El Bufón de Porcelana

Тронный зал королевского дворца Эоса тонул в дыму и золоте. Сотни свечей в кованых люстрах отбрасывали дрожащие блики на мозаичный пол из черного мрамора и перламутра, складывающийся в карту некогда великой империи, ныне съежившейся до размеров одного королевства, зажатого между Соляным морем и Непроходимыми горами. Дым благовоний — ладан, мирра и что-то терпкое, восточное — поднимался к сводчатому потолку, где выцветшие фрески изображали древних альф-воителей, попирающих ногами поверженных врагов. Краска на лицах героев потрескалась, и казалось, будто они плачут золотыми слезами. Эос был стар и болен, и дворец его дышал так же тяжело, как умирающий зверь. Король Юнхо, старший брат принца Чимина, восседал на троне из черного дуба, инкрустированного осколками метеоритного железа, — говорили, что этот трон выковали еще в эпоху Первого Разделения, когда мир раскололся на альф, бет и омег, и боги отвели каждому свое место. Место альфы было здесь, на возвышении. Место омеги — в тени. Чимин сидел по левую руку от брата, на низком резном стуле без подлокотников, обитом алым бархатом. Стул был красив, но неудобен, и спинка его давила на лопатки так, словно напоминала: ты здесь гость, а не хозяин. Принцу было двадцать два года. В волосах его, черных и блестящих, как вороново крыло, запутались нити жемчуга, а на скулах лежал слой рисовой пудры, скрывающий природный румянец. Этикет требовал от омеги королевской крови бледности, граничащей с прозрачностью, — так, говорили придворные дамы, благородная кровь видна издалека. Чимин ненавидел пудру. Она пахла фиалками и сухостью, забивала поры и заставляла кожу чесаться. Одеяние принца было парадоксом, как и всё в его жизни. Верхнее платье из тяжелого серебристого шелка, расшитое лунными камнями, скрывало фигуру до самого горла, но тонкая ткань нижней рубашки просвечивала на запястьях, намекая на изящество скрытого тела. Воротник-стойка, усыпанный мелкими бриллиантами, душил его. Чимин знал, что выглядит как драгоценный ларец, и так же, как ларец, он был пуст внутри, ожидая, пока его наполнят чужим содержимым. Напротив него, за длинным пиршественным столом, сидел герцог Кан. Чимин старался не смотреть на него, но запах — тяжелый, мускусный, с примесью железа, — долетал даже сквозь дым благовоний. Герцог был альфой в самом примитивном смысле этого слова: огромный, широкоплечий, с бычьей шеей и маленькими, близко посаженными глазами цвета болотной тины. Его пальцы, унизанные перстнями, ломали ножку жареного фазана с такой легкостью, словно это была хворостинка. Герцог Кан был богат. Его земли на севере изобиловали железными рудниками, а его армия была единственной силой, способной сдержать набеги горных кланов. Именно поэтому Король Юнхо и решил продать ему своего младшего брата. — Дорогой герцог, — Король поднял кубок, и зал мгновенно стих, — мы благодарны вам за долгий путь. Надеюсь, Эос не разочарует вас своим гостеприимством. Герцог Кан ухмыльнулся, и кусочек мяса застрял между его передними зубами. — Гостеприимство согревает, Ваше Величество, — пророкотал он, — но я приехал не за вином. Я приехал за женихом. Его взгляд скользнул по Чимину, и принц физически ощутил его как прикосновение липкой ладони к обнаженной коже. Чимин не опустил глаза. Он не доставит этой жирной свинье такого удовольствия. Вместо этого он посмотрел сквозь герцога, в пустоту, где дрожали огоньки свечей, и принялся мысленно рисовать. Это был его способ выживать. Когда придворные дамы начинали щебетать о вышивке и добродетели, он представлял себе мазки туши на рисовой бумаге. Когда Король отчитывал его за недостаток смирения, он смешивал в уме киноварь с