El Bufón de Porcelana

Месяц шёл за месяцем, и зима накрыла королевство белым саваном — снежным, тихим, умиротворяющим, будто сама природа решила дать людям передышку после всего, что случилось. Переворот, который позже назовут «Бархатным» — за то, что крови пролилось на удивление мало, — постепенно отходил в прошлое, уступая место повседневным заботам: налаживанию торговли, пересмотру налогов, амнистии для тех, кто поддержал старый режим по принуждению, а не по убеждению, и бесконечным заседаниям Совета, на которых Чонгук учился быть королём, а Чимин — королём-консортом, и оба они учились не убивать друг друга от усталости. К концу зимы Чимин уже едва мог ходить самостоятельно. Живот его, огромный и тугой, как барабан, делал его похожим на корабль, идущий под всеми парусами, и он передвигался медленно, вразвалочку, опираясь то на руку Чонгука, то на специальную трость, которую Тэхен заказал у лучшего краснодеревщика столицы. Спина болела непрерывно, ноги отекали так, что ни одна обувь не налезала, и он уже не мог спать в нормальной позе — только полусидя, обложенный подушками со всех сторон. Характер его, никогда не бывший ангельским, сейчас и вовсе напоминал ураган: он мог расплакаться из-за того, что слуга принёс не тот сорт мёда, а через минуту накричать на Чонгука за то, что тот «слишком громко дышит». Чонгук, прошедший пытки и подпольную войну, никогда в жизни не испытывал такого ужаса, как перед разгневанным беременным омегой. — Если ты ещё раз скажешь мне «успокойся», — прошипел Чимин однажды, когда Чонгук имел неосторожность предложить ему травяной чай для успокоения нервов, — я лично оторву тебе яйца и скормлю их собакам. Понял? — Понял, — кротко ответил Чонгук и сделал мысленную пометку никогда больше не предлагать ему чай. Тэхен, наблюдавший эту сцену во время очередного осмотра, только хмыкнул и продолжил ощупывать живот Чимина. Он теперь ночевал во дворце почти постоянно — переехал в гостевые покои вместе с Хосоком, благо никто больше не мешал им жить открыто, — и навещал Чимина дважды в день. Плод развивался нормально, сердцебиение было сильным и ровным, и всё шло по плану, за исключением одного: Тэхен был почти уверен, что ребёнок не альфа. Он не говорил этого вслух — с такими прогнозами лучше быть осторожным, — но по расположению плода, по характеру гормонального фона, по каким-то своим лекаревым приметам он подозревал, что родится либо омега, либо бета. Чимин, впрочем, об этом не спрашивал. Ему было всё равно. Он просто хотел, чтобы ребёнок был здоров. Роды начались ночью, как это часто бывает, — без предупреждения, без красивых знаков, просто в три часа пополуночи Чимин разбудил Чонгука, схватив его за руку с такой силой, что тот подскочил, готовый отражать нападение. — Кажется... кажется, началось, — выдохнул Чимин, и лицо его было белым как мел. Чонгук, который планировал перевороты и командовал армией, запаниковал так, как не паниковал никогда в жизни. Он заметался по спальне, опрокинул столик с графином, запутался в собственных штанах, пытаясь одеться, и в итоге выбежал в коридор босиком, с криком: «Тэхен! Тэхен, быстро, оно началось, оно рожается, то есть он, Чимин, рожает, я не знаю, что делать!» Тэхен, привыкший к подобным сценам за годы практики, явился через пять минут — заспанный, но собранный, с саквояжем в руках и Хосоком на буксире. — Так, — сказал он, оценив обстановку. — Чонгук, прекрати паниковать, ты меня нервируешь. Хосок, нагрей воды. Чимин, дыши. Всё будет хорошо. Это не быстро, так что устраивайся поудобнее. Роды действительно были не быстрыми. Они длились почти четырнадцать