El Bufón de Porcelana

Спальня принца Чимина располагалась в восточном крыле дворца — там, где утреннее солнце заливало покои розовым золотом, а из окон открывался вид на лабиринт из живой изгороди и дальний пруд с черными лебедями. Архитектор, строивший это крыло полтора века назад, был бетой с душой поэта: он спроектировал комнаты так, чтобы свет, проходя сквозь витражные вставки над окнами, рисовал на мраморном полу цветные узоры — алые, сапфировые, изумрудные. В ясные дни пол спальни Чимина напоминал рассыпанные драгоценности. В пасмурные, как сегодня, — тусклую мозаику, покрытую пылью. Принц лежал на кровати, задернув балдахин из тяжелого серебристого шелка. Кровать была огромной — на ней могли бы поместиться четверо, — и от этого одиночество чувствовалось острее. Чимин свернулся калачиком на самом краю, подтянув колени к груди, и смотрел сквозь полупрозрачную ткань на игру теней. Где-то за дверью, в коридоре, перешептывались слуги. Где-то дальше, в тронном зале, Король Юнхо обсуждал с советниками предстоящую войну с горными кланами. Где-то совсем далеко, в гостевых покоях, герцог Кан переваривал вчерашний ужин и планировал, как быстрее заполучить свой «товар». А Чимин лежал и не мог заставить себя встать. Это случалось с ним периодически — приступы черной тоски, когда даже поднять руку казалось подвигом, а весь мир виделся сквозь мутное стекло. Придворный медик называл это «меланхолией омежьей природы» и прописывал настойку зверобоя. Тэхен, личный врач и друг Чимина, говорил иначе: «Это не болезнь, Чимин. Это твоя душа отказывается жить в клетке». Но ни зверобой, ни правда Тэхена не могли изменить того факта, что через месяц — два, максимум три — принца отправят на север, в холодные земли герцога Кана, где нет ни витражей, ни черных лебедей, а есть только железные рудники, серое небо и запах мускуса в спальне. От этой мысли к горлу подкатывала тошнота. Стук в дверь раздался мягко, но настойчиво — три удара, пауза, еще два. Это был условный знак Тэхена. Чимин не ответил, но дверь все равно приоткрылась, и в щель просунулась голова с копной каштановых волос, перевязанных кожаным шнурком. — Ты жив? — спросил Ким Тэхен, оглядывая полумрак спальни. — Или прикажешь констатировать смерть от уныния? — Заходи, — буркнул Чимин, не поворачивая головы. Тэхен вошел целиком. Он был молод — всего на два года старше Чимина, — но держался с уверенностью человека, который видел достаточно, чтобы не бояться ни королей, ни альф. Беты вообще были странным народом: они не участвовали в иерархических играх, не чуяли запахов доминирования, и потому смотрели на мир трезвее. Тэхен говорил, что его нос — это благословение, а не проклятие. «Вы, альфы и омеги, сходите с ума от феромонов, а я просто лечу людей». Он был одет в простую серую тунику и кожаные штаны, заправленные в мягкие сапоги. Поверх — длинный жилет с множеством карманов, откуда торчали склянки, пучки сушеных трав и маленький серебряный скальпель в чехле. От Тэхена всегда пахло мятой, шалфеем и чем-то горьковатым — настойкой опия, которую он использовал для тяжелых больных. Запах этот не подавлял, не возбуждал — просто сообщал: здесь врач, здесь помощь. — Ну-ка, — Тэхен присел на край кровати и бесцеремонно отдернул балдахин. Свет резанул Чимину по глазам, и он зажмурился. — Так и знал. Ты не завтракал. — Не хочу. — А ты хочешь чего-нибудь вообще? Чимин промолчал. Тэхен вздохнул, достал из кармана маленький стеклянный флакон с янтарной жидкостью и вложил его в ладонь принца. — Это не зверобой. Это новая настойка — корица, имбирь, немного мускатного ореха. От тошноты и головной боли. И, — он понизил голос, — я добавил туда щепотку семян дикой моркови. Чимин резко открыл глаза. Дикая морковь была известна омегам как средство предотвращения зачатия. Официально она была запрещена при