Багряные озера. Мальчики не плачут

«Снизу грязь, а сверху дым — это город Искитим»

      Максим встал и дёрнул головой, откидывая чёлку. Скинул кроссовки и посмотрел на Лёшу. Тот сидел на пуфе, опираясь на стену. Лицо выглядело усталым.       Взгляды встретились.       Максим тут же отвёл свой в сторону, рука поправила волосы. Рядом с Лëшей возле пуфа стояла тумба-обувница с рифлëными дверцами. Максим на автомате отметил, как сочетаются матовый белый цвет и светлое дерево. Это не их с мамой совковый интерьер, доставшийся от бабушки, потому что «немецкая мебель — качество!». Проникновенный голос бабули всплыл в голове моментально. Он, конечно, признавал её правоту — качество хорошее. Лакированное рыжее дерево никак не портилось уже тридцать лет. Но шкафы, сервиз и кухонный гарнитур менее колхозными от этого не становились. Почему-то Багрянцев показался себе чужеродным элементом в этом месте.       — Лаванда, да? — неловко сказал он, глядя на диффузор на тумбе.       Знакомая изогнутая форма. Из горлышка торчали несколько тонких бамбуковых палочек, потемневших до середины от масла.       — Эм… Хз, мама где-то покупает вечно.       — Я знаю где.       Макс смотрел, как Лёша встаёт, хмурится, придерживаясь за пуфик. Подумал, что хмурится от его слов, и решил пояснить:       — У нас просто такой же, это тётя Наташа, наша соседка, совершает оптовые заказы.       Багрянцев поймал абсолютное непонимание в глазах Озерцева.       — Ну… Совместная покупка, типа, дёшево, если покупает несколько человек товар. Она организатор или типа того, в ВК собирает заявки. В Искитосе, наверное, у каждой третьей женщины от этой фирмы. Там девяносто рублей всего по акции вместо трёхста.       С каждой фразой казалось, что он закапывает себя. Кровь начала приливать к щекам.       Формулировки предложений, блять, на уровне Степанова.       — А-а-а… — глубокомысленно протянул Озерцев, чем ещё больше вогнал Макса в чувство острого испанского стыда.       Чёрт, у него просто мать с телефоном не дружит, из-за чего потом именно Максиму приходится оформлять заказ! Но начать оправдываться было ещё более глупым. Максим зацепился взглядом, как неуверенно Лёша перенёс вес на одну ногу, и переключился:       — Болит?       Озёрцев засунул руки в карманы.       — Нормально, потянул просто. Обмотаю и норм. А… ты? Может, таблетку?       Максим почти забыл, что у него что-то болит. Пока не двигаешься, боли не было. Голова тяжёлая. Багрянцев дотронулся до точки, куда прилетел кулак Степанова. Стоило обратить внимание, коснуться этого места, как под пальцами тут же глухо запульсировало.       — Да… Давай, — тихо пробормотал Максим в спину. Лёша, похрамывая, уже двинулся вглубь квартиры по коридору.       Поколебавшись, Багрянцев решил, что может тоже пойти. Он сошёл с коврика на тёмный ламинат, хоть это и ненастоящее дерево — выглядело дорого. Как и стены, покрытые декоративной штукатуркой. Не удержавшись, Максим вёл пальцем по поверхности, ощупывая текстуру, пока шёл за хозяином.       Лёша остановился у дверного проёма.       — Падай пока на диван. Я пойду чайник поставлю и таблы поищу.       Максим кивнул и прошёл в гостиную. Пространство оказалось большим — для Искитима непривычно. Высокий потолок, окно почти во всю стену, за ним уже видно месяц на потемневшем небе. Багрянцев достал телефон, время всего половина шестого. Пропущенных нет. В носу начало щипать. Он резко выдохнул и вскинул голову, упираясь взглядом в собственное отражение на глянцевой поверхности натяжного потолка. Дыхание глубокое, попытка проморгаться.       Не тут. Не сейчас.       Он опустил голову и постарался переключиться на обстановку.       Это ведь его дом…       Багрянцев с интересом обвëл взглядом помещение. Всё здесь было каким-то раздвоенным. Словно в одной комнате жили два человека, которые не смогли договориться.       Справа от входа — большая стена, выкрашенная в тёмно-серый, практически чёрный цвет. На ней — никаких украшений, только огромный телевизор. По бокам от телека стеллажные полки. Неглубокие, открытые, с подсветкой. Вживую Багрянцев такое видит впервые. На полках бутылки: ровные ряды тёмного и зелёного стекла чередовались с прозрачными сосудами, наполненными янтарной жидкостью. Очевидно, какой-то алкоголь. Максим не разбирался, но этикетки выглядели солидно. На одной из полок рядом с бутылкой стоял маленький шлем — игрушечный, что ли? Или сувенир. На подставке.       Напротив — диван. Светлый, заваленный подушками. Максим подошел к нему и провел рукой. Кожи коснулся мягкий велюр. Багрянцев осмотрел свои штаны. Ниже колена ткань была грязная. Он неловко отряхнул штанины спереди и сзади и только после этого аккуратно сел.       Откуда-то из квартиры послышался шум чайника. Неловко потеребив колени от нечего делать, Максим продолжил исследовать пространство. Подушки рядом с ним были разными: одна с вышитым котом, другая полосатая, третья в виде валика, похожего на огромную конфету. Спинку соседствующего кресла украшал пёстрый плед. На журнальном столике — фоторамки. Пара штук. На каждой куча народа — типичное застолье со всеми родственниками с области. Лëшу он там не приметил. И салфеточка. Вязаная, белая, явно не из магазина.       На подоконнике — три крошечных кактуса в горшках с мордочками котят. На торшере — кружевной платок, накинутый сверху.       Афигеть, торшер.       Рядом с диваном — напольная ваза. Высокая, керамическая, с сухими ветками, перевязанными атласным бантиком.       Кто-то скупил половину отдела «Товары для дома» в местном супермаркете и расставил с любовью, но без всякого чувства меры.       Максим задержал взгляд на стене с бутылками. Потом перевёл на подушки с котами, взял одну в руки. Выглядело нелепо. В сочетании с профессиональным дизайнерским ремонтом уж точно.       Лёша зашёл с обувной коробкой под мышкой и чаем. Кружки — на стол, а сам упал рядом на диван, спихивая подушки, ставя «аптечку» между ними. Заметив один из «артефактов уюта» в руках Максима, он покраснел и буркнул:       — Не обращай внимания, это мама.       Он открыл коробку, там оказалась куча таблеток, пластыри. Лёша достал эластичный бинт и поставил коробку ближе к Максиму.       — Я не особо знаю, чё можно от боли. От головы, наверное, Аспирин?       Сняв носок, он начал обматывать стопу. Максим сразу срисовал свод, отмечая, как красиво выглядит референс: натяжение бинта, который укладывают прямо под щиколоткой, фиксируя голеностоп.       Ткань замерла.       Максим моргнул и поднял глаза, встречаясь с серой радужкой. Лёша смотрел на него. Оба резко отвернулись. Максим откинул подушку и взял первый попавшийся блистер из коробки. Это был Цитрамон. Мама такой пачками ест.       Багрянцев тут же выдавил таблетку и запил чаем. Глотку обожгло, но он не подал вида.       — Кхм, у вас тут… Своеобразно, — чувство прекрасного не позволило соврать. — Колоритно.       Лёша фыркнул, подхватил подушку-конфету.       — Да говори прямо — стрëм. Папа вечно маму пилит за ЭТО вот всё, — он подкинул подушку, крутанув.       — В дизайне это называют китч. Смешать минимализм и прованс — плохая идея, — Максим поймал взгляд Озëрцева, и отчего-то стало неловко за свои знания. — Эм… Я думал, может, пойти на дизайнера интерьера, смотрю всякие видосы на Ютубе. Художником сложно заработать.       Он повёл плечами и отхлебнул чай. Малиновый. Вкусно, хотя он бы добавил сахар. Сидеть и разговаривать об интересах было чертовски странным. После всего. Скосив взгляд, он посмотрел на Лёшу. Тот тоже уставился в свою кружку. Мазнул глазами по Максиму — уткнулся обратно в чай.       Теперь всегда будет так? Зачем он вообще пошёл к нему?       Послышалась вибрация. Лёша поставил кружку на стол и достал свой телефон, посмотрел на экран. Меж бровей залегла складка. Большой палец свайпнул, разблокируя новенький «iPhone XS Max».       