Багряные озера. Мальчики не плачут

      Липкие взгляды в затылок нервировали. Он крутил в руках ручку машинально, заученной до автоматизма схемой. Та вращалась вокруг большого пальца, лишь изредка сбиваясь и послушно возвращаясь в бесконечный цикл. Нога отстукивала быстрый ритм. До конца урока оставалось десять минут. Он склонился ниже над тетрадью, светлые волосы свисли хлипким барьером, ограждая его от внешнего мира. Перехватив ручку, аккуратным почерком вывел предложение с доски.       — Багрянцев, ты так себе глаза сломаешь. Тетрадь должна быть на расстоянии вытянутой руки, — голос молодой учительницы русского языка был звонким и тёплым. — Максим, сядь, пожалуйста, ровно.       Максим выпрямился, ловя на себе десятки взглядов. Учительница довольно улыбнулась. Как только она отвернулась к доске, в голову Багрянцева прилетел скомканный лист бумаги. Сбоку две одноклассницы едва слышно засмеялись.       Ага. Оборжаться.       Максим хотел проигнорировать упавший рядом с ногой комок, но сзади пнули по его стулу. Недовольно обернувшись, он увидел едкий взгляд Степанова. Тот поднял брови и смотрел с видом, будто Максим был обязан ему лично прочитать эти писульки вслух.       Багрянцев отвернулся, тихо выдохнув. Ненавидя себя за то, что играет по чужим правилам, нагнулся и подобрал листок. Начал расправлять. Стоило немного потянуть за края, как приоткрылся рисунок. Пальцы замерли. Он увидел достаточно. Сзади послышался смех Степанова. Учительница даже не обернулась. Не поворачивая головы, Максим скосил взгляд в сторону, на Озёрцева. Тот закрывал лицо рукой, небрежно, словно он просто подпирал голову. Но Максим видел, как едва заметно подрагивают плечи, обтянутые тёмной тканью свитшота с принтом ромашки на груди. Как раздуваются крылья носа от быстрого дыхания. Алексей явно давил смех, в попытках не выдать этого.       Максим сжал руками бумагу, снова сминая её в комок. И пусть смотрел на рисунок секунду, кривые линии выжгло прямо на веках.       Багрянцев зажмурился.       На листике в клетку был нарисован схематичный человечек с длинной чёлкой. Он стоял на коленях. А перед ним возвышался человечек побольше. Совершенно пошло и неумело из двух кружков и вытянутого овала был нарисован член, который заходил в нарисованный рот. Сверху были надписи: над высоким — Озёрцев «любовь ❤️», над маленьким — Сима «Аах, вкусный».       Прозвенел звонок. Все, не слушая, что диктует учитель на дом, начали собирать вещи. Максим не двигался. Мысленно он пытался заставить себя шевелиться, не показывать слабость этим уродам.       Нижняя губа задрожала.       Он тут же сжал губы в нитку, стиснул в руках листок и начал закидывать вещи в сумку.       Громкий смех Озёрцева полосонул по ушам. Максим ускорил свои движения. Не оборачиваясь, он пошёл на выход из кабинета. Это был последний урок, и находиться в этом обществе ещё хоть секунду — невыносимо.       Быстрым шагом пересёк кабинет и вышел в коридор. Там уже сновали другие школьники. Многие скользили взглядом машинально, но были и тут такие, кто смотрел на него, а потом начинал шептаться. Стиснув лямку сумки, закинутой на плечо, он двинулся вперёд, вливаясь в поток. Стараясь не задерживаться взглядом ни на ком, двигался к лестнице на первый этаж.       «Как же я тебя ненавижу», — мысль всё же прозвучала. И была она адресована не Степанову. И даже не Лёше Озёрцеву. Она была для настоящего предателя — Вероники.

_____ Полгода назад_____

      Вероника, одна из его немногочисленных друзей, сидела на полу по-турецки. В руках скетчбук. Она решительно пыталась нарисовать персонажей её любимой манги. Но для новичка нарисовать выбранную ею позу было задачей нетривиальной.       Он же сидел напротив с собственным скетчбуком. Лист быстро заполнялся лёгкими линиями — он не прорисовывал лепестки ромашки по одному, а намечал их общий ритм, пятно света, тень под цветком. Пальцы его руки были чуть испачканы грифелем — растёр его, придавая объём.       Рядом с ромашкой можно было заметить лёгкий набросок пальцев, что стремятся коснуться лепестков. Максим покачивал головой в такт музыке, лившейся из динамика телефона подруги. Это был японский трек, явно какой-то опенинг из аниме, но звучало приятно. Тёплый свет и лёгкий гул с улицы, льющиеся из открытого окна, придавали особенную атмосферу. Наверное, поэтому он так любил приходить к ней, даже если сам не любит аниме-культуру.       Тут было спокойно.       — Чёрт, это не член, а бита. Таким и убить можно. И ноги явно просят, чтобы я освоила хотя бы базовые пропорции, — девушка сдула розовую прядку, открывая вид на лоб со следами от акне. В этом месяце Вероника была покрашена розовым тоником.       Максим тонкими штрихами дорисовал очередной лепесток и перевёл взгляд в лист подруги. Пропорциями там действительно не пахло.       — Давай сюда.       Он потянул на себя её скетчбук и пристроил на полу. Стерев ластиком безобразие из тел, он начал отрисовывать нормально — провел линию туда, где живот плавно перетекает в лобок, и задержал карандаш на секунду.       — Смотри, — сказал он тихо. — Вот так будет красиво.       Багрянцев наметил бёдра парня сверху — они широко и плотно обхватывали бёдра партнёра, который держал его на руках. Член же упёрся аккурат в низ живота стоящего мужчины, на котором тот сидел, в самую ложбинку над пахом, оставляя на бумаге короткую вытянутую тень.       — Теперь самое важное, — Максим чуть прикусил губу.       Снизу он начал рисовать вторую эрекцию, которая входит. Не торопясь, отрисовал, как стоящий мужчина раздвигает половинки ягодиц пальцами — широко и бережно. Не удержавшись, он проработал пальцы детальнее, чем требовала аниме-рисовка. Головка члена уже вошла, растягивая край. Пара тонких линий обозначила натяжение кожи, а ниже он добавил чуть заметные венки по стволу — не навязчиво, но передавая давление и кровь.       Поза получилась чёткая: мужчина стоит устойчиво, чуть согнув колени, второй запрыгнул на него, повис на шее, ногами сцепился сзади, и в этот миг его опускают на член — сверху вниз. Вся тяжесть тела приходится на точку входа, и это чувствуется даже в наброске.       Он отложил карандаш и подвинул скетчбук обратно.       — Вот теперь это трах, а не убийство чувства прекрасного.       — Слушай, тебе не противно? — Ника любовно провела по линиям наброска. — Ты же парень. Или типа художнику всё равно?       — Нет, — коротко бросил Максим, слегка сжимая карандаш.       Вероника прищурилась.       — Слушай, а ты же со мной и яой смотрел. Я, конечно, выбора тебе не оставила, но ты же вообще не морщился.       Максим с каким-то смирением и лёгким ужасом уловил в глазах распаляющийся азарт яойщицы, которая почувствовала «кровь». Он сглотнул и отвёл глаза.       — Ага! — Воскликнула она. На пухленьких щёчках появились ямочки. — Давай рассказывай! Пожалуйста!       Максим вдохнул поглубже, запах дымки с улицы щекотал ноздри. Конец мая, начались весенние палы — многие выжигали прошлогоднюю траву. Он никому не мог рассказать о своём секрете. Хотя если кто его и поймёт, то это Ника. Правда, её «поймёт» — это скорее как фанат встречает кумира. Настоящий гей в пределах досягаемости, ему же хана… Но он ведь сможет тогда поделиться хоть с кем-то тем, что приходится хранить в глубине души.       — Не говори никому, ладно? — Он понимал, как глупо говорить это вслух, щёки начали алеть.       — Вау, получается, ты правда… Ну… Мальчики нравятся. А есть кто-то конкретный? Как давно ты понял?       Она откинула скетчбук в сторону и подсела ближе. Почти нос к носу. Подведенные глаза светились таким искренним интересом, словно быть геем — это здорово, а не огромная проблема в России. Но это придало уверенности и сил.       — Есть один… Не то чтобы давно. Просто в какой-то момент я понял, что не смотрю на девочек, когда другие смотрят. Помнишь, Алёна специально раздевалась в кабинете, пусть и до топа, все чуть слюной не изошли. А мне было всё равно. Я отметил только, как красиво падал свет, когда она выгнулась для фотки в Инсту или что она там снимала.       — Так, может, ты просто смотришь как художник, а до любви к девушкам не дозрел?       Макс скептично посмотрел на неё. Ему шестнадцать, его одноклассников возбуждает слово «щель». И не то чтобы он далеко от них ушёл. Просто… Его возбуждает другое слово.       — Всё я дозрел. Так вышло, что я начал смотреть… На одного парня. В раздевалке. И мысли о нём меня… — Макс покраснел сильнее, но сделал голос ровным. Будто его вообще не смущает говорить на такие темы. — В общем, заводит меня парень один.       — В раздевалке? Подожди, это кто-то из одноклассников?! — Голос подруги упал до возбуждённого шёпота.       Багрянцев почти пожалел, что ляпнул. С другой стороны… Он хотел рассказать.       Пальцы коснулись лепестков ромашки на листке, растëрли грифель, превращая штриховку в тушёвку.       — Да. Это… — Сглотнул и прошептал. — Это Озёрцев.       Вика округлила глаза, перевела взгляд на рисунок, снова на Макса. Кажется, он даже почувствовал тот самый момент, когда у неё щёлкнуло в голове — ромашка на его рисунке и ромашка на любимом чёрном свитшоте одноклассника, который Лёша носил примерно три из пяти учебных дней в неделю, невзирая ни на какие запреты и требования школьной формы.       — Да ладно… — Поражённо выдохнула она. Облизнула губы. — Признавайся, ты рисовал себя с ним? Или представлял? Чёрт… Тебе, наверное, неловко, да?       Было видно, как с её языка готовы сорваться тысяча вопросов, и только остатки чувства такта не давали их вывалить. Максим же сидел, пытаясь унять сердцебиение. Признание слетело с губ легко, а вот потом сердце начало биться часто-часто. Стыд и дымка с улицы душили его. Рисовал он себя с ним? Рисовал. Представлял ли? Ещё как представлял.       Не выдержав, Багрянцев отвернулся, прикрывая лицо рукой, пытаясь взять его под контроль. Большой палец корябал поверхность карандаша.       — Прости, Сима, я не хотела. Но я, если что, вообще не осуждаю! Мне вот нравится Степанов, только не смей ржать, — выпалила она, тоже краснея.       От неожиданности Макс выронил карандаш, поворачиваясь.       — Кто?!       Он не мог поверить, что адекватной Нике нравится такой маргинал. Влад Степанов был настолько «типичным» быдлом, что это просто удивительно, как ему самому не противно быть таким плоским. Ещё и с судимостью.       Макс уже хотел выдать, что об этом думает, но заметил, как подруга ковыряет ногтем ткань джинсов.       Вздохнул.       — Ну… Любовь зла, полюбишь и Степанова, — философски заключил он.       