дворе — закон Эоса гласил, что омега обязан рожать, и точка. Но Тэхену было плевать на законы. — Ты думаешь, мне это понадобится? — спросил Чимин тихо. — Думаю, что герцог Кан не будет ждать официальной церемонии, — так же тихо ответил Тэхен. — Альфы его сорта берут, что хотят, когда хотят. Я хочу, чтобы у тебя был выбор. Чимин сжал флакон в кулаке. Стекло было прохладным, гладким и успокаивающим. — Спасибо, — прошептал он. — Поблагодаришь меня, когда выживешь. — Тэхен встал и прошелся по комнате. Его взгляд упал на мольберт в углу — там стоял натянутый холст, покрытый первыми мазками. Чимин рисовал горы. — Красиво. Только мрачно. Почему у тебя все пейзажи без людей? — Потому что людей я не понимаю. — Врешь. Ты их слишком хорошо понимаешь, поэтому и прячешься от них в горах. — Тэхен обернулся, и его глаза хитро блеснули. — Кстати, о людях. Весь дворец только и говорит, что о вчерашнем происшествии. Шут, который высмеял герцога. Говорят, он назвал его петухом, прямо в лицо сказал. Чимин почувствовал, как щеки теплеют, и отвернулся, делая вид, что разглядывает витраж. — Да, я там был. — И? — И что? — И что ты о нем думаешь? Чимин пожал плечами. Он не хотел обсуждать Чонгука даже с Тэхеном. Это было... личным. Словно вчера в саду, под луной, между ними протянулась невидимая нить, и если он сейчас начнет о ней рассказывать, она порвется. — Он дерзкий, — сказал он уклончиво. — И странно пахнет. Вернее, почти не пахнет. Тэхен нахмурился. Его медицинский ум мгновенно зацепился за эту информацию. — Совсем не пахнет? Или слабо? — Слабо. Сандалом и чем-то холодным, как горный ветер. — Хм. — Тэхен потер подбородок. — Это может быть блокатор. Существуют травяные настойки, подавляющие естественный запах альфы или омеги. Их используют шпионы. Или те, кто скрывает свой статус. — Зачем шпиону скрывать запах при дворе? — А зачем шуту — лицо под маской? — парировал Тэхен. — Вопросы, вопросы. Ладно, мне пора в лазарет. У лорда-казначея подагра, и он орет так, что слышно в соседнем крыле. Выпей настойку, поешь что-нибудь и, ради всех богов, выйди из спальни. Свежий воздух еще никому не вредил. Он ушел так же быстро, как появился, оставив после себя запах мяты и шалфея. Чимин проводил его взглядом и снова уставился в потолок. Блокатор. Шпион. Человек, скрывающий лицо. Кто ты такой, Чон Чонгук? --- Следующие три дня прошли как в тумане. Чимин выполнял обязательный ритуал: утренний туалет, молитва в дворцовой часовне, завтрак с братом (где Король снова и снова напоминал о «долге перед короной»), рукоделие с придворными дамами, прогулка в саду, ужин. Механические действия, лишенные смысла. Он улыбался, когда требовалось. Молчал, когда требовалось. Опускал глаза, когда требовалось. Идеальный омега. Идеальная пустота. О Чонгуке он думал постоянно, но тот больше не появлялся. Словно растворился в тенях дворца. На четвертый день Чимин сломался. Он сидел на уроке вышивания в Малой Гостиной — комнате с розовыми стенами и пухлыми диванами, где придворные омеги коротали часы, создавая бессмысленные узоры на пяльцах. Леди Сохён, старая дева с лицом пекинеса, монотонно вещала о достоинствах тамбурного шва. В камине потрескивали дрова. За окном моросил дождь. Иголка в пальцах Чимина ходила вверх-вниз, оставляя на шелке кривые стежки, не складывающиеся ни в какой узор. — Ваше Высочество, вы слишком сильно натягиваете нить, — проскрипела леди Сохён. — Вышивка требует нежности. Омега должен быть нежным. — Омега должен быть нежным, — эхом повторил Чимин, и в его голосе прозвучала такая горечь, что леди Сохён поперхнулась. Он отложил пяльцы, встал и, не говоря ни слова, вышел из гостиной. За его спиной зашелестели юбки и возмущенный шепот, но ему было плевать. Плевать на вышивку, плевать на нежность, плевать на всё. Если он проведет еще одну минуту в этой розовой