он пришёл в себя. На мгновение он уже забыл, где находился.       — Задумался.       — Что ты здесь делаешь? — прошепелявил Юнги. — Разве я не закрыл дверь?       Его он здесь не ожидал увидеть. И это касалось их двоих.       — И вообще сейчас идут занятия.       — У нас отменили. Проходил мимо и услышал.       — Ясно. — Юнги надолго замолчал, он снова повернулся к фортепиано, но больше не играл. Его руки, остывая, лежали на коленях. Спина была сгорблена. Голова слегка опущена. Клавиши молчали.       — Не знал, что ты умеешь играть, — заметил Сокджин и подошёл ближе. Здесь было слегка темновато, и он попытался найти переключатель, но это было не так уж и просто сделать. Юнги же достаточно было света из окна.       — Я бы удивился, если бы знал. Мы с тобой не такие уж и приятели, если не заметил.       — Я знаю о тебе достаточно. Достаточно того, чтобы иметь о тебе мнение.       — Как это мило, что ты считаешь, что у тебя есть своё мнение. Чужое мнение дано для того, чтобы в рот его ебать.       — Хорошо. Давай по твоим правилам. У меня уже сложилось о тебе представление.       Юнги ничего не ответил. Он только выпрямился, сидя на стуле, и, разминаясь, зашевелил конечностями, выглядело это так, словно бабочка пыталась выбраться из своего кокона. Затем он встал и спросил:       — А я вот совершенно не знаю, какое у меня представление о самом себе.       — Я тоже. Но мы с тобой похожи гораздо во многих вещах, чем различаемся.       — Таких полсотни. Гораздо больше.       — И вот мы здесь с тобой вдвоём.       — Только не говори никому о том, что видел меня тут и что вообще заходил сюда.       — Договорились.       Юнги стоял напротив окна, запихнув кулаки в карманы школьных брюк, и размышлял над тем, что его ещё могло ожидать в жизни. Он уже давно пережил свою трагедию, у него было достаточно времени, чтобы смириться.       Когда он уставал от людей в школе, преподавателей и вечного шума, то уходил в этот музыкальный класс, чтобы отречься от мира хотя бы ненадолго и позабыть обо всём. Музыка приносила ему и боль, и отдых. Она и разрушала его, и вылечивала. До прихода Сокджина он играл «Смерть Озе» из пьесы Эдварда Грига и ни о чём не думал. Перед глазами были только бегущие друг за другом пальцы, которые вдавливали чёрно-белые зубы в тело фортепиано. С тех пор, как Юнги отправили сюда в качестве исправительных работ, он стал регулярно прогуливать здесь занятия или просто отсиживаться после школы. Никто из знакомых и друзей не знал об этом месте, а преподаватели никогда сюда не заглядывали, и это было идеальным пристанищем. Будто заброшенный много веков назад храм.       Сокджин присел на сложенные стопкой старые, потрёпанные маты и только сейчас заметил, что на подставке у Юнги не было нот, и это означало, что он играл по памяти. Удивительно. Такой одарённый человек, у которого и вправду был талант в музыке, медленно или быстро (в зависимости от веществ) убивал себя, и никто не собирался помогать ему – даже он сам себе.       — Я познакомился с твоей подругой.       — М-м-м? — задумчиво протянул Юнги, оборачиваясь на подростка. Его волосы были растрёпаны, словно он только что поднялся с подушки, и выкрашены в непонятный цвет, какой-то грязный оттенок, и как его только пускали в школу? Пиджак его валялся где-то на книгах, рубашка была небрежно расстёгнута, а галстук – развязан, и он просто висел на плечах. И у него были кеды с высокой подошвой.       — Кажется, её зовут Джинри.       — Это вы как ещё смогли пересечься? — Юнги спросил это не из чистого интереса, просто само собой вырвалось. Ему было наплевать на эту дуру, но она продолжала навязываться и искала с ним связи через общих друзей. Не стоило верить больше женщинам, которые говорили, что хотели просто секса без обязательств. Это ни к чему хорошему не приведёт.       — В тот день, когда вы о чём-то спорили на улице.       — Мы с ней постоянно спорим. С ней сложно.       — Ты ищешь лёгкости?       — А кто её не хочет? Мы ещё только подростки, я не хочу нагружать себя лишний раз такой чепухой. Не представляю, что я могу в кого-то влюбиться. Мне самому себя уже хватает, второго человека терпеть не хотелось бы.       — Я думал, ты ненавидишь себя.       — Так и есть. Я никогда не вступлю в отношения с полностью здоровым психически человеком, проще убиться. Поэтому и получается, что от второго человека самоненависти я не вытерплю, это нудятина – выслушивать и делиться с другими людьми своей жизнью. А Джинри постоянно… — он задумался, а потом резко пригнулся, когда в окне увидел заходящего на школьный двор преподавателя. — Блять, ты дверь закрыл? — он метнул взгляд на единственную дверь, через которую зашёл Сокджин.       — Эм, нет, — Сокджин нахмурился, а потом быстро сообразил, подскочил одновременно с Юнги к двери и закрыл её. Юнги дёрнул Сокджина вниз и пальцем, прижатым ко рту, приказал вести себя тише.       — Преподаватели тоже не знают, что ты здесь?       Юнги кивнул, он прислушивался к происходящему, и его сердце сильно билось в груди, потому что он боялся, что кто-то мог обнаружить, что Юнги имел доступ к этому классу. У него могли быть проблемы. Они всегда старались сделать из него проблемного подростка, хотя он совершенно не был таким, и из-за злобы Юнги просто стал притворяться и находить себе эти проблемы намеренно. И даже не мог объяснить сути. Просто надо было, и всё. Прошло минут пять, прежде чем они поняли, что никто не раскрыл их. Юнги неожиданно подмигнул Сокджину и, выпрямившись, отошёл от двери, огляделся и упал на матрасы. Сокджину показалось, что от них даже немного взлетела пыль в воздух. Всё здесь было таким странным, включая Юнги, который не был совершенно похож на человека, которого он пытался лепить из себя, чтобы обмануть окружающих. В этом классе было очень много учебников, художественной литературы и манги. Во всю стену висело огромное зеркало, наполовину закрытое покрывалом, половицы постоянно скрипели, возле стен стояли старые учебные парты и стулья, громоздившиеся в одной куче. Юнги был единственным выжившим. Фортепиано казалось тут ни к месту, и это объединяло их с Юнги, который тоже не мог найти себе места в этом мире, находясь в постоянных перемещениях.       — А как думаешь, что другие люди думают о тебе? — неожиданно поинтересовался Юнги, глядя в потолок.       — Один человек недавно сказал, что я похож на человека, который работает на взрослой работе и получается взрослую зарплату.       — Попал в цель, получается, — ухмыльнулся Юнги.       — Причём совершенно не зная меня.       — У меня вот складывается впечатление, что ты человек, который нуждается в признании, в какой-то славе. И что ты чувствуешь себя уязвимым, когда не можешь справиться с чем-то, когда от тебя ожидают положительных результатов.       — Да вы все так и читаете меня, как книгу! — рассмеялся Сокджин и сел на стул возле фортепиано.       — Тебе надо расслабиться.       — Не получится, — тяжко вздохнул Сокджин и провёл пальцем по клавишам, а потом попробовал нажать. Он не был знаком с нотами.       — До, ре, ми, фа, соль, ля, си, си, ля, соль, фа, ми, ре, до, — скороговоркой пронёс Юнги, даже не запнувшись. — Могу играть с закрытыми глазами, но толку от этого? — он устало провёл ладонями по лицу.       — У тебя всё ещё есть будущее.       — Ну так и у тебя оно есть. А я ненавижу играть.       — Но почему-то ты здесь.       — Это… Это сложно объяснить.       Даже и сам Юнги всё ещё не выяснил, что же продолжало его тянуть к фортепиано. Ностальгия? Отношение к матери? Привычка? Нет, что-то не из этого списка, но Юнги считал, что он ещё слишком молод, чтобы найти ответ, однажды ответ сам заплывёт к нему в руки. Просто надо подождать. А если не дождётся, то не расстроится и умрёт, убьёт себя. Это не его проблема? Возможно.       — Что там с твоей лабораторией? — Юнги достал из кармана железную зажигалку и принялся щёлкать ей.       Сокджин задумался, но не над вопросом, а над зажигалкой. Он знал о произошедшем и о слухах, которые витали вокруг Юнги, и Сокджин был достаточно умным парнем, чтобы не верить им, но почему он всегда при себе держал эту зажигалку? Он хотел о чём-то напомнить себе? Это было какое-то наказание?       — Ничего не меняется. Стараюсь быть тихим и неприметным. Может, однажды и получится сбежать.       — О как. Хочешь закурить?       — Спасибо, сигареты не курю.       — А кто говорил про сигареты? — улыбнулся Юнги, оторвав голову от матрасов и повернув лицо Сокджину.       — Ты носишь с собой? — удивился подросток.       — Конечно. Кто же знает, когда меня ещё может прижать?       — Сегодня я не планировал. Лучше расскажи о том, как ты справляешься со всем этим.       — Чем?       — С собой и со своей жизнью.