Вероника не обиделась — хмыкнула. Макс понял, что они в схожем положении. Озёрцев был обычным парнем, встречался в прошлом месяце с одноклассницей, но они быстро расстались. В общем, нормальной ориентации. Максу ничего не светит. А Вероника была не то чтобы красоткой и в глазах одноклассников тем еще фриком, со своими розовыми волосами, значками на портфеле и непонятным сленгом. Степанов, оперирующий в своей голове понятиями «кринж» и «имба», явно причислял Нику к первым.       — А покажешь? Ну, рисунки… Пожалуйста.       Багрянцев вздохнул. В этом скетчбуке не было «запрещëнки». Решившись, он достал свой старенький айфон и зашёл в запароленную папку. Протянул девушке и отвернулся. Казалось, даже уши горят. Ему не надо смотреть в телефон, чтобы помнить каждый рисунок.       Лëшины руки, которые он маниакально рисовал держащими его в объятии. Там не было лиц, но каждая косточка, каждый сустав и родинки были выведены, выверенны. Следующий — поцелуй. Озёрцев держит его за подбородок своими длинными пальцами с плоскими короткостриженными ногтями. Он выше, чем Максим, даже на рисунке. Смотря прямо в глаза, впивается в нижнюю губу Багрянцева. И таких поцелуев там много. Максим так часто представлял себе это, что рисовал бездумно один и тот же сюжет в разном свете.       — Ох нихуя ж себе.       Багрянцев вынырнул из мыслей и посмотрел на телефон. Сердце пропустило удар, а температура в помещении, казалось, скакнула в стратосферу.       Первый порыв — выдернуть телефон из рук, второй — побиться головой об стену. Третий он воплотил в жизнь — закрыл лицо обеими ладонями.       — Блять, Ника, ты как туда долистала за полминуты?!       На телефоне был рисунок в стиле фотореализма, где Леша, нежно придерживая щеку Максима ладонью, входит членом в рот. Детально прорисованным. Куда детальнее, чем аниме-рисунок, который он поправил подруге. Максим на рисунке прикрывает глаза, из уголков рта стекает слюна.       Стало так стыдно, что он даже не мог заставить себя сдвинуть руки от лица и забрать телефон.       — Кхм, то есть ты представляешь себя снизу…       — Просто заткнись, — голос выдал какую-то петушиную ноту. Он наконец убрал ладони и резко выдернул телефон, запихивая в карман.       — Емае, Максим, ты такой красный. Давай мне тут в обморок не хлопнись, я не умею в сознание приводить, — она взяла свой скетчбук и стала его обмахивать. Отчего было ещё более неловко. — Я, если что, не осуждаю. Если бы могла, я бы тоже нарисовала себя со Степановым.       — А вот я осуждаю. Фу-фу-фу. «Степанов» и «секс» не должны стоять рядом в одном предложении, — начал он разгонять, чтобы скрыть собственную неловкость.       — Ой… Ничего ты не смыслишь в прекрасном, а ещё художником себя считаешь, — девушка говорила наигранно строгим тоном и потом вообще перевела тему. — Раз уж так уж, то, значит, я могу с тобой обсуждать слеш-мангу. Я тут прочитала эту попсу «Убить сталкера», давай покажу…       Они отвлеклись с неловкого момента, Макс смотрел в очередных её 2Д парней на экране телефона и чувствовал себя впервые за много лет свободным. В классе он ни с кем, кроме Вероники, не дружил, общался, да, но не дружил. Наверное, Вовчика ещё можно считать приятелем, они пару раз ездили на велосипедах и кидали мемы друг другу, но Макс не мог назвать его своим другом. Он ни с кем не был искренним до конца. И теперь свобода ассоциировалась с запахом весеннего пала, стыдом и лёгкой улыбкой подруги.

_________настоящее_______

      Озёрцев шёл за Степановым и двумя другими одноклассниками. Предчувствие твердило свернуть с этой авантюры. Не идти за этим чëртовым Багрянцевым и переключить внимание Влада на что-то другое. Но тот пëр как танк, приговаривая, что надо быстрее, пока «Сима» не улизнул на улицу.       — Коля написал, что он зашёл в служебный туалет, — Серый смотрел в свой смартфон, печатая какой-то ответ.       — Какой наивный. Будто мы его там не найдём, — азартно выдал Влад.       Лёша не был уверен, что Максим вообще думает о них. По крайней мере о Степанове. Вот о нём, Лёше, тот, к сожалению, думает. Но знать «что» не хотелось.       Вся эта ситуация с Багрянцевым была поперёк горла. Когда Степанов вывалил на него это в начале учебного года, он был, мягко сказать, в ахуе. Осознать, что рядом с тобой был парень, который смотрит на тебя как… Не важно, который пидор, — было как открыть новую планету. Но что уж Озёрцев умел, так это быстро просчитывать ситуацию. Если он не будет над этим смеяться, то будут смеяться над ним. Поэтому Лёша смеялся громче всех. Сам придумывал шутки, показывал два пальца в рот, когда встречался взглядом с Максимом, и старался не думать, что у того в голове. Что чувствует от того, что стал посмешищем класса. Главное было не присоединиться к нему и не получить худший из возможных в Рашке ярлыков — пидорства.       Они подошли к двери служебного туалета. Лёша напустил безразличия в голос, потянув:       — Слушай, может, ну его, у меня сегодня предки, как обычно, до хернадцати на работе. Давайте ко мне, зарубимся в плойку. Можно ещё с мини-бара по полстопки с каждой бутылки отлить и выпить. Отец не заметит.       Влад на секунду заинтересовался, зная, что у отца Лёши много самых разных односолодовых виски. Но тут щёлкнула дверь туалета, и Лёша мысленно костерил Багрянцева за то, что тот вообще не чувствует тайминги.       Приоткрыв дверь, он увидел их честную компанию. Глаза расширились, он тут же попытался захлопнуть дверь, но Степанов поставил ногу.       — Ай, Сима, больно.       