коробке, он закричит. Ноги сами принесли его в библиотеку. Дворцовая библиотека была единственным местом, где Чимин чувствовал себя почти свободным. Она располагалась в старом крыле, построенном еще при Первой Династии, и пахла здесь не духами и не дымом, а пылью, старой кожей и бумагой. Стеллажи из потемневшего дуба уходили под потолок, теряясь в сумраке, а узкие окна-бойницы пропускали ровно столько света, чтобы можно было читать, но не ослепнуть. Пол здесь был не мраморным, а деревянным, и шаги звучали глухо, уютно. Чимин прошел в дальний угол, где стоял его любимый стол — массивный, исцарапанный, с чернильными пятнами, оставленными поколениями писцов. На столе лежал альбом в сафьяновом переплете — его личный дневник, который он прятал от посторонних глаз. В альбоме были не слова, а рисунки. Пейзажи, которых не существовало. Лица, которые он придумывал. И с недавних пор — маска. Белая, фарфоровая, с золотыми и алыми узорами. Он достал уголек и принялся рисовать. Линии ложились на бумагу быстро, уверенно — он даже не задумывался, что именно выводит его рука. Тень. Фигура в черном камзоле. Один глаз, темный, с золотой искрой. Контур скулы. Изгиб губ в усмешке. — Вы хорошо рисуете, Ваше Высочество. Чимин вздрогнул и захлопнул альбом. Уголек сломался в пальцах, оставив черный след. Чонгук стоял у соседнего стеллажа — так тихо, что принц не слышал его приближения. Сегодня на нем был тот же черный камзол, но без алого кушака и бубенцов. Маска закрывала половину лица, но Чимину показалось, что под ней, на видимой щеке, проступает тень улыбки. — Ты... — Чимин запнулся. — Ты следишь за мной? — Библиотека — общественное место, — Чонгук склонил голову набок. — Шуты имеют право читать. — Шуты умеют читать? — Этот шут умеет. Чонгук шагнул ближе. Его сапоги скрипнули по деревянному полу, и Чимин снова уловил тот самый запах — сандал, горный ветер, и еще что-то, едва различимое, как эхо далекого грома. Запах был слабым, но почему-то от него кружилась голова. — Вы не на уроках вышивания? — спросил Чонгук, и в его голосе звучала насмешка. — Я сбежал. — От вышивания или от вышивающих? — От леди Сохён, — Чимин усмехнулся против воли. — Она считает, что тамбурный шов — ключ к омежьей добродетели. — А вы что считаете? — Я считаю, что если я сделаю еще один стежок, я кого-нибудь убью. Желательно тамбурным швом. Чонгук рассмеялся. Смех у него был неожиданно теплым, горловым, и Чимин почувствовал, как по спине бегут мурашки. — Бедная леди Сохён, — отсмеявшись, произнес шут. — Она и не подозревает, что ее ученик планирует убийство. — Она и не подозревает о многом. — Чимин посмотрел на свой альбом, лежащий на столе. Ему вдруг захотелось показать Чонгуку рисунки. Те самые пейзажи, горы и… маску. Но он сдержался. — Почему ты исчез на три дня? — А вы скучали? Вопрос прозвучал легко, почти игриво, но Чимин уловил в нем что-то еще. Напряжение и ожидание. Словно Чонгуку действительно было важно услышать ответ. — Ты был единственным интересным событием за последние месяцы, — честно сказал Чимин. — Конечно, я заметил твое отсутствие. — Мне нужно было... освоиться, — Чонгук отвел взгляд. — Дворец большой. Легко потеряться. Легко найти неприятности. — Ты избегал герцога? — Я избегал всех. — Чонгук снова посмотрел на него, и в его единственном глазу блеснуло что-то жесткое. — Кроме вас. Повисла пауза. Дождь за окном усилился, и капли застучали по стеклу. В библиотеке было тихо, только где-то далеко скрипнула половица — наверное, библиотекарь. — Зачем ты пришел ко двору? — спросил Чимин тихо. — Настоящая причина, а не та, что ты рассказываешь Королю. — А какая разница между правдой и тем, что рассказывают Королю? — Для шута — никакой. Для Чон Чонгука — огромная. Имя подействовало странно. Чонгук замер, и на долю секунды его маска показалась Чимину живой, способной