Ягнёнок и волк

Стены в больнице были тонкими.   Если кто-то разговаривал в центральном зале, Рэндалл даже из своей комнаты мог разобрать слова — если не закрывал дверь. Обычно он закрывал, но почему-то сегодня решил оставить открытой. На кухне Мариэль гремела ножом по доске, кажется, резала салат.   — Джули сегодня придёт? — голос Мариэль.   — Должна. — ответила Кристи. — Табита попросила присмотреть. Они с Итаном в походе.   — Что-то она задерживается. Скоро стемнеет. Может, сходить за ней?   Пауза. Что-то шуршало.   — Не думаю, что стоит переживать. Может, просто хочет побыть одна.   Рэндалл сидел на краю кровати, зачем-то разбирая узел на старом шнурке от ботинка.   — И где её носит? Уснула в доме? А может… опять решила пойти к порталу? Одна?   Эти мысли ему не нравились. И ещё больше не нравилось то, что его они вообще волнуют.   Нет. Я в это не полезу. Не моё дело. Хочет в портал — пусть. Хочет сидеть дома — пусть.   В голове против его воли всплыли слова Табиты: "Она тебе доверяет. Не предай её доверие."   Он скривился. Бросил шнурок, поднялся. На полу у стены валялся старый футбольный мяч — он притащил его из подсобки просто чтобы было чем заняться. Пнул его. Мяч стукнулся о его сумку, валявшуюся у тумбочки.   Из сумки что-то тихо пискнуло.   Рэндалл нахмурился. Наклонился ближе. Звук был слишком тихим, чтобы разобрать, что именно. Не придумав ничего лучше, он толкнул сумку носком ботинка. Из бокового кармана выпал плеер — старенький, потёртый, в спутанных проводных наушниках.   А, точно.   Он про него и забыл. Подобрал, размотал наушники. Один с трещиной у разъёма — он давно собирался его поменять, но так и не поменял. Интернета здесь, понятное дело, не было, но в плеере хранилась скачанная музыка. Всего сорок два трека. Часть он сам уже не помнил, как туда попала.   Лучше, чем ничего.   Он надел наушники. Левый играл заметно тише. Нажал плей и упал на кровать.  