Влад с силой толкнул дверь, Максим отступил, и та с громким стуком ударилась об стену. В мусорном ведре, рядом с толчком, Озёрцев заметил порванный тетрадный лист.       — Чего надо? — хмуро буркнул русоволосый парень.       Влад, не рассусоливая, схватил его за воротник и выволочил в коридор, тут же заталкивая в соседний туалет, общий для мальчиков.       Лёша глубоко вздохнул. В этом крыле были только дети из началки, которые уже закончили учиться. Толком никого. Пара девчонок класса из седьмого лишь заинтересованно проводили взглядами, и всё.       Ну ладно.       Озёрцев зашёл в туалет. Запах ссанины отсюда не выветрился даже после ремонта. Прошёл вглубь, поскрипывая резиной джорданов по кафелю.       Бедный Багрянцев стоял в углу, зажатый пацанами. Влад, конечно же, нависал по центру. Он был всего сантиметра на два выше, но выглядел внушительнее на фоне Максима.       Ну вот ты как будто сам напрашиваешься, Багрянцев. Лицо попроще бы сделал.       Лёша с раздражением засунул руки в карманы джинсов и прошёл к подоконнику, небрежно закидывая на него свою сумку. Встал сбоку от парней. Была надежда, что Влад быстро наиграется, и Озёрцев сможет пойти домой и забыть, что существует такая проблема, как «Багрянцев».       — Ну же, Сима, мы хотим посмотреть на тот рисунок. Покажи мастер-класс, — протянул Влад.       Максим сверкнул глазами.       — Не знал, что у тебя такие тайные желания. Хочешь смотреть на нарисованные члены?       Влад грубо пихнул парня в плечо, от чего тот ударился затылком о стену.       Лёша закрыл глаза. Этот смертник вообще не понимает, когда проявить характер.       — Ты меня к своему пидорству не приплетай. По членам у нас ты сохнешь.       Влад провёл рукой по короткому ёжику волос, достал свою дудку из кармана, затянулся и выдохнул облако пара в одноклассника. Багрянцев закашлялся. Вонь туалета разбавил запах арбуза и мяты.       Передав вейп рядом стоящему Серёге, Влад посмотрел на Лёшу. Тот стоял со скучающим лицом, но внутри всё напряглось. Выражение лица Степанова было хищным, он что-то придумал. И это «что-то» заранее не нравилось Озёрцеву.       — Эй, как насчёт того, чтобы исполнить мечту уродцу?       Озёрцев моргнул.       — Что?       — Говорю, давай, дай ему на рот, пусть прикоснётся к тому, что так хочет. А мы посмотрим.       Озёрцев замер в ступоре. Он же не серьёзно? От чего-то запах ссанины и вейпа казался ярче. Начало мутить. Багрянцев стиснул руки в кулаки, и, видит Бог, Лёша впервые в жизни понадеялся, что у того реально есть яйца и он ударит или хотя бы убежит.       — Ты ёбнутый… — Максим двинулся вперёд, распихивая одноклассников.       Из коридора послышался звонок.       Серёга пнул Максима по ноге, останавливая, от чего тот упал на колено, упираясь рукой в пол. Не вскрикнул. Лёша замечал всё это краем глаза. Сам смотрел в глаза Владу, который глядел на него с вызовом.       — Чё, Озёрцев, боишься, что понравится и мы вам присвоим титул голубков?       — Нет, мне просто противно. Я не пидор, чтобы парню свой член пихать, — Лёша не позволил себе ни единого движения. Голос ровный. — Давай завязывай с этим опущенным, пошли в приставку рубиться.       Степанов прищурился. У Озёрцева пошли мурашки. Он понял этот взгляд, взгляд того, кто уже настроился на зрелище. Чёрт. Лёша ему не авторитет, чтобы задавить словом. Сердце начало стучать быстрее.       Как выкрутиться-то…       — А ты глаза закрой. Давай, Озёрцев, или я решу, что всё же боишься кончить от этой принцессы.       — Идите нахуй, — подал голос Багрянцев. Он попытался снова убежать, ударив наотмашь Серёгу.       — Ах ты пидор! — тот схватил его прямо за волосы, Максим привстал на носочки, пытаясь уйти от болезненных ощущений, рука вцепилась в запястье агрессора. Серёга, задержав дыхание от натуги, смог поставить подножку и повалить Максима на пол. Тот приложился лицом о грязный кафель. Степанов отошёл, не разрывая зрительный контакт с Лёшей, и только подойдя к Багрянцеву, посмотрел вниз. Схватил одноклассника за волосы и поволок к Озёрцеву.       Это не может происходить. Что он должен сделать? Страх пульсировал в теле, он пытался просчитать хоть одну реплику, которая спасла бы ситуацию — в голове было пусто. Краем глаза видел, как Серёга трогает губу, по которой прилетело от Максима.       Даже он борется, выдай хоть что-нибудь, блять!       Лёша приоткрыл рот, собираясь сказать. Что-то. Хоть что-нибудь. Пока Максим поливает матом Степанова.       «Пошли нахуй, это перебор» или «Пацаны, а если он пожалуется»? Злость на себя, на Влада, на Багрянцева окатила его.       Да почему я такое ссыкло, что мне Степанов сделает?!       Влад наступил Багрянцеву под коленом, лишая возможности встать. Перевёл недобрый взгляд на Озёрцева.       — Ну?       Лёша сглотнул. Да мало ли что сделает, он уже сидел недолго в колонии для несовершеннолетних. Вроде за воровство. Но Лёша знал наверняка — Влад и на насилие способен.       Непослушными руками Озёрцев вынул пуговицу из петли. Пальцы неверяще начали медленно расстëгивать ширинку. Он увидел, как этот звук парализовал и Максима.       Влад улыбнулся. На его лице было удовлетворение. Озёрцев похоронил надежду, что тот передумает хотя бы из брезгливости.       Пальцы замерли, зажав металлический язычок. Он боялся, что если отпустит, то они начнут дрожать.       