выражать эмоции. Фарфоровые языки пламени вокруг глаза словно дрогнули. — Вы помните мое имя, — произнес он наконец. — Я помню всё, что ты говорил в саду. Чонгук сделал шаг вперед. Теперь их разделяло всего несколько футов. Чимин видел каждую деталь его видимого лица: тонкий шрам над бровью, длинные ресницы, чуть потрескавшиеся губы. И маску. Маску, за которой скрывалось нечто важное. — Если я скажу вам правду, — медленно произнес Чонгук, — вы больше не сможете притворяться, что не знаете ее. А знание в этом дворце — опасная вещь. — Я живу в опасности с рождения, — ответил Чимин, глядя ему прямо в глаз. — Меня продают, как скот. Меня запрут в северном замке с альфой, от которого меня тошнит. Моя жизнь — сплошная опасность. Еще одна ничего не изменит. — Изменит, — прошептал Чонгук. — Если вы узнаете правду, вы станете ее частью. Соучастником. А я не хочу втягивать вас в это. — Во что — «в это»? Чонгук покачал головой. Его рука дернулась, словно он хотел коснуться лица Чимина, но замерла на полпути. — Пока нет, еще рано. Вы пока не готовы. — А ты? Ты готов? — Я был готов с того момента, как увидел вас. — Голос Чонгука упал до шепота. — Но готовность не означает право. Он отступил. Запах сандала стал слабее, и Чимин вдруг осознал, что все это время дышал глубоко, стараясь уловить его. — Я прихожу к вам не для того, чтобы мучить загадками, — сказал Чонгук уже обычным тоном. — Я прихожу, потому что... — он запнулся, подбирая слова, — ...потому что вы единственный человек в этом дворце, который не смотрит на меня как на мебель. — Мебель? — Шут — это часть интерьера, Ваше Высочество. Как канделябр или плевательница. В него можно плюнуть, и он обязан сказать за это спасибо. Но вы... вы смотрели на меня как на человека. В саду и сейчас. — Может быть, — тихо сказал Чимин, — потому что я сам чувствую себя мебелью. Их взгляды встретились. Единственный глаз Чонгука и оба глаза Чимина. В тишине библиотеки, под шум дождя, что-то произошло — что-то, чему не было названия в придворном этикете. Молчаливое признание. Обещание или просто искра понимания между двумя людьми, которые оба были чужими в этом золотом гадюшнике. — Завтра, — сказал Чонгук, — Король устраивает музыкальный вечер. Меня приставили развлекать гостей. Вы будете? — Буду. — Тогда я постараюсь не ударить в грязь лицом. Той половиной, что осталась. Он улыбнулся — и в этой шутке о собственной маске было столько горечи, что у Чимина защемило сердце. — Чонгук, — окликнул он, когда шут уже повернулся, чтобы уйти. — Да? — Я хочу увидеть твое лицо. Когда-нибудь. Когда будешь готов. Чонгук замер на мгновение, но не обернулся. — Когда-нибудь, — повторил он. — Возможно. И исчез между стеллажами, растворившись в книжной пыли и тенях. --- Вечером, лежа в постели, Чимин смотрел на витражные узоры на полу и думал. Прокручивал в голове каждое слово, каждый жест. «Я был готов с того момента, как увидел вас». Что это значит? Обычная лесть придворного? Или что-то большее? Он вспомнил, как Чонгук смотрел на него — пристально, изучающе, словно видел не просто принца, а кого-то еще, кого сам Чимин в себе не замечал. И еще — фраза Тэхена. «Блокаторы используют шпионы. Или те, кто скрывает свой статус». Если Чонгук скрывает свой запах, значит, ему есть что скрывать. Но что? Он альфа, это очевидно по его росту, по повадкам, по тому, как он держится. Тогда почему он прячет запах? Может быть, его истинный запах слишком силен и выдал бы в нем кого-то конкретного? Кого-то, кого при дворе могли узнать? Или... может быть, он не альфа вовсе? Эта мысль была настолько дикой, что Чимин отбросил ее. Нет, Чонгук определенно альфа. Просто... сломанный. Как и сам Чимин. Засыпая, он думал о завтрашнем вечере. О музыке. О том, что снова увидит его. И впервые за много месяцев засыпал не с тоской, а с предвкушением.