охрой. Сейчас, под липким взглядом герцога, он рисовал горный пик — острый, неприступный, увенчанный шапкой вечных снегов. Туда никто не доберется. Там никто его не тронет. — Брат мой, — голос Короля выдернул его из грез, — герцог оказал нам честь. Будь любезен, улыбнись гостю. Чимин перевел взгляд на брата. Юнхо был красив. Его точеные скулы, тонкие губы, всегда чуть изогнутые в полуулыбке превосходства, и глаза — серые, как зимнее небо. Он был альфой, которому судьба подарила трон, и он искренне верил, что мир устроен правильно. Альфы правят, беты служат, омеги украшают. В детстве он был добр к Чимину — катал на плечах, рвал для него яблоки в саду, — но детство прошло, и место брата занял монарх. Чимин улыбнулся. Это была идеальная улыбка, отрепетированная годами: губы раздвигаются ровно настолько, чтобы показать белизну зубов, но не настолько, чтобы ее можно было назвать искренней. Глаза при этом оставались пустыми. — Счастлив приветствовать вас в нашем скромном доме, — произнес он мелодичным голосом, в котором не было ни капли тепла. Герцог не заметил холода. Он видел только красивую оболочку, и этого ему было достаточно. — Скромном? — хохотнул он. — Я слышал, ваш дворец построен на костях старых королей. Это не скромность, это величие! — Кости древних напоминают нам о бренности всего сущего, — раздался вдруг голос откуда-то сбоку, из теней, куда не достигал свет свечей. — Включая величие, герцог. Голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой, и он совершенно не вязался с тем, что последовало за ним: звук трещотки — резкий, дребезжащий, какой издают погремушки уличных скоморохов. В круг света шагнул человек. Он был высок, очень высок. Чимин, сам не отличавшийся крупным сложением, машинально отметил, что незнакомец возвышается даже над стражниками у дверей. Но рост был не самым примечательным в его облике. Самым примечательным была маска. Она закрывала правую половину лица — белый фарфор, расписанный золотыми и алыми узорами, изображающими то ли пламя, то ли языки какого-то древнего демона. Левый глаз оставался открытым: темный, глубоко посаженный, с тяжелым веком и длинными ресницами. Одеяние незнакомца разительно отличалось от пестрых лохмотьев, которые обычно носили шуты: черный камзол из тонкой шерсти, облегающий широкие плечи и узкую талию, черные бриджи, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи, и единственное цветное пятно — алый кушак, повязанный на бедрах, с которого свисали маленькие серебряные бубенцы. В руках он держал трещотку — деревянную, лакированную, с резными ручками в виде змеиных голов. Он встряхнул ею еще раз, и резкий треск прорезал тишину зала. — Ваше Величество, — произнес он, и его губы, единственная видимая часть лица под маской, изогнулись в усмешке, — прошу прощения за опоздание. Дороги Эоса так извилисты, что даже моя тень запуталась и пришла отдельно от меня. Король Юнхо прищурился. Он явно не ожидал появления шута именно в этот момент, но закон был на стороне дурака. Придворный шут имел право входить куда угодно и когда угодно, ибо считалось, что боги метят безумцев и шутов, и через их уста говорит сама Истина. Этот закон был древним, как сам Эос, и даже Король не смел его нарушить. — А, наш новый шут, — протянул Юнхо. — Признаться, я уже начал скучать по прежнему. — Прежний, насколько я слышал, слишком часто говорил правду и слишком мало шутил, — отозвался незнакомец, приближаясь к столу. Его сапоги стучали по мрамору с четкостью метронома. — Надеюсь, мой баланс лжи и истины окажется более приятным для Вашего Величества. Герцог Кан нахмурился. Шут отвлекал внимание от него, и это ему не нравилось. — Это еще что за ряженый? — буркнул