Лёша метнулся взглядом по другим одноклассникам, оба стояли с шальными глазами. Эти суки тоже ждали. Как и Влад. Хотели увидеть что-то мерзкое, унизительное.       «Не помощники», — констатировал он.       Оголяться на виду у всех? Пацаны, конечно, видели мельком его член. Даже Багрянцев. В конце концов, до этого года он ходил с ним в один туалет, не подозревая, что парень может бросать взгляд не в машинальной оценке, у кого «больше».       Но в этой ситуации это было не то же самое.       Приспустив трусы, он молился, чтобы у него не встал. Не хватало, чтобы его реально сочли пидором. Перед тем как уставиться в потолок, Лёша заметил, как Максим смотрел ему на грудь. На принт с ромашкой. Хорошо, не в глаза, сейчас увидеть хоть что-то в глазах Багрянцева он был не готов.       Стоял, смотрел в потолок, руки вцепились в подоконник. Он не тут. Сейчас Влад наиграется, и всё.       Контроль трескался. Дыхание становилось поверхностным. Его трясло.       — Наслаждайся, Багрянцев, — раздался голос Влада, какой-то низкий.       И тут Лёша почувствовал, как в него ткнулись. Видимо, Степанов толкнул Максима. Озёрцев зажмурился, стал считать про себя.       Раздалось болезненное мычание.       — Я же и ногу тебе не постесняюсь сломать. Давай, Сима, ты меня знаешь.       Лёша рискнул опустить взгляд. Влад давил ногой под коленом Максима, сжав в кулак русые волосы.       Тут Озёрцева коснулся горячий язык. Влажный. Ногти корябнули пластик подоконника, затылок ударился о стекло. Каким-то чудом изо рта не вырвалось никаких звуков. Лёша поджал пальцы на ногах.       Горячо. Мокро. Приятно.       С диким ужасом он ощущал, как кровь начинает пульсировать в ушах и в паху единым ритмом. У него очень стремительно вставало.       Блять, нет. Нет-нет-нет.       Глубокий вдох застрял где-то в горле. Он очень захотел оттолкнуть Максима, спрятать себя и вообще исчезнуть отсюда НАХУЙ. Но он лишь продолжал сжимать пальцы на ногах так, что их уже сводило.       — Ого, видали, встаёт, — в голосе Влада было удивление и какой-то азарт. Весело ему, блять. — Что, приятно, Лёха? Расскажи, какого это — дать в рот пидору.       Лёша сосчитал до пяти, стараясь найти силы выдавить из себя хоть что-то. Не обращать внимания, как закручивается возбуждение от поступательного движения влажного рта внизу.       Оторвавшись от окна, он опустил голову. Влад держал за волосы Максима, задавая тому темп. Русые волосы свисали по краям, на лбу выступила испарина. Глаза закрыты.       Сглотнув, Лёша хрипло выдохнул, смотря на Влада.       — С закрытыми глазами всё равно что с девчонкой.       Парни рассмеялись. Озёрцев отвернулся в сторону. К его ужасу, Серёга с возбуждённым взором стоял с телефоном в руках. Благо лицо Лёши снимать не должен был. Но всё равно стало ещё гаже. Второй одноклассник же имел сложную гримасу, на которой смешался ужас и отвращение. При этом он не отводил глаз от Максима.       — А ну-ка… — голос Влада стал ниже. И он надавил на голову Багрянцева сильнее.       Не контролируя себя, Лёша зажал рот рукой, давя стон, чувствуя, как глубоко заходит член в чужое горло.       Снизу раздалось мычание.       Максим вцепился ему в ткань джинсов на бёдрах, пытаясь оттолкнуться, но Влад держал крепко. Лёша задыхался, это было слишком приятно. Он непроизвольно опустил вторую руку, зарываясь в волосы Багрянцева в попытке оттолкнуть от себя, но не успел. Тело забила судорога. Закусив ладонь зубами, он не выдал ни одного стона, лишь рвано выдохнул в руку — кончая.       Лёша стоял с подрагивающими ногами, слушая кашель снизу, вперемешку с возгласами «Фу!!!» и «АХУЕТЬ» от пацанов. Послышался звук рвотного рефлекса от Серёги. Озёрцев не мог открыть глаза. Просто застыл. Как ему могло быть приятно в такой ситуации?! Он же не извращенец!       — Ну что, кончил?       Лёша распахнул глаза. Это был голос Максима. Неверяще он смотрел, как парень с красными глазами смотрит прямо на Влада. На губах была кривая улыбка.       — Вот это, оказывается, фетиши у Степанова, не знал, что ты так мечтаешь увидеть, как я…       Он не успел договорить, как Влад вписал ему по голове с кулака. Лёша вздрогнул, Максим неловко вскинул руки вверх, прикрывая голову. Тихий всхлип. Озёрцев увидел, что штаны Влада действительно натянулись в зоне паха. Но тут же отвёл глаза.       — Заткнись. Понял?!       Влад пнул его с ноги под живот, игнорируя защиту рук. Раздался вскрик. Лёша начал сползать на пол. Ноги не держали.       — Если кто-то что-то пикнет, то об этом узнают все, понятно? Серёга зальет видос в сеть Багрянцев, и тогда я хоть и сяду снова по малолетке, но ты такой звездой станешь, век не отмоешься.       Раздался школьный звонок.       Он пнул его ещё раз. Подошёл к Серёге, протянув руку, тот без слов отдал вейп. Мотнув головой одноклассникам, вышел размашистым шагом из туалета, затягиваясь. Ребята бросили на него извиняющийся взгляд и тоже ушли. Лёша остался один на один с Максимом. Он не мог поднять на того глаза. И, честно сказать, очень боялся, что тот заговорит.       Ладони закрыли лицо. Судорожный вздох. Нельзя плакать. Мальчики не плачут.       Послышалось шуршание одежды — Максим встал. Лёша не смел убрать руки. Звук замка. Удар предмета о кафель. Шаги.       