***

  Первым пошёл какой-то старый Metallica, потом ZZ Top — нормально, привычно, гитара плотная, тяжёлый бас. Под такое можно было ничего не думать. Рэндалл закрыл глаза. Что-то про дорогу, про мотоцикл, про мужика, у которого ничего нет, и которому ничего не надо. Хорошая песня.   Он немного расслабился.   Следующий трек начался тише. Он не сразу узнал. А когда узнал — уже было поздно.   Кэрол любила эту песню.   Наверное, это была единственная вещь, которая нравилась им обоим. В остальном их вкусы не совпадали — он слушал тяжёлое, она ничего такого не выносила, у неё в гостиной всегда играло что-то спокойное. Кантри. Старый блюз. По вечерам она садилась проверять тетради на кухонном столе, под лампой, и всегда включала свою музыку — на тихой громкости, фоном.   Ей было двадцать девять.   Ему — двадцать четыре.   Она работала учительницей младших классов. У неё был свой класс, двадцать восемь шкетов, имена которых она помнила все до одного и постоянно про них что-то рассказывала за ужином. Рэндалл слушал, кивал, не очень понимал, как один человек может столько помнить про чужих детей.   Они познакомились через её сломанную ходовку. Он работал тогда в мастерской — стучал по железу с восьми утра до шести вечера, ничего интересного. Она приехала однажды утром с разбитой подвеской — наехала где-то на бордюр. Спокойно объяснила, спокойно подождала, спокойно расплатилась. Уехала.   Через неделю приехала снова — с какой-то ерундой, которая, как он сразу понял, не стоила того, чтобы за этим ехать в мастерскую. Он усмехнулся. Пригласил её на кофе.   Дальше они виделись несколько раз в неделю. Сначала по выходным, потом и в будни. Через месяц-два он начал у неё иногда ночевать. Сначала случайно. Потом чаще. Вещи он никогда не перевозил — за все время так и не привёз ничего, кроме одной зубной щётки. Не потому что не хотел, а потому что не знал, как это — перевозить вещи. У него вообще вещей особо не было.   У неё дома было тихо.   Это первое, что он про неё понял. Дома, где он рос, всегда кто-то орал — отец на мать, мать на отца, оба на детей, дети друг на друга. На работе тоже всегда кто-то орал — в мастерской матерились все и постоянно. В барах, куда он ходил, было громко. А у Кэрол — тихо. Телевизор работал на низкой громкости, музыка играла фоном, и она сама говорила тихо.   Он не знал, как с этим жить.   Это было одновременно тепло и невыносимо. Как будто его поставили в комнату, где не хватает кислорода, и сказали — расслабься. Он постоянно ждал какого-то подвоха. Что сейчас она что-то скажет. Что сейчас на самом деле начнётся. Что эта её тишина — это вступление к чему-то плохому.   Но не было ничего плохого.   Хуже всего было, когда она садилась рядом с ним на диван и говорила:   — Слушай, я хочу с тобой кое-что обсудить.   Он не любил долгих разговоров. Особенно про чувства. В его семье такие разговоры не велись никогда. Для Кэрол такие разговоры были нормой.   Он начал косячить.   Сначала по мелочи. Обещал прийти к семи — приходил к десяти. Говорил, что задержался в мастерской, а сам сидел у приятеля и пил пиво. Один раз пропал на ночь — не позвонил, не предупредил. Утром приехал, она ничего не сказала. Только посмотрела. От этого её взгляда было хуже, чем если бы орала.   Чем ближе они становились — тем больше он отшатывался. Когда она однажды сказала, что хочет познакомить его со своей мамой — он три дня не отвечал на её звонки. Он сам не понимал, что делает. Просто каждый раз, когда что-то приближалось, он находил способ отодвинуться.   Однажды у неё был день рождения. Тридцать. Она готовилась — позвала каких-то подруг, коллег с работы, готовила пирог за два дня вперёд, постелила скатерть, которую вытащила специально для этого случая.   Утром того дня они поссорились. Из-за ерунды — он что-то ляпнул, она замолчала, ушла на кухню. Он психанул, надел куртку и вышел.   Думал, вернётся через час, остынет.   Вернулся в час ночи.   Гости уже разошлись. На кухне стояли стопкой грязные тарелки. На столе — половинка пирога, остывшая. Кэрол сидела на крыльце с заднего двора.   Он подошёл. Сел рядом. Не извинился — не умел.   Она долго молчала.   Потом сказала:   — Я не понимаю, Рэндалл. Я уже даже не злюсь. Я просто не понимаю.   После той ночи он понял, что всё кончится. Просто не знал, когда.   Кончилось через пару месяцев. Без скандала. Однажды утром она сидела на кухне и ждала, когда он встанет. По её лицу он сразу всё понял.   — Рэндалл. Я не могу так больше.   Он не спросил почему. Знал.   Он собрал то немногое, что у него у неё было — зубная щётка, пара рубашек в шкафу, бритва. Уложилось в небольшой пакет. На выходе она подошла, обняла его за шею. Он постоял секунду, потом мягко отстранил её и ушёл.  