Максим видел, как одеревенел парень, рука Озёрцева закрыла рот. Он опустил телефон экраном вниз.       Нехорошее предчувствие сковало Максима. Страх распространялся онемением от кончиков пальцев к груди.       Только не видео. Только не в группу класса или куда-то в Подслушано.       Непослушными губами он выдавил:       — Что там?       Поколебавшись, Лёша протянул ему телефон. Пальцы сомкнулись на гладком корпусе. Не таком, как на его обшарпанном телефоне, с царапинами на алюминиевой спинке, спрятанными под чехол, разрисованный Максимом акриловыми контурами.       Максим невольно задержал дыхание.       Конечно, он видел такие в рекламе. Но вживую — только у Лëши, да ещё в своих руках подержать — фантастика. Он появился в России месяц назад. Стекло и полированная сталь, никакой кнопки Touch ID, только экран от края до края. Тонкий, лёгкий — даже слишком, будто игрушка. Стоит, наверное, как мамина зарплата за три месяца. Или за четыре.       Но восхищался он недолго, на экране был диалог в ВК со Степановым. Скриншот из видео. Сердце сковало от ужаса и… стыда. Щёки обожгло. Он стиснул металлический корпус. Снизу была подпись: _____________________________ Влад: это был пиздец Влад: Аххахах Влад:Ты же не расплачишься мамке там? Влад: я тебя закопаю. И пацаны на районе все будут знать что ты в рот петуху дал. _____________________________       Максим смотрел на «Аххахах», и внутри зарождалась такая ненависть к этому ублюдку, что, казалось, будь Степанов рядом, он все же кинется и впервые в жизни кого-то ударит. ____________________________ Влад: Че молчиш. Озерцев. Отвечай когда старший спрашивает. Ты же не настучиш? ____________________________       Максим быстро набрал на клавиатуре: ____________________________ Лёша: Настучишь пишется с мягким знаком. Ты сохранил себе передёргивать? Лёша: Че боишься, снова присесть в зоне на бут… ____________________________       Телефон вырвали из рук.       — Багрянцев, ты ахуел?! — Лёша трясущимися пальцами начал водить по экрану. — Блять. Первое не удалить, прочитано уже. Пиздец, он меня…       — Ничё он не сделает. Будешь и дальше стелиться под него? — зло выдохнул Максим и тут же осекся. — Прости… Он должен бояться тебя. Твоя мама же в администрации работает.       — Это же Степанов. Ему это не помешало… Кхм. Она в отделе Культуры, звучит не устрашающе, — Лёша провёл по волосам, что-то печатая второй рукой. Неожиданно замер.       — Что там? — Макс придвинулся ближе, нависая возле плеча. Это было ненамеренно, но появилось ощущение, что он нарушил дистанцию, когда вдохнул пряный запах парфюма.       Шалфей, ваниль и кардамон проникали в лёгкие. Максим сразу вспомнил, как читал расшифровку «букета» к этому аромату в «Л’Этуале». Они ездили тогда с Вероникой до НСК, где она подбирала духи для мамы. В их «зажопинске» «Л’Этуаля» не было. А по другим киоскам сплошная «паль». Там-то он и перенюхал полмагазина, наконец найдя запах, который исходил от Озëрцева. «Emporio Armani». Стоил почти семь тысяч, наверняка у отца берет. Ну не ему же такие дорогие духи покупают? Моргнув, возвращаясь в реальность и стараясь не касаться Лёши, он посмотрел в экран. Одно его недописанное сообщение Лёша успел удалить. __________________________ Лёша: Настучишь пишется с мягким знаком. Ты сохранил себе передёргивать? Влад: Нихуя себе у тебя че зубы есть? Ты где их прятал. Смотри пересчитаю. Ни мамка ни папка не поможет. Влад: Лан живи. Мы просто прикололись ок? Без обид. Завтра зарубимся в плойку? __________________________       Максим отодвинулся. Непроизвольно подобрал одну ногу, как делал дома, и только потом подумал, что выглядит неприлично и вообще не очень круто.       — Кхм, и что? Будешь дальше с ним общаться? — тихо выдохнул в сторону.       В груди стало невыносимо больно. Лёша же… Хороший. Он не может так поступать. Не после… этого.       В кармане завибрировал телефон. Багрянцев достал его. На экране подпись: «мама». Он гипнотизировал её взглядом.       Озёрцев не ответил на вопрос, смотрел, как Максим кусает губы, глядя на дисплей.       — Не возьмёшь?       Выдохнув, Багрянцев принял вызов и поднëс телефон к уху.       — Ну и где ты? Ты время видел? Максим, так нельзя, а вдруг с тобой что-то случилось…       Голос матери раздался звонкий, быстрый. Без возможности вставить хоть слово. На последней фразе Максим завёлся мгновенно. Слова рвались откуда-то изнутри, он даже не успевал думать:       — А тебе что? Интересно стало? Спустя сколько? Пять часов. Тебе пять часов было всё равно, где я… — Максим забыл о Лёше, глаза застилала пелена обиды, трясущимися руками он опустил телефон от уха, поднеся ко рту. — За это время меня могли убивать прямо как в твоём романе. Не час, не два. Меня не было пять часов.       — Максим, ты чего… Я думала, ты с друзьями.       — Помолчи! — Он никогда не повышал голос на маму. Но сейчас… Хотелось кричать. На неё, на Озëрцева, на весь этот ебаный мир, так несправедливо поворачивающийся задом. — Какими друзьями? И давай честно, ты не звонила, потому что это удобно. Если меня нет, то не надо со мной говорить и делать вид, что моя жизнь тебе интереснее, чем жизни твоих героев. Я терпел, но сегодня…       Воздух в лёгких кончился, он судорожно вздохнул. Ещё раз.       — Сына… Что случилось? — Голос мамы стал тише, медленнее. И кажется действительно вовлечённым. Не как обычно. Кривая усмешка исказила губы Багрянцева. Надо же, как, оказывается, надо вытряхивать её из своих миров. — Подожди, это из-за вчерашнего? Что мы не посмотрели твой фильм, который ты хотел?       Накатила усталость и безразличие. Холодное и пустое. Силы стали покидать так стремительно, что не сиди он на диване — рухнул бы на пол, телефон казался кирпичом. Мать думает, он так «проявляет характер». Уже жалея, он всё равно сказал тихо:       — Не хочу тебя видеть. Я не приду домой, — палец замер над красной иконкой.       Поколебавшись, всё же добавил:       — Можешь не переживать, я у друга переночую.       И быстро нажал сброс. А потом и вовсе зажал кнопку блокировки, пока не вылез запрос на выключение. Экран мигнул. Максим поднял глаза. Лёша смотрел на него с пониманием и смущением.       — Плохо ладите, да? Я с маман тоже частенько срусь. Только я не понял про ночевку… — он с замешательством потëр затылок.       — А… Да… — Багрянцев неловко опустил ногу. — Прости, это… Я уйду.       Он не знал куда, но напрашиваться было действительно некрасиво. Сегодня он не хотел видеть маму. И слышать. В подъезде, поди, не замëрзнет, а завтра уже найдёт силы вернуться. После такого предстоит явно непростой разговор.       — Эй, я просто не знаю, как родаки отреагируют. Обычно они против. Ты это… кхм… Не думаешь же опять… — Лёша неловко потеребил рукав свитшота.       Макс понял, что тот имеет в виду.       — Не буду я прыгать.       — А ну… Хорошо, — Лёша быстро встал, отворачиваясь. — Я… Погрею поесть. Уху будешь?       Багрянцев кивнул, пошёл за Озëрцевым. Опустив глаза, наблюдал за ногой в обмотке бинта, вспоминал о том, как стоял на парапете:       Тело трясло, он вцепился в прут ограждения мёртвой хваткой. Слышал только собственное дыхание. Стоять было страшно — сел. Обнялся с этим недозабором и смотрел вниз; на редкие точки, что плавно перемещались; на неровный ряд машин перед зданием. Одна была прямо под ним. Если он не разобьётся о козырёк, то, скорее всего, упадёт прямо на эту белую машину. Наверное, машина повредится. И каково потом водить машину, об которую кто-то убился? Хотя ему будет всё равно, он уже не испытает вины. А мама? Будет ли она винить себя? Наверняка. На секунду прошило злорадное: «Может, хоть так поймёт», которое тут же сменилось чувством вины. Она не заслуживает. Она не такая плохая.       Слёзы собирались в уголках, голова начала кружиться от высоты, он прижался сильнее, а потом, крепко впиваясь в прутья, медленно перелезал обратно. В безопасность. Сидел и скреб бетон крыши ногтями.       «Сам придумал оправдание, почему не прыгать. Хотя на самом деле просто трус», — сказал сам себе.       Он понимал, что глубже этих тупых причин был банальный страх. Его пугал ужас сокращающегося расстояния до асфальта или крыши машины. Того, что выживет. Того, что не умрёт сразу. Того, что действительно перестанет существовать.       Степанов не раскается, а он умрёт из-за того, что тот гандон?       Нет.       Он не знал, что теперь делать, но, стоя уже по ту сторону ограждения один раз, он вдруг понял, что хочет жить. По-другому. Не будет больше молча сносить всё. Пусть Степанов хоть запинает.       Ноги перед глазами остановились.       Максим вернулся в реальность. Они стояли в проëме-арке — двери не было. Кухня оказалась светлой, даже слишком: белые шкафы, натяжной потолок; на подоконнике теснились горшки с геранью и фиалками, а на холодильнике висел магнит с… Это Лёша на сноуборде? Не осознавая, Максим шагнул вперёд. Озëрцев на снимке завис в воздухе, в полуметре от земли, одна рука придерживала доску, вторая свободно приподнята, на голове забавная кислотная зелёная шапка, прижатая жёлтыми защитными очками, почему-то надетыми поверх, а не закрывающими глаза. Сами глаза Лёша щурил и широко улыбался. Снизу подпись: «Шерегеш 2016 г».       «Два года назад», — Максим улыбнулся, запоминая это выражение лица. Румянец. Он был таким красивым. Но тут бряцнула дверца холодильника. Максим вздрогнул и прошёл к столу, который, в отличие от светлых фасадов, наоборот, был тёмным, тяжёлым, с чёткими гранями. Вокруг приставлены четыре стула — два деревянных, строгих, и два мягких, в ситцевых чехлах с рюшами.       Максим сел за деревянный. Лёша сосредоточенно суетился. Одна тарелка уже грелась в микроволновке, во вторую наливал суп половником. Интересно, что он думает? Очень хотелось спросить, но было… боязно. Пока не говорить вслух, можно представить, что ничего не произошло. Что Степанова не существует, что он не…       Рука метнулась к губам. Он не испытывал отвращения к тому, что он сделал такое, сам минет у него не вызывает отвращение, как у многих. Не считает это «фу-фу-фу». В Искитиме и девочкам не всегда прощают, мол, грязный рот потом. Максим, если честно, наоборот, испытывал к этому действию странный трепет. Это заводило сильнее всего того, что он видел на картинках и тематических видео.       Но его тошнило от мысли, что за этим смотрело трое уродов.       Тошнило от воспоминания о руке Степанова на затылке — тёплой и твёрдой. Шуршание, дыхание других и звук собственной слюны, перетекающейся во рту, — врезался в память намертво. А потом боль в горле, когда надавили. Резкая и колючая. И… пульсация плоти, горьковатая вязкая жидкость, растекающаяся по рту. Не отстраниться. Пришлось глотать.       Он кончил. Лёша кончил от этого.       Максим всегда считал, что тот гетеро. Может ли гетеро кончить от такого? Перед лицом опустилась тарелка. Запах сайры и укропа был таким знакомым.       «А уха такая же», — отстранённо заметил Багрянцев. В животе потянуло. Максим поднял глаза на Лесу, тот не смотрел на него, сел напротив на стул в ситцевом чехле, небрежно закинув одну ногу на колено, и начал есть. Максим осторожно зачерпнул ложку. В ней плавал укроп. Наверное, всех мам на одном заводе делают. Почему этот укроп пихают в каждый суп? Но привередничать в чужом доме? Отхлебнул.       Ели молча, слышался лишь стук ложек о тарелки.       — Ты… пойдёшь завтра в школу? — вдруг спросил Леша.       Максим замер с ложкой на полпути. Опустил в тарелку.       — Проще пойти, пропуски потом объясняй Сергеевне. Она в прошлый раз записку от мамы не хотела принимать. Пришлось идти брать настоящий больничный. Честное слово, с Тамаркой было проще.       Лёша хмыкнул.       — Только ты, Багрянцев, мог выбрать вместо молодой русички древнюю Тамарку Петровну, — он сначала улыбнулся, а потом, стушевавшись, уткнулся в тарелку.       Чёрт, это же сейчас было про… то, что он не заглядывается на молодую красивую учительницу в отличие от остальных парней-одноклассников? Да, ему её внешность мозги не вырубает. Он прекрасно видит, что она плохо справляется с классом. Чем вообще думали, давая ей десятый? Мужская половина её не слушает, тупо и пошло шутит. И если Максим правильно понял, Серёжа не так давно прифотошопил её лицо к телу Саши Грей , над чем все усиленно ржали. И что? Он его подкалывает за то, что он не такое животное? Раздражение подкатило к самому горлу и вырвалось, принимая странную форму:       — Может, поговорим о том, что было? Тебе понравилось? — резко произнёс Максим.       Лёша вздрогнул. В комнате повисло гудение холодильника и самый неудобный вопрос из возможных.       Гений, блять. Не «Ты как?», не «Что будем делать?», а «У тебя встал, и я хочу знать почему».       Максим повёл рукой по столу, прямо по бороздкам тёмного дерева. Коснулся чужих кончиков пальцев.       Волнение поселилось в сердце и пульсировало с каждой секундой тишины. Оно прорастало внутри, смешивалось со страхом.       Откуда он нашёл в себе силы спросить?       Тем более что Лёша, не факт, что ответит честно. Максим видел панику в серых глазах напротив. Вспомнив, как шли на крыше, переплетая пальцы, он медленно двинул руку вперёд, едва касаясь подушечками; вёл вдоль кисти, пока не накрыл полностью. Лёша застыл растерянным памятником самому себе. Но руку не отдëрнул. Максим сглотнул, ощущая тепло кожи, и выдохнул вибрирующий в лёгких воздух.       — Ты… хотел бы ещё… нормально… без свидетелей…       Стыд залил щёки, боже, что он несёт… Ну не встречаться же предлагать?       Лёша медленно, но верно краснел. Молчание становилось всё более неловким. Максим заметил, что Озерцев смотрит на губы.       Почему между ними этот чёртов стол?       Лёша отвернулся в сторону, открывая вид на розовую скулу:       — Я… — Он попытался убрать свою руку. Но Багрянцев не отпустил, наоборот, перестал просто накрывать, переплëл пальцы. Рука Озёрцева была податливой. Но чувствовалось, как он слегка оттягивает её, в робкой попытке уйти от контакта.       Ощущение катастрофы топило Максима. Зачем он спросил?!       — Я вообще… — Лёша зажмурился. — Я… не знаю, ясно? Я вроде не…       Максим отпустил его, быстро пересел к нему на соседний стул вполоборота. Рука легла на спинку за Лëшей, вторая на стол, рядом с чужим предплечьем. Он приблизился. Адреналин снова гнал пульс по венам. Но этот адреналин был приятным. Он хотел совершить безрассудный поступок.       — Ты ведь не пробовал, — Максим медленно двинулся вперёд. — Если будет противно, то оттолкни.       Серая хмарь ртути напротив сужалась, уступая место тьме. Максим наклонил голову, между ними оставались считанные сантиметры. Он даже чувствовал дыхание на своих губах. Рукой он провёл по предплечью вниз, снова соединяя их руки. Облизнув губы, вдохнул его запах, почти прикоснулся…       Неожиданно, выстрелом, щëлкнул замок входной двери. В тишине момента он прозвучал оглушительно.       Лёша, как ошпаренный, отшатнулся, чуть не слетев со стула. Быстро встал, поправил волосы и выбежал из кухни.       Максим шумно выдохнул, опуская голову.       Как же не вовремя.       Руки тряслись.       Это значит, он непротив? Или просто не может оттолкнуть его? Он сам не понимал, зачем спросил про «ещё». Зачем полез целоваться. Внутри, под слоем стыда и страха, билось какое-то отчаянное желание получить хоть что-то. Чтобы у всего произошедшего был хоть какой-то смысл.       В коридоре послышались голоса.       Он… Всё ещё любит его. Даже если больно от предательства. От его слабости.       Максим прикоснулся к губам пальцами. Он почти прикоснулся, тепло было так близко. Может, Лёша би, но не знал об этом, впитывая стандартную установку быть «ровным пацаном»? Может…       …всё же у него есть шанс?