Выдохнув, Озëрцев открыл глаза, на полу лежал чужой скетчбук. Застегнув ширинку, он потянулся к нему и бездумно открыл. На первой странице была изображена ромашка. Лёша ничего не смыслил в искусстве, но что-то внутри ёкало. Нарисованные пальцы — средний и указательный — тянулись к цветку. И он узнал эти пальцы, на указательном у фаланги была родинка. Такая же маленькая коричневая точка была у Максима. Лёша видел её, когда тот крутил ручку, типа он крутой. Озерцев тоже пробовал так крутить, у него не получалось. Рука непроизвольно легла на собственный принт.       Листнул дальше. Тут было много чего нарисовано, какие-то сюжеты. Но временами на листах были губы или глаза. Его глаза — Озёрцева. И он не знал, что их можно рисовать так красиво. Горячая капля упала прямо в нарисованный глаз. Лёша захлопнул альбом и запихнул в сумку на подоконнике. Дёрнув лямку, пошёл на выход.       Перешёл на бег.       Надо догнать.

**

      Макс шёл, едва поднимая ноги, сумка волочилась по промозглой земле. Конец ноября. Не застегнул до конца куртку, холод был не ощущением, а состоянием. Он уже пропустил поворот к своему дому. Просто шёл. Время было почти четыре, а мама не написала. Почему же сын задерживается? Видимо, не интересно. Губы задрожали. Максим стиснул зубы.       Мальчики не плачут.       А мальчиков заставляют делать такое?       Как теперь завтра идти в школу? Как смотреть… на него?       Максим знал, что Лёша не особо смелый, что он идёт у Влада на поводу, но чтобы настолько… Во рту всё ещё оставался его вкус. Всхлип. Как же… Болит.       И он сейчас не про губу, которую прикусил, упав на кафель, не про голову, пульсирующую от удара кулаком, и не про живот, где под правым ребром что-то ныло.       Болело не тело.       Свернув в какую-то подворотню, скатился по стене. Обхватил себя руками.       На глазах у других. Он делал такое. Ему.       И Лёше понравилось? Сейчас Максим ненавидел, что где-то под огромным пластом ужаса и стыда тлело понимание — он прикоснулся к нему. Слышал, как Лёша задыхался от ощущений. Тех, что дарил ему он — Максим. Но реальность в лице руки Степанова на затылке и трёх пар зрителей давила мерзостью. Приятного оказалось мало. Значит, только так светило коснуться мечты?       Они будут теперь обсуждать это? Расскажут остальным?       Максим представил: может ли быть хуже, чем эти первые три месяца в школе? Он не знал, куда хуже. Подумал о Степанове. У того ведь действительно встало. Представил, как этот урод заставит сделать такое ему. Тошнота подкатила к самому горлу. Он зажал рот рукой.       Ни за что.       Глаза метнулись в проём подворотни. Виднелась высотка, о которой все знали, есть лаз на крышу. Максим тоже знал. Один раз он там рисовал вид, работая с перспективой. Судорожно вздохнув, он рывком встал. Посмотрел на смартфон — ноль пропущенных, ноль смс.       Сунул в карман. Двинулся вперёд.       Уже почти выйдя на свет, он увидел, как Озёрцев несётся по дороге. Пробежал мимо него. Не заметил. А нет. Дëрнувшись, видимо, замечая его периферийным зрением, парень резко сменил траекторию движения и наебнулся, распластавшись по асфальту. Максим рефлекторно шагнул назад. Ещё шаг.       — Пожалуйста, подожди… — донеслось от Лёши. Он стремительно вставал и, загнанно дыша, шёл на него. Максим замер. — Нашёл. Реально нашёл.       Озёрцев шёл на него, отряхиваясь. Щёки покрыты румянцем от беготни и мороза, куртка не застёгнута. Но вид был таким отвратительно обыденным. Стало тошно. Максим сделал шаг назад и упёрся. В стену. Лёша подошёл ближе. Почти на расстояние вытянутой руки. Пар поднимался изо рта от частого дыхания. Посмотрел на него и отвёл свои серые глаза.       Почему-то это взбесило Максима. Зачем он его искал?! Взгляд снова упёрся в высотку над его головой. Он не хочет слышать ничего. Даже от него. Тем более от него. Ногти впились в ладони.       — Плохо ты разбираешься в людях, да? — неожиданно выдал Озёрцев горько.       Сначала Максим завис, мозг отказывался принимать, что после всего он слышит первым… это.       — Что? — он не узнал свой голос.       Шагнул вперёд, голос осип, но он зло выплёвывал каждое слово:       — Хочешь сказать, я сам во всём виноват? В том, что к нам в класс допустили малолетнего зека?! В том, что у тебя не хватило силы воли сказать ему «пошёл нахуй»?! Или в том, что единственный человек, которому я решил довериться, в ожидании внимания этого выблядка рассказал ему, что рисую тебя как ненормальный?! Ну ахуеть, Озёрцев. Или, может, я виноват в том, что люблю тебя? Я этого НЕ ХОТЕЛ. Да. Называйте это пидорством. Я же хотел родиться пидором в самой гомофобной стране! Но ты прав. Я сам во всём виноват. Сам и разгребу.       Он говорил свою тираду, глядя в расширяющиеся глаза, и в конце грубо отпихнул Озёрцева. Побежал вперёд.       В спину доносилось:       — Я не это имел в виду. Да погоди ты… Максим!       Голос приближался. Рывок. Почувствовалось натяжение куртки. Максим отвёл руки назад, и она соскользнула. Увидев человека, который заходит в подъезд высотки, он побежал ещё быстрее, не оборачиваясь. Выжав из лёгких всё, что возможно, он успел не дать двери закрыться и проскользнул в подъезд. С тихим «тинь» дверь примагнитилась, отсекая его от внешнего мира. Максим опёрся на неё, загнанно дыша. В груди горело огнём, перед глазами от резкого перехода в мрак подъезда со светлой улицы плыли мушки. Разогнувшись, он пошёл вперёд, хватаясь за перила. У него не так много времени.