часов, и эти четырнадцать часов Чонгук просидел у изголовья Чимина, держа его за руку, вытирая пот с его лба и тихо ненавидя себя за то, что не может сделать ничего полезного. Чимин то кричал, то замолкал, экономя силы, то ругался сквозь зубы такими словами, которых Чонгук не слышал даже в портовых кабаках, то вдруг начинал смеяться — нервно, истерично, — а потом снова кричал. Тэхен работал спокойно и методично, но даже он к концу двенадцатого часа выглядел измотанным: волосы его давно выбились из пучка и прилипли к вискам, рубаха потемнела от пота, а руки, обычно такие уверенные, чуть подрагивали, когда он в очередной раз проверял раскрытие. — Почти, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало облегчение. — Чимин, ещё немного. Ещё одно усилие. Тужься. Чимин закричал — громко, отчаянно, выкладывая последние силы, — и вдруг комната наполнилась другим криком. Тонким, возмущённым, требовательным. Криком новорождённого. — Мальчик, — сказал Тэхен, и голос его дрогнул. — Омега. Здоровый. Очень громкий. Поздравляю. Чимин откинулся на подушки и закрыл глаза. Он дрожал всем телом, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом, и он даже не пытался их вытирать. Чонгук смотрел на крошечное, сморщенное, орущее существо, которое Тэхен аккуратно заворачивал в мягкую ткань, и чувствовал, как внутри у него что-то ломается — какая-то плотина, которую он строил годами. Он думал, что больше не умеет плакать. Оказалось, умеет. Слёзы текли по изуродованной щеке, попадали в шрам и щипали, но ему было плевать. Он плакал впервые с тех пор, как десятилетним мальчиком смотрел на смерть своей семьи. И это были совсем другие слёзы. Не от боли. От счастья. Тэхен, закончив с младенцем, повернулся к Чимину, чтобы проверить его состояние, и вдруг нахмурился. Что-то было не так. Кровотечение не останавливалось. Он действовал быстро — быстрее, чем когда-либо в жизни, — но в какой-то момент, склонившись над Чимином и надавливая на живот, чтобы помочь матке сократиться, он с ужасом понял, что Чимин теряет сознание. Слишком много крови. Слишком быстро. — Нет, — прошептал он сквозь зубы. — Нет, нет, нет. Чимин, не смей. Слышишь? Ты не имеешь права. Ты обещал мне. Ты обещал Хосоку. Ты обещал ему, — он кивнул на Чонгука, который застыл, как статуя, с младенцем на руках. — Не смей. Он работал. Работал так, как не работал никогда. Руки его мелькали, смешивая настойки, останавливая кровотечение, и Хосок, стоявший у дверей, смотрел на него и молился — впервые за много лет, — молился всем богам, в которых не верил. Время растянулось, как резина. Час? Два? Три? Никто не считал. А потом кровотечение остановилось. Чимин, бледный как бумага, но живой, открыл глаза и прошептал: — Дай... дай мне его. Дай мне моего сына. Чонгук, всё ещё державший младенца на руках — он так и простоял всё это время, боясь пошевелиться, — осторожно, почти благоговейно, передал свёрток Чимину. Тот взял его, прижал к груди и посмотрел на крошечное личико. На курносый нос. На тёмные, почти чёрные глаза — отцовские. На родимое пятнышко у виска — материнское. — Здравствуй, маленький, — прошептал он. — Мы тебя так ждали. В комнате было тихо. Свечи догорали в канделябрах, за окнами начинал брезжить серый зимний рассвет, и тишина эта была наполнена таким покоем, такой глубокой, выстраданной радостью, что никто не решался её нарушить. Первым заговорил Хосок — негромко, почти шёпотом: — Ну что, Тэхен, теперь я должен тебе танец? Тэхен, который всё ещё стоял, прижимая к груди окровавленное полотенце, и смотрел на Чимина, как на чудо, медленно перевёл взгляд на Хосока и