***

      НАХУЙБОЖЕБЛЯТЬ       Лёша нервно улыбался маме, забирая пакет.       Что это сейчас было?! Он чуть не поцеловался с Багрянцевым? Он же этими губами…       В душе был такой раздрай, в котором смешалось всё подряд — стыд, ужас и… волнение. С девочкой-сосалкой целоваться то считалось диким зашкваром. А тут какое-то комбо. Но он ведь не оттолкнул его. И этот вопрос «понравилось?». Ну почему он это спросил… Воспоминания о горячей тесноте запускали в нем неправильную реакцию.       — Лёша. Я говорю, у нас гости? — Мама смотрела на чужие кроссовки и куртку.       — А, да. Это одноклассник. Максим. Багрянцев.       Максим, сука, Багрянцев. Дома у него. Максим, который только что почти прикоснулся к нему губами. Он почему-то уверен, что они мягкие, ведь пухлые. У его бывшей были губы тонкие. Блять, почему он сравнивает его с бывшей?!       Мама задумчиво повела глазами, припоминая. Сидя на пуфе, она снимала туфли-лодочки. Платиновое крашеное каре качнулось.       — Это тот самый мальчик, про которого жестоко шутит Степанов? — наконец вспомнила мать. — Он перестал это делать? Или мне всё же поднять вопрос на родительском собрании? Анна Сергеевна у вас ещё молодая. Я-то знаю, что таких надо жучить сразу.       Лёша неловко переминался с ноги на ногу. Он маме рассказывал, городок маленький, в классе, наверное, все родители в курсе… Правда, он не сказал, что тоже в травле участвует…       — А что с ногой? — она встала. Большое колье из бус качнулось на шее.       — На физре потянул. Ну короче, да, это он. Но ты не говори про это, ладно? Ему неприятно, наверное, будет…       Женщина усмехнулась и потрепала сына по голове.       — Яйцо курицу не учит. Или, как говорит твой папка: «Ты с профи разговариваешь, всё будет в лучшем виде».       Лёша против воли улыбнулся. Папины цитаты из фильмов были всегда прикольными. Лёша тоже хотел уметь так вставлять, чтобы быть остроумным и душой компании. Только что-нибудь современное, а не старье. Хотя фильм «Брат» ему нравился.       «Может, рассказать всё?» — думал Озерцев, идя за мамой на кухню. У него же она действительно в администрации работает, а папа… Ну, может, взятку какую даст. И сел бы Степанов снова куда-нибудь. Главное, его больше не будет в классе. Но… Как рассказать о таком? Произнести вслух? Тем более признаться, что он не отказал Степанову твёрдо. Лёша как наяву представил отца, который смотрит на сына с жалостью и презрением: «И это мой сын? А я тебе, Лен, говорил, твои свитшоты с ромашками и патлы до добра не доведут».       Отец точно будет считать его виноватым. И… наверняка ему станет противно.       — Кхм, мам, — остановил он её ненадолго перед тем, как зайти на кухню. — Можно он у нас сегодня переночует?       — Что такое придумали. У него, что? Дома своего нет? — нахмурилась мать. — С чего вдруг?       — Да нам завтра на английский совместный проект задали. Он рисует, а я пишу перевод. Но защищать двоим, а в английском он ни «a», ни «b», — с лету начал сочинять Леша, главное — спокойно, с налетом недовольства. Успеваемость — это важно для мамы.       — Оценка на двоих? Тогда, конечно, стоит помогать друг другу, его мама не против? — женщина наконец зашла в проём. Лёша нашёл глазами Максима, тот теребил подставку для стакана. Увидев вошедших, он встал.       — Здравствуйте, — тихо выдохнул, поглядывая на Лëшу.       — Здравствуй, Максим. Я Елена Викторовна, можно просто тётя Лена.       Женщина сразу собрала грязные тарелки и понесла их в раковину.       — Лёша, разбери пакет, — короткий приказ. И Озëрцев поставил пакет на стул, быстро вытаскивая продукты. — Так значит… Ты рисуешь? Лёша сказал, будешь оформлять проект. Просто нравится или, может, хочешь стать художником? Не думал о работе? А то у нас в отделе Культуры вечно не хватает свежей крови. Наши художники-оформители — женщины предпенсионного возраста, а начальник молодой, всё грезит, что молодёжь начнёт ходить в ДК.       Лёша искоса наблюдал, как Максим растерянно хлопает глазами.       Мама, как всегда, — берёт быка за рога.       Он не стал вмешиваться, старательно перекладывая яйца и овощи в холодильник.       — Кхм, да, хочу стать художником. Но я думал поступать в Академию Штиглица в Питере, хотя бы попытаться. На академию Репина даже не смотрю.       Женщина сокрушенно вздохнула.       — Ну конечно, в нашем городе оставаться молодёжь не хочет. Этот тоже собрался в Москву. Ну это правильно, — она потрепала Лëшу по голове. Отчего тот смутился и отпихнул руку. Мать только улыбнулась. — Зря, что ли, столько на этих репетиров по английскому вбухали? Пробуй, Максим. А если не выйдет, то помни, что у нас тоже можно работать художником. Пусть без выставок, зато твоя афиша будет на Доме Культуры. В шестнадцать не верится, но вообще-то обычные работники тоже существуют. И их дело общественно полезное.       Озёрцев выразительно закатил глаза и извиняющеся пожал плечами Максиму.       — Мам, мы пойдём… уроки делать, — он двинул головой в сторону, намекая Багрянцеву, чтобы выходил из-за стола. Надо было срочно уходить, пока маман не начала эти нудные разговоры. Перед одноклассником было тотально неловко, хотя, наверное, у всех предки такие.       — Хорошо, бегите. И не забудь про математику, ты ещё не исправил тройку за пятницу.       — Ну мам, — Лёша подтолкнул Максима в плечо, придавая ускорение. Пока она ещё чего не наговорила. И ему мерещится или Багрянцев реально улыбается? Он смеётся над ним? Или… чёрт, он что… УМИЛЯЕТСЯ?       Мысль заставила споткнуться. Он быстро обогнал Максима, подобрал у входа свою сумку с учебниками и пошёл в свою комнату.       Парни не должны такого испытывать к парням.       Он не ламповая тян, вызывать умиление!       Лёша шагнул внутрь, бросил сумку на стул у стола. Она качнулась, не упала. Уголком глаза зацепил знакомый белый корпус «iMac». Ровные ряды иконок на рабочем столе. Кейс с «AirPods» на подставке для книг. Всё на своих местах.       Он положил ладонь на спинку стула, обернулся.       — Проходи.       Сзади, в дверном проёме, замер Максим. Его взгляд уже скользил по комнате — от стены с плакатом «Twenty One Pilots» к гитаре в углу, от гитары к столу.       Ничего особенного. Обычная комната. Или он… Чёрт. Он же не просто смотрит.       Даже плакат казался какой-то демонстрацией себя. Вот уж блин. Стеша глянула раз, и дальше её интересовало лишь смотреть сериалы на телеке, в обнимку на большой кровати напротив. Лёша сжал челюсть и отвёл глаза к окну. Серая муть. Двор. Детская площадка с крышей песочницы, которую перекосоёбило. Пальцы сжались на спинке геймерского кресла. Он бросил:       — Садись куда хочешь.       Голос прозвучал хрипловато — он прочистил горло и сел на кресло, убрав сумку на стол. Максим шагнул вперёд медленно. Оглянулся по сторонам.       — У тебя… Видно, что мама не участвовала, — парень прошёл вглубь и сел на край кровати, закидывая сумку рядом на шерстяной однотонный плед-покрывало.       Лёша хмыкнул.       — Типа комплимент, да?       Багрянцев оказался остроумным. Даже странно, в школе он всегда был тихим, незаметным. Когда спрашивали «кого сегодня нет», только Вероника уверенно могла сказать «Багрянцев». М-да. Вероника. Вот уж удружила, курица.       Лёша эту анимешницу на дух не переносил. Она неуместно шутила. Была яркой до безобразия и имела отвратительную привычку «шипперить окружающих». Ну и, как оказалось, она та ещё предательница. Как Максим с ней общался?       Лёша заметил, что одноклассник рассматривает его акустическую гитару на подставке в углу комнаты, рядом с гантелями, которые притащил отец. На гантелях был слой пыли, надо бы протереть для приличия.       — Хочешь посмотреть гитару? Я немного играю.       — Я знаю, — перебил Максим, и Леша перевел на него взгляд. — Ты же в седьмом играл в школе на концерте к Восьмому марта.       Щёки Озëрцева снова начали алеть, и он отвернулся к компу, резко открывая Хром.       Чёрт, вспомнит же. Он тогда играл, причём фальшивил, эту тупую песенку «А ты меня любишь» вместе со Стешей. Он играл на гитаре, а она пела. Тамара Петровна посчитала, что это лучший номер, который они могут выдвинуть от класса. Все училки сидели умилялись, а у него пальцы тряслись от того, как же стремно ему было выдавливать на эти вопросы в песенке «Ага». Перед всем материнским составом учащихся школы №15.       А этот помнит его позор.       Что за жесть, Багрянцев, забудь. Пожалуйста.       Он быстро нашёл вкладку с музыкой и включил первый попавшийся трек.       — Кхм, давай, что ли, уроки делать. И порисовать что-нибудь на английский придётся, я маме сказал, что мы делаем проект. Потом училке можно будет как инициативу предъявить, халявная пять.       Он пытался съехать на учёбу, пока этот… Опять чего не сказал.       — Хорошо. У тебя есть А3 формат?       Лёша молча достал папку с плотной бумагой для учебных проектов. Эти у них дома с маминой работы, даже не покупали в магазине. Протянув лист, Лёша открыл свою сумку и начал доставать учебники. Пальцы зацепили незнакомый переплет.       Скетчбук.       Поколебавшись, он вытянул его. Оглянулся на Максима. Тот уже сполз с кровати на пол, разложил там лист. Даже английский достал и читал задание. Он грыз заднюю поверхность карандаша.       Озёрцев опустил скетчбук на пол, рядом с ногой одноклассника, быстро отвернулся, открыл учебник по алгебре. Взгляд скользил по номерам домашки, отмеченным карандашом на уроке.       Озёрцев открыл тетрадь и начал писать «домашняя работа», сам же сосредоточился на Максиме. Тот провёл рукой по обложке, медленно. А потом отодвинул.       — Это тебе, если не надо — можешь выкинуть.       Багрянцев перехватил карандаш и начал что-то набрасывать на листе. Лёша сглотнул. Подобрал скетчбук и сунул на полку рядом с наушниками.       Потом. Разбираться с рисунками явно стоит не сейчас.       Повернулся к своей тетрадке, взял циркуль и начертил круг, построил оси координат. На автомате. С этого начиналось каждое задание последнюю неделю.       Затем вчитался в задание, не понимая ни слова. Зачем ему эти «𝜋 на три» и «корень из трёх на два», пока все его мысли заняты тем, какой в жизни 𝜋-здец…       В голову снова лезли воспоминания: светлая макушка, ужас, стыд. Степанов. Рвотный рефлекс Серëги. И… горячий рот.       «Ты… хотел бы ещё, нормально, без свидетелей…» — голубые глаза напротив.       Он серьёзно предлагал такое? По своей воле? Это всё не шутки с рисунком, он правда… его хочет? Так?       Минет с девушкой-то казался чем-то из области фантастики и видео с ритмичной заставкой с чëрно-оранжевой плашкой. Чем-то, о чём даже стрёмно с пацанами обсуждать. Только Степанов говорил это как о достижении. Небрежно: «На ротан дал». Лёша вообще был девственником. И он уверен, что большинство тоже. Серёга наверняка насочинял о своих похождениях. Пожалуй, он только Владу и верил. Такой явно не одну девчонку уломал. Озëрцев скосил взгляд, наблюдая за профилем Багрянцева.       Он, наверное, симпатичный, никогда не смотрел на него с такой точки зрения.       И в целом на парней. Разве что Степанову завидовал — у того щетина по-человечески смотрится, а не вот эти «усики, пропуск в трусики», которые он брил раз в три дня, и всё равно лезли стрёмным пушком. Взгляд сам собой упал на подбородок Максима. Гладкий. Чуть выше губы. Вспомнил дыхание на своих, чистые озёра напротив. Голова впечаталась в стол.       — Тебе помочь? — робко задал вопрос Багрянцев.       Чем? Понять, петух ли я?       — Нет… Тут поможет только лоботомия.       — Матеша — вещь страшная, а тригонометрия явно от дьявола, но это не повод. Ладно, я вроде набросал оформление, давай меняться. Иди пиши английский. Я эту тему с откладыванием углов понял.       Парень достал свою тетрадку и приблизился. Лёша встал, оказавшись в упор. Он старался не смотреть на Максима.       Хотелось остаться одному, нормально подумать обо всём. И попытаться понять хотя бы себя.       А ещё, что делать со Степановым.       «Будешь дальше с ним общаться?»       Озëрцев крепко задумался, что делать. Задание по английскому он писал, даже не вчитываясь, уровень B1.       Степанов наверняка сам понимает, что перегнул, иначе чего снова напрашивается? Лёша общался с ним, потому что так было проще, да и с Владом было весело, пока он не включал режим совсем конченного. Но после такого продолжать играть в плойку и накидываться отцовским виски?       На самом деле было ужасно мерзко и обидно. Он ведь рисковал, спаивая Владу дорогой алкоголь. Угощал его. Дружбу, конечно, не купишь, но неприятно, что он поступил так с ним. Багрянцева тот в хуй не ставил, это понятно, но его-то за что? И почему он сам… не сказал нормально «нет»?       Ручка замерла, выведя аккуратное «weak».       Слабак.       Степанов вытирает об него ноги. А он ведь сам поставил себя так — угождал, лишь бы не записали во враги.       Озëрцев достал телефон. Открыл переписку. Снова прочитал: ______________________________ Влад: Нихуя себе у тебя че зубы есть? Ты где их прятал. Смотри пересчитаю. Ни мамка ни папка не поможет. ______________________________       Максим написал ему. Нагрубил, по сути, назвал тупым и голубым. А Влад… не разозлился по-настоящему. Хотя бутылку и зону явно бы не простил, хорошо успел удалить.       Ну Багрянцев…       Лёша поднял взгляд на светлый затылок.       Действительно смелый, хоть и мелкий.       Лёша выше и Влада, и Максима. Хотя Степанов умудряется на него смотреть сверху вниз, будучи ниже на полголовы. И тем не менее самый высокий, а самый жалкий, да? Он должен встать на сторону Максима. Ради… самоуважения.       Доделывали уроки в тишине, ещё раз меняясь. Лёша списывал с тетради Багрянцева, отмечая, как у того написано всё аккуратно. Как у девчонок. По линейке, без помарок. Он тоже старался нормально писать — так оценки выше. Но получалось не так.       Озёрцев с интересом перелистнул страницу на старые темы, и действительно, там, где конспект, всё было в текстовыделителях, а ещё возле теоремы был нарисован какой-то маленький персонаж с указкой. Приглядевшись, он узнал их математичку, только уменьшенную и мультяшную. Выдавали узнаваемые прямоугольные очки, съехавшие на кончик носа, и большая родинка над губой. Он невольно улыбнулся и полистал ещё. Там, где были лекции, появлялась учительница с указкой или транспортиром. Ну ладно, это прикольно…       А потом Багрянцев объяснял ему решение задачи, и Лёша даже понял, кажется. Максим не стал грузить его терминами, как математичка, — он просто нарисовал на вырванном в клеточку листке идеальную окружность одним уверенным движением руки, без всякого циркуля.       Круто.       — Смотри, — Максим провёл две оси, легонько ткнул карандашом в правую засечку. — Стартуешь всегда отсюда. Двигаешься вверх, против часовой. Весь полукруг — это просто «пи». Ну, буква эта греческая, 𝜋. Значит, если в задаче написано «пи на два», ты делишь этот полукруг пополам. Попадаешь ровно на самый верх. Понимаешь?       Лёша внимательно смотрел на кончик его карандаша, потом перевёл взгляд на лицо Максима и вдруг коротко кивнул.       — Блин… То есть «три пи на два» — это три раза по половинке? Раз, два, три — и я внизу? — он провёл пальцем, отсчитывая.       — Именно, — улыбнулся Максим.       Лёша тупо уставился на эту улыбку. Обсуждать математику, а не треки попсы ЛСП с Коржом или какого-нибудь вонючего GONE.Fluddа? С пацанами обычно обсуждали пабг, рофлили над сторисами Алёны в инсте, иногда подшучивая над её жопой. Но это в основном Серёга с Владом. Спермотоксикозники. Лëше было противно так относиться к девушкам. Ему бы было неприятно, если бы так кто-то обсуждал Стешу за спиной. Как… кусок мяса.       Максим перестал улыбаться. Лёша моментально уловил эту смену в воздухе. Озëрцев сидел на стуле, Максим стоял, опираясь на стол сбоку, объясняя задачу, и сейчас он был близко. Как на кухне. Нависал над ним.       «Не делай этого, Багрянцев!» — мысленно взмолился Лёша, поднимая взгляд. Максим смотрел прямо, его губы приоткрылись. Лёша моргнул, закрыл глаза.       Дверь распахнулась одновременно с веками.       — Учитесь? — мама зашла без стука.       Лёша вздрогнул, но, стараясь не вызывать никаких подозрений, перевёл взгляд на мать.       — Ага, я только что понял больше, чем за последнюю неделю на уроках, — голос дрогнул. Он пытался абстрагироваться от тепла чужого тела рядом.       — Правда? Тогда я уже одобряю Максима. — Лёша почувствовал, что хочет провалиться сквозь паркет, замечая подрагивающие уголки губ Багрянцева. — Что? Всяко лучше твоего Степанова и Звягенцева.       — Ма-а-ам.       Ну что за тайминги?! Хотя он рад, что она зашла. Как-то пока не готов узнать, что будет, если… Максим закончит.       — Не мамкай. Я вообще пришла позвать вас чай пить, там отец уже пришёл.       — А можно мы не пойдём? Я сюда принесу кружки.       Лёша с ужасом представил, как отец оглядывает тощего Максима с его чëлкой. И заранее не хотел краснеть.       Перед обоими.       — Ну иди хоть ты поздоровайся. Максим пусть тут подождёт.       Лёша кивнул. Не оглядываясь пошёл на выход, на ходу бросая Максиму:       — Дорисуй пока.       Дверь хлопнула.