***

      Лёша стукнул по двери кулаком. Он, чёрт побери, знал эту высотку. Как и все. Учитывая всё произошедшее, в голову лезли плохие мысли.       После этого? Я последний, кто его увидит?!       Озёрцев рефлекторно поднял голову вверх. Конечно, там никого ещё не было. Что делать? Убежать?       Он ударил себя по лицу.       Ты не тряпка!       Впереди в метрах пятнадцати неспешно шёл мужчина к высотке, явно сюда. Лёша побежал к нему. В руке была зажата чужая куртка.       — Быстрее, пожалуйста! Откройте дверь! — Вцепился в руку мужчины, который попытался её выдернуть.       — Что за молодёжь пошла. Парень ты…       — Там мальчик сейчас с крыши сбросится, пожалуйста, откройте! — перебил его Лёша. Руки трясло. Всё вбитое воспитание сейчас пошло в мусорку.       Мужчина перестал выдëргивать руку, посмотрел на его неадекватный вид, как трясётся рука с явно чужой курткой, и побежал вместе с ним к подъезду, приложил ключ.       Лёша дёрнул дверь и, не слушая, побежал пешком по лестнице на двенадцатый этаж. Со спины раздалось:       — Господи, говорили же в ТСЖ, что эту дырку заколотить надо.       Лёша перепрыгивал по две ступени и радовался, что ходил на лёгкую атлетику. На шестом этаже он начал выдыхаться, но упорно нëсся вверх. В руках было пусто. Кажется, он проебал сумку и чужую куртку. Но было плевать. На десятом он на секунду упёрся в колени, глубоко дыша. Слюна капнула на пол из открытого рта. Небрежно вытерев рукой, он схватился за поручень и подтянул себя вверх, постепенно снова набирая скорость.       На двенадцатом этаже он увидел вход на крышу. Металлическая решётка огораживала лестницу наверх, в середине была дверь с замком. На который всем было насрать. Он запрыгнул на решётку и начал лезть, подбираясь к лазу. Наверху, в двух метрах над полом, была выемка под окно, и эта выемка заходила на сторону, которая была огорожена. Взрослый мужик тут бы не пролез, но школьники лазили как к себе домой. Лёша протиснулся торопясь, металл чиркнул по брови, но он не обратил внимания. Он перелез на ту сторону и спрыгнул.       — Ай, сука.       Ногу подвернуло при падении. Не обращая внимания на боль, начал карабкаться уже по лестнице на крышу, откинув люк, попал в непонятный «предбанник», как они его называли, — место, где, согнувшись гуськом, ты пробираешься до люка на самый верх. Двигаясь, парень вёл пальцами по потолку машинально. И вот он дошёл до открытого люка. Подтянулся на руках, вылезая наружу. Холодный воздух тут же пробрался под одежду, начал трепать волосы.       Лёша огляделся, белого пятна рубашки не было видно. Сердце ухнуло в пятки.       Он… Он… Не успел?       Не чувствуя, что это он идёт к краю, Лёша сделал шаг. В лёгких всё ещё горело от забега, ноги дрожали. Его трясло. Он медленно шёл к краю крыши. Коснувшись железного прутика, что почему-то зовётся ограждением, — замер. Сосчитав до десяти, он посмотрел вниз. Обычный двор. Никакой крови. Шумный выдох сорвался с губ. Оглянувшись ещё раз, он заметил белый рукав за каким-то выступом. Он не знает, что это за наросты на крыше, но именно за таким, прижавшись спиной, сидел Максим. Лёша дошёл до него и рухнул рядом, ноги отказали. Закрыл лицо руками и просто оглушительно дышал. В какой-то момент звуки мира донеслись до него. Максим плакал.       — Ничтожество. Даже прыгнуть не смог… — прошептал вдруг Багрянцев.       Сначала Лёша ощутил, как ладонь обожгло. А потом уже понял, что отвесил пощёчину. Он смотрел в пустые глаза, которые направлены в сторону, куда мотнуло голову от удара. Максим медленно коснулся щеки кончиками пальцев. Лёша вцепился в них. Ледяные.       — Прости… — выдохнул он. — Не говори так. Это я ничтожество. Влад избил старшеклассника в прошлом году до потери сознания, я был там. И ты же знаешь, его сводили в ПДН, на совет профилактики, и всё. Я… ссыкло.       Лёша смотрел Максиму под ноги, не в силах говорить в лицо.       — Я должен был остановить, ты боролся, даже посмел ему в лицо сказать про стояк. Я бы так… Не смог. Никогда. А ведь считал тебя забитым додиком. Оказалось, додик я…       Лёша сжал пальцы Максима.       — Прости меня. Или не прощай. Не важно. Просто знай, что я не считал тебя уродом. Когда узнал, в ахуе, конечно, был, но больше боялся того, как это воспринимают другие. Тебя… Не считал больным. И…       Он сглотнул, поднимая голову. Максим смотрел прямо на него. Глаза были покрасневшие, губы обветренные. Вспомнив, где эти губы были, он испытал странную смесь вины и смущения.       — Просто не говори так и не вздумай… прыгать. Ладно? Ты очень красиво рисуешь. У меня не такие красивые глаза. И вообще там в подворотне я хотел сказать, что меня не за что любить. Что девушке, что… парню. Ты замёрз?       Лёша видел, как трясёт Максима. Он был в одной рубашке, а на улице минус пятнадцать.       — Прости, я где-то в подъезде оставил твою куртку… — Лёша чувствовал себя глупо, постоянно извиняясь. Снял с себя свою куртку и накинул на плечи Багрянцеву.       Повисло молчание.       Лёша смотрел вниз на свои джорданы. Надо отсюда уходить, пока мужик тот полицию не вызвал. Он уже хотел предложить это, как его брови коснулись ледяные пальцы.       — Больно? — сипло спросил Максим.       Лёша неверяще выдохнул. Ему? С губ сорвалось:       — Не так, как тебе.       Озёрцев прикусил губу. Затем взял ледяную руку и начал вставать, увлекая за собой.       — Пойдём. Надо найти куртку и сумки. И погреться.       Он шёл впереди, держа чужую ладонь. Вдруг пальцы Максима начали переплетаться с его.       Сердце застучало, язык прирос к небу.       Это неправильно.       Но он не стал мешать и сжал руку в ответ. Нога болела, Лёша упорно игнорировал это. Надо уходить. Уже внизу они нашли на пятом этаже куртку, на третьем сумку Лёши.       — Твоя, наверное, в подворотне, пойдём? — спросил Озёрцев тихо. Он смотрел, как Максим надевает свою куртку и протягивает обратно Лёшину.       Багрянцев молча кивнул. Они вышли на улицу. Уже было довольно темно, время — половина пятого. Фонари начали загораться.       Сумка нашлась у стены. Максим достал из кармана телефон, взгляд уперся в экран. Пусть никаких эмоций не отразилось на лице, именно это подтолкнуло спросить:       — Не хочешь домой?       В ответ молчание.       — Хочешь, можем пойти ко мне. Родители приходят поздно. Если вообще приходят, — выпалил Озёрцев.       Мысленно он отвесил себе леща. Вот зачем? Он на самом деле не хотел оставаться с Максимом. Он был бы не против довести его до дома и самому забиться куда-то, пытаясь понять, что произошло. Голубые глаза уперлись прямо в него.       — Хочу, — твёрдо ответил Багрянцев, убирая телефон.       Лёша неловко провёл по тёмным волосам.       — Ну пошли.       Он двинулся из подворотни в сторону дома. Идти было не очень далеко. Вышагивая по асфальту, Лёша прислушивался к звукам позади — не слышал. Но проверять, идёт ли за ним парень, не стал.       Почему он позвал его? Как будто должен был.       Уже подойдя к подъезду, Озёрцев достал ключ, открыл дверь и обернулся. Максим стоял позади, вид задумчивый, он бросил взгляд на Лёшу и шагнул в подъезд.       На плечи Лёши вдруг рухнула усталость. Это был пиздецки длинный день. И он всё не хотел заканчиваться.       Я веду в дом парня, которому сегодня… С которым сегодня… Чёрт… Я же сегодня впервые…       Лёша чуть не споткнулся на лестнице от того, какие глупости ему лезут в голову. Но ведь сегодня действительно был первый раз, когда его трогал… не он сам.       Парни подошли к лифту.       — Красиво… — произнёс Багрянцев.       Лёша непонимающе посмотрел на него, затем вокруг. Чего красиво? У них, конечно, чистый подъезд, зелëнка везде. Но ничего сверхъестественного. Лифт открылся.       — Ты про кусты? То есть цветы? — Лёша ткнул на восьмой этаж.       — Это замиокулькас. Первый раз вижу такой приличный подъезд.       «Замио-кто?» — моргнул Озёрцев. Но решил не переспрашивать, чтобы не казаться тупым.       Лифт открылся. Он провёл Багрянцева в квартиру. Зайдя в родные стены, он глубоко вдохнул. В воздухе висел аромат из диффузора, хер знает, что за цветы, это мама заказывает на «Озоне». Но сейчас даже этот запах казался родным.       Расшнуровав джорданы, Лёша разулся, скинул куртку, сумку и наконец упал на пуфик. Закрыв глаза, он зарылся себе в волосы. Нога болела. По нему вообще будто каток проехался. Максим остался на пороге.       — Ни в чём себе не отказывай… — пробормотал Озёрцев, не открывая глаз.       Соблазн отключиться был велик, однако раз уж он позвал его, то надо было позаботиться о госте. Но сначала перемотать ногу.       В голове мелькнуло, как Влад бил Максима. А бьёт Степанов безжалостно.       Надо бы спросить, как он… Может, обезболивающее предложить?       Озёрцев открыл глаза. Максим расшнуровывал потрёпанные кеды, сидя на корточках, волосы свисали вниз, закрывая лицо.       Сейчас придётся разговаривать, да?