вдруг рассмеялся — тихо, сдавленно, на грани истерики: — Ты должен мне не танец. Ты должен мне жизнь. Но танец тоже сойдёт. Чонгук ничего не говорил. Он просто сидел рядом с Чимином и смотрел на них — на своего мужа, на своего сына, — и в его горле стоял ком, который он не мог проглотить. Он думал о том, что этот ребёнок — омега. Как Чимин. И он вспомнил, как пятнадцать лет назад старый режим казнил омег его семьи без суда и следствия просто потому, что они родились не теми. И что-то внутри него в этот момент кристаллизовалось в решение, холодное и ясное, как алмаз. Через три дня, когда Чимин уже мог сидеть в постели, а малыш — его пока не назвали, шли споры между двумя именами, — мирно спал в колыбели, Чонгук собрал чрезвычайное заседание Совета. Он вошёл в тронный зал с сыном на руках — просто взял его из колыбели и принёс, не обращая внимания на изумлённые взгляды, — и встал перед лордами. — Это мой сын, — сказал он. — Наш с Чимином наследник. Он — омега. И я хочу, чтобы вы посмотрели на него и сказали мне, что этот ребёнок чем-то хуже альфы. Что он не достоин править. Что он не достоин наследовать. Скажите мне это в лицо. В зале повисла тишина. Лорды переглядывались, но никто не решался заговорить. Младенец на руках короля спал, не подозревая, что решается его судьба. — Вот и хорошо, — продолжил Чонгук. — Потому что с сегодняшнего дня старые законы о наследовании отменяются. Наследование будет идти по крови и по уму, а не по полу или вторичному полу. Мой сын, если он вырастет достойным, сядет на трон после меня. Или моя дочь, если у нас будет дочь. Или любой другой ребёнок, которого мы воспитаем. Этот указ не обсуждается. Заседание окончено. Он развернулся и вышел, оставив лордов в состоянии, близком к шоку. Ким Намджун, сидевший на своём обычном месте, поправил очки и что-то быстро записал в свою неизменную папку. На его губах играла едва заметная улыбка. А вечером, когда страсти улеглись и дворец погрузился в тихий зимний сумрак, Чимин, уже достаточно окрепший, чтобы сидеть в кровати, кормил малыша и смотрел на Чонгука долгим, задумчивым взглядом. — Ты знаешь, — сказал он наконец, — когда мы только встретились, я думал, что ты просто наглый шут, который позволяет себе слишком много. Я и представить не мог, что закончу жизнь королевой, а ты — королём. И что у нас будет сын. И что я буду... счастлив. По-настоящему. Несмотря ни на что. — Я тоже не планировал всего этого, — ответил Чонгук, садясь рядом с ним на кровать. — Я планировал месть. А получилась жизнь. И знаешь, что? — Он помолчал, глядя на маленький свёрток в руках Чимина. — Это намного, намного лучше. Они замолчали. За окнами падал снег — мягкий, пушистый, укрывающий всё белым одеялом. Сын мирно спал на руках у Чимина, и его крошечные пальчики сжимались и разжимались во сне. Чонгук обнимал их обоих и смотрел в темноту за окном, и впервые за всю свою жизнь — изломанную, израненную, полную потерь и боли, — он чувствовал, что всё было не зря. Каждый шрам. Каждая капля крови. Каждая минута отчаяния. Всё это привело его сюда. К этому моменту. К этому человеку. К этому ребёнку. К этому миру. — Мы справились, — прошептал Чимин, не открывая глаз. — Мы справились, — подтвердил Чонгук и поцеловал его в висок. Снег всё падал. Свечи догорали. А где-то далеко, в храме Старых Богов, занесённом снегом и забытом людьми, на чёрном мраморном алтаре, под слоем льда, всё ещё были вырезаны их имена. И имя их сына. И может быть, Старые Боги, ушедшие из этого мира много веков назад, всё-таки видели их. И благословили. Потому что некоторые истории должны заканчиваться хорошо.