***

      Максим остался один. Приложил руку туда, где неровно билось сердце. Он почти поцеловал его. Видел, как в замедленной съëмке, — Лёша закрывает глаза, губы дрогнули. Или нет? Значит… Он готов?       Но его мать появилась чертовски не вовремя. Максим раздражëнно провёл по волосам, откидывая чёлку. Хотя зайди она на секунду позже, и было бы хуже. Ладно. Надо доделывать проект.       Макс сполз на пол, подтянув к себе плотный лист А3. Рядом валялся раскрытый учебник английского с темой проекта: «Британская карикатура: от шаржа до политической сатиры». Он выбрал первую попавшуюся в списке, когда открыл учебник. Лёша не прокомментировал. Принял его выбор молча, подстраиваясь. Это равнодушное согласие заставило Макса невольно нахмуриться.       Перехватил карандаш. На листе уже красовались два готовых наброска, сделанных быстрыми, уверенными штрихами. Первым шёл «Типичный лорд» — старик с моноклем и неестественно раздутым животом, зажатый в узкий фрак. Вторым — «Лондонский денди» девятнадцатого века: гротескно тощий, с карикатурно длинным носом, едва не сбивающим собственный цилиндр. Линии были лёгкими.       Оставался третий типаж, завершающий композицию. «The School Bully» — школьный задира. Обобщенный образ агрессии. Под пустой областью для рисунка была Лëшина аккуратная подпись: «The caricature suggests that aggression often masks a weak sense of self».       Макс прижал ладонь к листу, фиксируя бумагу, и коснулся грифелем центра свободного места. Рука пошла сама. Без раздумий, ведомая скопившейся ненавистью.       Грифель зло въелся в ватман, резкими, рваными линиями вырисовывая тяжёлую, упрямую челюсть и хищные скулы. Карандаш остро очертил нос с лёгкой горбинкой и тонкие губы, замершие в вечном, презрительном полукивке. Штрих за штрихом на бумаге проступали контуры стрижки — выбритые виски и торчащий ёжик жёстких волос. Грифель тонул в плотных тенях, почти прорывал бумагу, когда Макс перешёл к шее.       Максим замер, смотря на то, что именно сделал. Хулиган из Вестминстерской школы? Нет. С листа бумаги смотрел Влад Степанов. Конкретный ублюдок из Искитима, который семь часов назад держал его за затылок в школьном туалете.       Это была карикатура. Из-за гротескно раздутых, бугрящихся мышц на короткой шее голова казалась крошечной и глупой. Огромные кулаки, которые Макс намеренно увеличил, выглядели не угрожающе, а тяжело и нелепо. Максим опустил взгляд на эти нарисованные ручищи. В памяти слишком четко отпечатались настоящие кулаки Степанова — с синеватыми, грубыми буквами на костяшках. На правой — ВЛАД, на левой — БАРС. Влад, блять, Барс. Местный авторитет хренов. Макса передëрнуло от этого воспоминания. На карикатуре от этого пафоса не должно было остаться и следа.       Он наклонился над листом, и кончик карандаша методично, с нажимом, вывел на правой руке обычное серое английское имя: SMITH. А на левой, прямо по костяшкам, Макс размашисто вывел буквы: WEAK.       Слабый Смит.       Вот кто ты — ноунейм с претензией.       Макс смотрел на рисунок, и внутри него разливалось дикое, торжествующее тепло. Это была его личная, беззвучная казнь. Он уменьшил страх до размеров копеечного шаржа на ватмане, лишив Степанова даже его дурацкого дворового имени.       Он убьёт меня.       Это было ясно как день. Но сейчас, пока не видно этого урода вживую, море по колено. И Лёша по плечо, ага.       Максим себя не узнавал. Хотя…       После такого люди не остаются прежними, да?       После того как не смог ни защитить себя, ни прыгнуть, что-то внутри сломалось. Перегорело. Даже сейчас, думая, что Влад за такие рисунки запинает его ногами или забьёт до смерти кулаками со своими тупыми татуировками — плевать. Зато он плюнет в рожу, проедется по самому больному — ЧСВ.       Никогда ещё Максим не желал кому-то смерти. Сейчас же он готов толкнуть Степанова под электричку, а следом зайти в вагон как ни в чем не бывало.       Насмешливые нарисованные глаза смотрели с привычным вызовом: «Зассышь, Сима».       Макс прищурился.       Что заставило бы тебя заплакать? Кошак грёбаный.       В коридоре послышался басовитый голос. Отец Лëши никогда не появлялся в школе, даже мельком.       Максим поднял голову, в этот момент открылась дверь. В проёме появился Лёша и… Лëша-старший, если бы подстригся под ноль три. Одноклассник с кружками в одной руке и тарелкой с пирожными в другой прошёл к столу, смущëнно смотря под ноги.       Максим поспешно встал с пола, не зная, должен ли подойти поздороваться за руку или, как с матерью, можно просто кивнуть. Высокий мужчина подпирал косяк. Простая чёрная футболка с надписью «YAMAHA» обтягивала подкачанные плечи и грудь. Твёрдый взгляд, жёсткая линия челюсти. Сложив руки на груди, он без стеснения оглядывал Багрянцева, отчего Максу сразу стало не по себе за свой потрёпанный вид. Решившись, Максим прошёл вперёд.       — Здравствуйте, я Максим, — он протянул руку.       Мужчина проследил за ней взглядом, твёрдо пожал в ответ.       В голове проскочила нервная мысль: «Такой нас точно не благословит».       — Здаро́во, бандиты, — мужчина представился: — Олег.       Он перевёл тяжёлый взгляд с Максима на Лёшу, который в этот момент старательно выставлял кружки на стол, упорно рассматривая узор на обоях. Которого не было.       — Лёха говорил, вы тут проектом каким-то заняты. По английскому?       — Да, — Макс незаметно потряс затëкшими пальцами, чувствуя себя рядом с этим мужиком совсем хлипким. На вид Олегу можно было дать лет тридцать пять, хотя он явно был старше. Но сбивал его вид — подтянутый, подкачанный. От него тянуло каким-то техническим запахом. Максим никогда толком не нюхал мазут, но ассоциация пришла именно такая: бензин, гараж, куча железа. А поверх этого — одеколон. Кардамон и ваниль. Максим был прав, Лёша берёт парфюм отца.       Отец.       Фигура, которой Максим был лишен с рождения.       Олег сделал пару хозяйских шагов вглубь комнаты. Остановился прямо над листом А3, который лежал на полу, засунул руки в карманы брюк и наклонил голову, разглядывая рисунки.       Макс замер. Прямо по центру ватмана красовался «Слабый Смит» со стопроцентно узнаваемой рожей Степанова.       Мужчина молча изучал лист секунд десять. Максим перестал дышать.       — Хм, — наконец выдал Олег и слегка ухмыльнулся, ткнув пальцем в шарж. — А этот — Степанов, что ли? Прямо как живой. Влад, кажется?       Макс сглотнул, кивнув.       — Ну да, — Олег внимательно всмотрелся в резкие, карикатурные линии лица. — Парень-то с ебанцой, конечно, дурак дураком, но характер есть. Видно сразу. Был бы чуть умнее — нормальный бы мужик вырос. А так… «Не мы такие, жизнь такая». Проект про одноклассников? Смотрите, такой шуток не поймёт.       Мужчина оторвал взгляд от рисунка и посмотрел прямо на Лёшу.       — Ты с ним дружбу водишь. Я не лезу, дело ваше, — Олег прищурился. — Получишь от него — будешь сам разгребать. Но помни, Лёх: это школа. Дальше вам с такими не по пути. Ему с его заскоками прямая дорога на зону, а вам учиться надо. Сейчас уже не девяностые, вся эта дворовая романтика — путь в никуда. Поняли меня?       — Поняли, пап, — глухо отозвался Лёша от стола. Максим лишь молча кивнул, поражённый тем, как точно этот чужой отец видит Степанова.       Мужчина удовлетворённо хмыкнул и перевёл взгляд на голову Макса, чуть нахмурившись, с лёгким пренебрежением добавил:       — И что за мода пошла у пацанов… Патлы эти отращивать. Лёха вон тоже затылок брить не хочет. То ли дело вот, — он провёл по короткому ёжику своих волос.— Ладно, художники. Заканчивайте тут со своей Англией. Мать там пирог из духовки достала, так что давай, Лёх, пять минут, и приходи за ним. А потом спать. Кстати, я там шлемы из гаража принёс, а то треснут, минус приличный на улице, в коридоре валяется, убери в шкаф.       — Ок.       Олег развернулся к выходу. Футболка натянулась на широких плечах. Уже в дверях он обернулся, глянул на Макса и подмигнул:       — «Ну, будь здоров».       Дверь за ним закрылась, в коридоре послышались удаляющиеся шаги.       Максим медленно выдохнул весь воздух, который держал в лёгких, и буквально рухнул обратно на пол рядом с ватманом. Обернулся на Лёшу, который наконец отлип от стола:       — Какой у тебя крутой отец.       Это был честный комплимент. Пожалуй, именно такого отца он представлял себе, когда был маленьким.       — Ага… — Лёша смутился, но было видно, что ему приятно. Отца он явно не стыдился. Тут Озёрцев посмотрел на ватман. И с ноткой восхищения выдохнул: — Ты псих, сотри это. Степанов нас порешает.       Максим взял карандаш и начал доделывать оформление. С уст вышло сухое и лаконичное:       — Нет.       Озёрцев постоял с минуту. Сел рядом, взял текстовыделитель. Рыжий маркер выделил «aggression often masks a weak». Он тихо выдохнул:       — Выступать ты будешь, — рука взяла следующий маркер.       Сердце Максима отчего-то забилось быстрее. От такой глупой мелочи.       Сейчас… он же встал на его сторону, да?       Какой глупый бунт…       Вдвоём они быстро оформили плакат. Мама Лëши, тётя Лена, не дождалась и сама принесла пирог. Домашний, с лимоном, горьковатый. Максим никогда такого не пробовал. Они молча пили малиновый чай. У Максима он был с привкусом вины — достал телефон. Хоть и предупредил мать, что у друга, а ведь мог и не ответить на звонок вообще, было не по себе так пропадать. Она… волнуется? Или села спокойно писать свою книгу, успокоившись формальным «у друга»?       Поймав взгляд одноклассника, Макс убрал телефон. Озёрцев тем временем достал из шкафа комплект постельного белья и принялся расстилать на полу. Мыться в гостях неприлично и странно, но Максим слишком сильно хотел смыть с себя грязь этого дня и выдавил просьбу воспользоваться душем. Лёша буркнул «да».       Тётя Лена, столкнувшись с ними в коридоре, тут же погнала сына за свежей одеждой. В совмещённый санузел Озёрцевых он зашёл вместе с женщиной.       Здесь было очень тепло. Воздух прогретый, влажный, пахло ментолом — кто-то недавно принимал душ. Макс, привыкший к своей тесной ванной со старой клеёнчатой шторкой и вечно подтекающим смесителем, невольно замер, разглядывая пространство. Интерьер был выдержан в строгой геометрии: крупная глянцевая плитка шоколадного и бежевого цвета делила стены ровно пополам, отражая яркий белый свет встроенных в потолок круглых ламп. Настоящий «евроремонт», как он видел в обзорах на Ютубе.       — Так, Максимка, заходи, не стесняйся, — тётя Лена засуетилась, мгновенно разрушая флер пафоса комнаты своей живой энергией обычной женщины. Она подошла к массивной душевой кабине с тонированными стёклами и крутанула блестящую круглую ручку на панели. — Смотри, вот тут смеситель хитрый, ты его до упора вправо не крути, а то кипятком обожжёт. Вот так оставь, водичка сейчас сольëтся, тёплая пойдёт.       Макс кивнул, скользнув взглядом по широкой раковине-кувшинке, встроенной в тумбу. Над ней висело огромное прямоугольное зеркало. Стоило тёте Лене задеть сенсор на стекле, как по периметру зажглась холодная неоновая подсветка, сделав комнату ещё ярче. На тумбе идеальными рядками стояли баночки.       — Вот тут на полочке мыло жидкое, — Лена ладонью указала на дозатор, затем перевела руку выше, на стеклянную полку. — А это вот мужская половина. У них тут с отцом одна банка на двоих, Лёшка вечно у Олежки гель этот с ментолом таскает, весь извёл уже… Ну и ты бери.       Она указала на пустой хромированный змеевик на стене:       — Лёша сейчас вещи принесёт, полотенце, как помоешься, сюда повешаешь.       Она скользнула за дверь, оставив Макса одного в этом неоновом сиянии. Он стоял посреди безупречно чистого пола, чувствуя себя ужасно чужеродным в своих потрёпанных носках и грязных брюках.       Через полминуты в дверь несмело постучали.       — Да, — негромко отозвался Макс.       Дверь приоткрылась, в проёме появился Лёша. В руках он держал аккуратно сложенную стопку вещей, а сверху — пушистое большое полотенце.       Лёша выглядел до невозможности смущëнным. Он зашёл, но косяк далеко не перешагивал. Его взгляд метался по глянцевой плитке, по душевой кабине, по раковине — куда угодно, только не на Макса. До него, кажется, только дошло, что Макс — гей. Что Макс в него влюблён. И что сейчас он будет мыться в его душе, его мылом, да ещё и наденет его одежду.       — Вот, — сиплым голосом произнёс Лёша, протягивая стопку. — Мама просила передать. И это… Я футболку свою взял. И шорты спортивные. Шорты мне маленькие должны подойти, а футболка, ну… Типа большевата.       Он протягивал вещи, и Макс заметил, как Лёша нервно сжимает пальцами мягкую ткань. Максим сделал шаг вперёд и забрал одежду. Их пальцы на секунду соприкоснулись через ткань, и Лёша едва заметно вздрогнул, тут же убирая руки в карманы домашних брюк.       — Спасибо, Лёш, — тихо сказал Максим, глядя на него снизу вверх.       — Да ладно… — Лёша смущённо качнул головой, наконец-то на долю секунды переведя на него свои растерянные глаза. — Ты это… мойся давай. И… кровать тебе. Я на полу посплю.       Он быстро шагнул назад, за порог, и аккуратно, бесшумно прикрыл за собой дверь.       Макс остался один. Из душевой кабины уже доносился мягкий, глухой шум бегущей горячей воды, а по глянцевым стёклам поползли первые капли от пара. Макс выдохнул, положил Лёшины вещи на стиральную машинку и медленно потянулся к пуговицам рубашки.       Пока он вынимал из петли пуговицу за пуговицей, рассматривал чудо инженерной мысли — настоящий подвесной унитаз. Багрянцев пытался вспомнить, как это работает, в голове крутилось умное слово «инсталляция», но воспринимать спокойнее унитаз без ножки не выходило. Наконец он снял рубашку. Повернулся к зеркалу боком.       Под правым ребром, прямо на светлой коже, расцвёл огромный, уродливый кровоподтёк размером с хорошую мужскую ладонь. Центр уже налился чернильной синевой, а края расползлись багровыми кусками. Макс осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, провел по краю отёка. Кожа была горячей, под ней чувствовалось что-то плотное. Он надавил чуть сильнее — и вглубь, под рёбра, стрельнула острая боль. Охнул. Ну, пока не трогал — вроде не болело толком, значит, несерьёзно. Наверное.       