он. — У вас при дворе теперь бродячие актеры развлекают гостей? Человек в маске остановился ровно напротив герцога. Он был выше его на полголовы, и в том, как он смотрел сверху вниз — одним лишь видимым глазом, — читалось что-то почти хищное. — Бродячие актеры, милорд, имеют одно преимущество перед оседлыми, — произнес он, и его голос, до этого бархатный, вдруг обрел стальной оттенок. — Мы видим мир с разных сторон. А тот, кто сидит на одном месте, со временем начинает видеть лишь собственное отражение в луже. Повисла пауза. Придворные замерли с кубками в руках, не решаясь ни пить, ни ставить их на стол. Оскорбление прозвучало, но было завернуто в такую изящную упаковку, что непонятно было, можно ли за него хвататься за меч. Герцог, очевидно, тоже не понял. Он моргнул, переваривая услышанное, и его лицо медленно наливалось краской. — Ты... ты намекаешь, что я тупой? — прорычал он. — Я? — шут прижал свободную руку к груди в жесте оскорбленной невинности. — Я всего лишь бедный дурак, милорд. Если в моих словах вам почудилась правда, это не моя вина, а воля богов, говорящих через меня. Он встряхнул трещоткой. Дребезжащий звук прокатился по залу, и Чимин почувствовал, как уголок его губ дергается вверх. Он быстро подавил улыбку, прикрыв рот ладонью, но было поздно. Шут заметил. Их взгляды встретились — всего на секунду, но Чимину показалось, что эта секунда растянулась в вечность. Глаз шута был цвета горького шоколада, с золотистыми искрами у зрачка, и в нем светился ум — острый и опасный, совершенно не подходящий придворному дураку. А потом шут едва заметно моргнул. Медленно, как кот, признающий в другом коте равного. Чимин отвел взгляд первым, и его сердце почему-то забилось быстрее. — Довольно, — Король Юнхо хлопнул ладонью по подлокотнику. — Герцог Кан, простите этого наглеца. Как я уже говорил, он у нас недавно и еще не обучился придворным манерам. — Придворные манеры — это искусство говорить неправду красиво, — вставил шут. — А я, увы, профессиональный правдоруб. — Замолчи, или я прикажу тебя высечь, — бросил Король. Шут поклонился — низко, почтительно, но в самом изгибе его спины читалась такая ирония, что Чимин едва не рассмеялся снова. — Молчание — единственная правда, которая не ранит, — произнес шут в пол, — но она же и самая скучная. Герцог Кан сверлил шута взглядом. Его ноздри раздувались — он втягивал воздух, пытаясь уловить запах наглеца. Большинство альф в таких ситуациях полагались на обоняние: запах мог рассказать о статусе, о силе, о праве находиться рядом. Но от человека в маске пахло странно. Чимин тоже это чувствовал. Обычно альфы источали мускус, дерево, специи — тяжелые, доминантные ароматы, призванные заявлять о себе. Шут же пах... ничем. Нет, не совсем ничем. Если очень глубоко вдохнуть, можно было уловить легкий запах сандала и чего-то холодного, как горный ветер. Но этот запах не давил, не пытался подчинить. Он просто был — тихий, нейтральный, как чистый холст. Это было невозможно. Альфа не может пахнуть тишиной. Но Чимин не успел додумать эту мысль, потому что Король поднялся с трона, давая знак к началу представления. По этикету, шута полагалось выслушать и освистать или наградить — в зависимости от остроты его языка. — Что ж, — сказал Юнхо, — раз ты так рвешься развлекать нас, развлеки. Повесели дорогого гостя. Шут выпрямился. Его единственный видимый глаз обежал зал — скользнул по герцогу, по Королю, по замершим придворным, и наконец остановился на Чимине на одну секунду. Всего на одну. А потом он заговорил. — Однажды, — начал он, и его голос вдруг обрел музыкальность, ритмичность, какой не было раньше, — в одном далеком королевстве жил-был петух. Петух был огромен, красив, перья его блестели на солнце, а гребень алел, как королевский стяг. И решил этот петух, что он — орел. Шут прошелся по залу, и его сапоги отбивали ритм по мрамору: тук-тук, тук-тук. — Он важно вышагивал по птичьему двору, — продолжал шут, — и требовал, чтобы куры кланялись ему в пояс. «Я орел! — кричал он. — Я рожден летать выше всех!» Но куры только кудахтали и прятали головы под крылья, потому что каждая знала: петух — это всего лишь петух. Герцог Кан стиснул кулак. Его лицо побагровело. — И вот однажды, — шут остановился прямо перед герцогом, — настоящий орел спустился с небес. «Эй, петух, — сказал он, — если ты орел, взлетай ко мне». Петух захлопал крыльями, закукарекал, подпрыгнул... и шлепнулся в навозную кучу. Шут сделал паузу. — Мораль сей басни такова: петух, возомнивший себя орлом, в конце концов оказывается в дерьме. И он встряхнул трещоткой прямо перед носом герцога. Зал замер. Кто-то из молодых придворных не сдержал нервного смешка, но тут же подавил его, притворившись, что закашлялся. Герцог Кан медленно поднялся из-за стола. Его стул с грохотом отъехал назад. Рука герцога легла на рукоять меча, и Чимин увидел, как побелели костяшки его пальцев. — Ты... — прорычал он. — Я, — согласился шут, и в его голосе не было ни капли страха. А потом случилось непредвиденное. Король Юнхо расхохотался. Смех его разнесся по залу — громкий, лающий, неожиданно искренний. Король хлопал ладонью по трону, и железные вставки звенели в такт. — Браво! — выдохнул он сквозь смех. — Браво, шут! Вот это я понимаю — смелость! Вот это я понимаю — правда в устах дурака! Герцог замер с мечом наполовину вынутым из ножен. Он переводил взгляд с шута на Короля и обратно, и на его лице читалась мучительная борьба между яростью и пониманием, что Король только что принял сторону шута. — Ваше Величество... — начал он. — Садитесь, герцог, — Юнхо все еще улыбался, но улыбка его стала холоднее. — Вы же не будете обижаться на шутку? На то он и шут. По закону, сказанное дураком — всего лишь сотрясение воздуха. Если же вы примете это на свой счет... что ж, тогда вы сами признаете, что в басне говорилось о вас. Это была ловушка. Красивая ловушка, сплетенная из этикета и закона. Если герцог убьет шута, он признает, что петух — это он. Если не убьет — проглотит унижение. Герцог проглотил. С видимым усилием он вогнал меч обратно в ножны и рухнул на стул, не сводя с шута испепеляющего взгляда. — Мы еще встретимся, — процедил он сквозь зубы. — Я всегда там, где правда, милорд, — отозвался шут, пятясь в тень, откуда он вышел. — А правда, увы, повсюду. В этот момент Чимин понял, что пропал. Дело было даже не в дерзости — он и сам был дерзок, насколько позволял этикет. Дело было в том, как этот человек говорил. В каждом его слове чувствовалась сила, не та грубая сила мускулов и оружия, которую источал герцог, а другая — сила ума, воли, внутренней свободы. Он стоял перед разъяренным альфой с мечом и улыбался. Он не боялся. Он был по-настоящему свободен — в большей степени, чем сам Чимин, запертый в золотой клетке своего титула. И еще — то, как он смотрел. Всего секунду. Но в эту секунду Чимин почувствовал себя увиденным. Не принцем, не омегой, не товаром на брачном рынке. Просто человеком. Пир продолжался. Герцог дулся, Король наслаждался унижением вассала, придворные делали вид, что ничего не произошло. Шут стоял в углу, почти невидимый в своем черном камзоле, и лишь иногда золотая искра из-под маски — отблеск свечи в его глазу — напоминала Чимину о его присутствии. В какой-то момент Чимин не выдержал. Он извинился, сослался на головную боль и покинул зал через боковую дверь, ведущую в сад. Ночной