Наконец, раздевшись до конца, Максим забрался в душ. Горячая вода оплела тело ласковым объятием. С губ сорвался выдох удовольствия. Мерный звук разбивающихся капель о тело и керамику успокаивал. Он наконец остался наедине с собой.       На глаза попался гель для душа, наверное, мамы Лëши. На нем был изображен арбуз.       Запах мятного арбуза и ссанья.       Максим закрыл рот рукой. Тошнота подкатывала к горлу.       Звук дыхания и перекатываемой слюны. Тёплая рука на затылке.       Багрянцев накрыл то самое место ладонью.       Ритм. Пульсация.       Он тогда закрыл глаза, представлял, что это Лëшина рука. Что они не там, а дома у Максима. Что это сон или воплотившаяся фантазия. Но тошнота всё равно подкатывала из-за сопения Степанова и одноклассников. Багрянцев всё слышал. И судорожные вздохи Лëши. И… учащëнное дыхание Степанова. Как тот сглотнул. Этот извращенец наверняка и сам не заметил, как начал зарываться в волосы — получал удовольствие от своей режиссуры.       Максим быстро, не жалея, выдавил чужой шампунь-гель для душа «два в одном» и резко начал намыливаться. Остервенело. Пытаясь вытравить из себя чужие прикосновения. Чужое внимание.       Он мылся долго. Это было неприличным. Но сейчас он забил на это, выкрутил вентиль «до упора вправо», превращая струи в кипяток. Жар хоть как-то заполнял странную, остывающую пустоту внутри.

***

      Лёша лежал на жёстком полу, укрываясь пледом. Свет был выключен. Максима не было уже почти час. По-хорошему, надо пойти и спросить, всё ли нормально, но он не мог заставить себя.       Багрянцев моется в моём душе, наденет футболку.       Казалось бы, чё такого? Серёга у него ночевал, ему Лёша давал вещи без задней мысли.       Багрянцев не Звягинцев.       Багрянцев смотрит своими глазищами снизу вверх и тянется целоваться. И футболка на нём наверняка, как на Стеше, будет висеть до бёдер.       Он не девчонка. Какая разница, как на нём сидит?       Рассматривать парня с такой стороны уже странно. Почему он это делает? Он же влюблён в Стешу. Или уже нет?       Мысли о бывшей привычно отдавали сжимающей сердце болью. Настя, которую все звали Стася, и только он по-своему называл — Стеша, — бросила его. Лёша, конечно, сделал вид, что ему всё равно, и они разбежались по-взрослому — без скандала. Но на самом деле просто не мог кричать на неё и не мог перестать надеяться, что они снова сойдутся. Он влюблён в неё с третьего класса. Она красивая, хорошо танцует. У неё приятный смех и взгляд из-под ресниц, от которого каждый раз ёкало и потели ладони. Он решился в девятом. Дарил цветы, покупал конфеты. И сделал специально для неё коллаж — напечатал её фотки из инсты, добавил от себя красивые для атмосферы и подарил на день рождения. Она согласилась встречаться.       Лёша замирал каждый раз, обнимая её хрупкие плечи. Пытался скрывать возбуждение от поцелуев. Он не смел к ней «лезть». Но она всё равно бросила его. Через три месяца. И Лёша не понимал почему. «Мы разные, и ты слишком в себе» — так она сказала, а Озëрцев не понял, как ни старался. Ему казалось, что он весь в ней. В любом случае, он гетеро. Парень. Так почему…       Горячо. Мокро. Приятно.       С ужасом Лёша ощутил, как от мимолëтного воспоминания начинает приливать к низу живота, а тошнота подкатывает к горлу. Он сдавил член через домашние брюки, как будто так можно остановить реакцию. Но от прикосновения кровь прилила ещё сильнее.       Подавляя внутреннюю дрожь, Лёша достал из-под подушки Айфон и разблокировал. Вбил в поисковик: «Может ли у натурала встать, если минет ему делает парень?», открыл первые попавшиеся вкладки. Глаза быстро пробежали по строчкам: ______________________________

Да, такая физиологическая реакция возможна, и это не говорит о сексуальной ориентации человека. Эрекция — это рефлекторный ответ на физическую стимуляцию, а не на гендер или идентичность партнёра

______________________________       Он выдохнул. Просто биология, да? Он почти отложил телефон обратно, рука замерла в паре сантиметров от подушки. Притянул обратно.       «может ли кончить натурал-девственник, если его заставили получить минет от парня. Насильно».       Трясущимся пальцем он открыл вкладку. Он же… не извращенец? ______________________________

Оргазм и эякуляция — это в первую очередь рефлекторные процессы, контролируемые спинным мозгом и вегетативной нервной системой. Они могут запуститься при достаточной физической стимуляции, даже если кора головного мозга (сознание) находится в состоянии ужаса, отвращения или стыда.

После эякуляции обычно наступает резкий спад и может усилиться чувство стыда, отвращения к себе или психологическая травма, но сам факт того, что «ему хорошо физически» и он кончает, ничего не говорит о его реальном желании или согласии. Это просто физиология, которую можно сравнить с чиханием или икотой — она не спрашивает мнения сознания.

_______________________________       Лёша шумно выдохнул, убирая телефон под подушку. Он не больной. То, что ему было приятно, не делает его геем. Или извращенцем.       Но… что тогда дома? Максим чуть не поцеловал его. И… почему он не оттолкнул? Почему… не противно?       Он вспомнил дыхание на своих губах и голубые глаза с широкими чёрными зрачками. Багрянцев смотрел на него, как на ось своего мира. И это… неправильно.       Рука потянулась к телефону.       Щëлкнула ручка — Лёша отдëрнул руку, будто попался на преступлении, и замер.       Дверь скрипнула. Он закрыл глаза, делая вид, что спит. Мягкая поступь — Максим остановился в ногах, возле кровати.       Озëрцев ждал звука, как продавливается матрас. Звука не было.       Что он делает? Стоит и смотрит? Иди спать, Багрянцев…       Шорох ткани раздался прямо возле уха. Волнение накрыло махом. Он весь напрягся, как струна, которую натягиваешь медиатором — слишком сильно, слишком быстро. Сейчас лопнет.       Шорох у второго уха.       Не лопнул — завибрировал всем телом, это чувство…       Непонятное.       Отдавало в рёбра, в горло, в пальцы, которые вдруг зачесались что-то сделать.       Тепло прижалось к бёдрам — чужие колени, по обеим сторонам.       Дыхание сбилось. Руки дëрнулись, приподнялись. Зависли, так и не решаясь коснуться.       Что ты творишь, Багрянцев!       Надо было распахнуть глаза. Сказать, чтобы отошёл. Что он не из этих. В туалете была просто биология.       Паника сковала, он не мог пошевелиться. Максим нависал над ним. Хорошо не сел.       Лица коснулось тёплое дыхание.       Сердце сбилось с ритма — вены обожгло адреналином. Дофамин расползался от груди к губам, к кончикам пальцев, которые зависли где-то рядом с жаром чужого тела; бил мелкими разрядами; смешивался в венах с кровью и страхом, превращая его в оголенный провод. Даже вдох стал триггером — от Максима пахло ментолом. Им.       Влажный шёпот раздался прямо в губы:       — Можно?