воздух ударил в лицо прохладой. Осенний сад королевского дворца был прекрасен в своем увядании: голые ветви яблонь тянулись к луне, как руки скелетов, а под ногами шуршали опавшие листья. Где-то далеко, за стенами дворца, выла собака. Чимин обхватил себя руками за плечи. В зале было душно от дыма, запахов и напряжения, но здесь, под звездами, он снова мог дышать. — Головная боль часто проходит, когда удаляешься от причины ее возникновения, — произнес голос у него за спиной. Чимин резко обернулся. Шут стоял в двух шагах от него, совершенно бесшумный, как призрак. Лунный свет падал на его фарфоровую маску, и золотые узоры мерцали, словно живые. — Ты... — Чимин запнулся. — Тебе нельзя здесь находиться. — Почему же? — шут склонил голову набок. — Шут имеет право входить куда угодно. Вы же слышали Короля. — Это не зал, это мой сад. — Сад принадлежит дворцу. Дворец — Королю. А Король сегодня в хорошем настроении и вряд ли прикажет меня высечь. — Он сделал паузу. — По крайней мере, до утра. Чимин смотрел на него и не знал, что сказать. Этикет предписывал ему разгневаться, позвать стражу, наказать наглеца за вторжение в личное пространство. Но этикет остался там, в душном зале, вместе с запахом жареного мяса и мускуса герцога. Здесь, под луной, правила были другими. — Как тебя зовут? — спросил он наконец. — Шуты не имеют имен, Ваше Высочество. Мы — лишь отражения чужих пороков. — Но какое-то имя у тебя было. До того, как ты стал шутом. Человек в маске помолчал. Лунный свет скользнул по его лицу, и Чимину показалось, что под маской, в темноте глазницы, что-то блеснуло. — Чон, — произнес он наконец. — Чон Чонгук. Но это имя умерло, теперь я просто Шут. — Чон Чонгук, — повторил Чимин, пробуя имя на вкус. — Звучит не как имя шута. — А как? — Как имя солдата или поэта. — Возможно, я немного и того, и другого. — Уголок его губ дернулся в усмешке. — А возможно, я никто. Чимин сделал шаг ближе. Ему хотелось разглядеть этого человека получше, понять, что скрывается под маской — в прямом и переносном смысле. Но стоило ему приблизиться, как Чонгук отступил ровно на тот же шаг. — Не подходите слишком близко, Ваше Высочество, — произнес он уже без улыбки. — Я не хочу, чтобы мой запах... побеспокоил вас. — Твой запах? — Чимин нахмурился. — Я почти не чувствую его. — Вот именно. — В голосе Чонгука появилась странная горечь. — Почти. И прежде чем Чимин успел спросить, что это значит, шут поклонился — коротко и резко — и растворился в тенях сада, оставив принца одного под холодными звездами. Чимин долго стоял, глядя ему вслед. Вокруг пахло прелыми листьями и увядающими хризантемами, а еще — едва уловимо — сандалом и горным ветром. Вернувшись в свои покои, он не стал звать слуг. Сам снял жемчужные нити, сам стер пудру с лица, сам расчесал волосы. И лег в постель, глядя в темный потолок. Перед глазами у него стояло лицо — точнее, половина лица. Единственный глаз, темный и глубокий, и изгиб губ, и фарфоровая маска, мерцающая в лунном свете. Чон Чонгук. Человек, который не боялся альф. Человек, у которого почти не было запаха. Человек, сказавший ему: «Не подходите слишком близко». Чимин улыбнулся в темноту. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Все хотели подойти ближе — ради его титула, ради его красоты, ради его статуса. А этот шут отступил. И именно это отступление заставило Чимина захотеть сделать шаг вперед. Он уснул только под утро, когда первые лучи солнца окрасили стены его спальни в бледно-розовый цвет. И снились ему горы — острые, неприступные, увенчанные снегом. Только теперь он стоял не один на их вершине. Рядом маячила чья-то тень в черном камзоле, и ветер доносил легкий запах сандала.