***

  Песня закончилась.   Следующий трек был быстрый, бессмысленный. Рэндалл открыл глаза, уставился в потрескавшийся потолок.   Прошло четыре года.   После Кэрол он быстро вернулся к тому, что было до неё. Случайные знакомства в барах, ночь, две, максимум пару недель. Все безымянные. Все взаимно ненужные.   И иногда, в дурные моменты, ему казалось, что отношения с Кэрол были единственной хорошей вещью, которая в его жизни случилась.   Он не умел быть рядом с теми, кому был нужен. Не умел не убегать. Каждый раз — одна и та же история: кто-то подпускал его близко, он подходил, а потом, почувствовав, что слишком близко, разворачивался и шёл прочь. Дверь, которую ему открыли, он сам же и захлопывал. Не со зла. Просто иначе не умел.   Рэндалл стянул наушники. Бросил плеер на тумбочку. Тот глухо стукнул о дерево.   Звук музыки в наушниках сменился другим — колокол. А следом, через стенку, голос Мариэль:   — Где Софи и Джули? Они же не успеют!   Рэндалл молча встал с кровати, взял куртку со стула и вышел в коридор.   Мариэль стояла у окна, всматриваясь в сторону дома, где жила Джули. Кристи сидела за столом.   Ботинки Рэндалла стучали слишком громко. Кристи обернулась.   — Ты куда-то собрался?   — Нет, за водой зашёл.   Кристи кивнула. Поднялась, подошла к Мариэль, обняла её сзади за плечи.   — Может, девочки решили остаться дома?   — Вот так, не предупредив?   Рэндалл прошёл к столику у окна — туда, где стоял графин. Налил воду в стакан медленно, тратя время. Через стекло было видно дорогу. По дороге шёл Бойд — размахивал колоколом над головой. Кроме него на улице не было никого.   Вода в стакане перелилась через край и потекла по его пальцам. Рэндалл стряхнул капли и поставил графин на место.   Сделал большой глоток.   Где тебя чёрт возьми носит, Джули?   Колокол перестал звенеть. Фигура Бойда скрылась за дверью полицейского участка. И тишина, которая после этого осталась, казалась громче колокола.   Рэндалл стоял у окна со стаканом в руке и не пил. Смотрел на пустую дорогу.   Пустая дорога — это плохо. Колокол отзвенел — значит, у тех, кто ещё снаружи, есть от силы пятнадцать минут. Может, двадцать, если повезёт. Потом начинают выходить твари.   До дома, где живёт Джули, идти как раз минут пятнадцать. Если выдвинется сейчас, успеет. Но что если она не дома?   Мариэль вышла на крыльцо. Через стекло было слышно, как заскрипели доски под её ногами, как она остановилась.   Внутри больницы стало совсем тихо.   Рэндалл сжал стакан крепче.   Какого чёрта.   Атмосфера в больнице давила. Тишина каждую секунду становилась гуще. Рэндалл резко отвернулся от окна. Поставил стакан на стол — тот стукнул о дерево громче, чем нужно. Кристи на этот звук обернулась.   Он не посмотрел на неё. Накинул куртку, которую держал в руках.   В голове уже сложился план: дойти до дома, проверить, и если её там нет — развернуться, идти к развалинам. Если она там — вытащить. Если её нет нигде — тогда уже думать.   Он шагнул к выходу.   И в этот момент за окном заметил движение.   Две фигуры торопливо шли в сторону больницы. Блондинка в очках. И девчонка с каре. Девчонка, которую он слишком часто видел в последнее время.   Рэндалл подхватил стакан со стола и развернулся в сторону своей комнаты. Кристи молча проводила его взглядом.   Когда он вошел в свою комнату, из общей зоны уже доносился голос Мариэль, отчитывающей их обеих. И только когда щёлкнула входная дверь — Рэндалл закрыл свою.  

***

  Спустя полчаса в его дверь постучали. — Можно, — сказал он. Дверь открылась. Джули.   Он задержал взгляд на ней на секунду — и тут же отвёл, так как отдёргивают руку от раскалённой конфорки.   Джули выглядела… непривычно.   Не из-за новой стрижки — к каре он уже привык. А из-за одежды. До этого Рэндалл видел её только в мешковатых куртках, в каких-то длинных, бесформенных рубашках.   А сейчас на ней была серая тонкая майка. Майка облегала всё, что под ней было — талию, грудь, узкую линию рёбер. Ниже шли шорты. Короткие настолько, что назвать их шортами было даже как-то много. Дальше — голые ноги. В желтоватом свете лампочки кожа на них казалась тёплой, гладкой.   Мяч.   Он сосредоточился на мяче, который подбрасывал. Раз. Второй. Третий.   Она что-то сказала про вип-апартаменты — он угукнул, не сразу разобрав, что она вообще сказала. Потом — про чай.   — Чёрный, без сахара, — ответил он на автомате, не глядя.   Она огрызнулась. Дверь захлопнулась.   Как только она вышла, он понял: ни за каким чаем он не пойдёт.   Во-первых, он никогда не был фанатом таких посиделок. Да, он жил с Кристи и Мариэль под одной крышей уже не первую неделю — но за столом ни разу с ними не сидел. Обычно за день они обменивались парой фраз в коридоре и расходились по своим углам. Его это устраивало.   София — та девчонка, которая ночевала тут уже вторую или третью ночь, — его напрягала. Странная. От её взгляда ему всякий раз становилось не по себе, хотя он не мог объяснить, почему.   С Джули всё было ещё сложнее. Днём он сам решил держать дистанцию. То, что она сегодня ночуют в одной больнице, ничего не должно было менять.   У него не было ни одной причины выходить из комнаты.   Он потянулся рукой к наушникам — потом передумал. Опустился на пол. Принял упор. Начал отжиматься.   Спорт всегда помогал отвлечься.  

***

  Тренировался долго. Закончил только тогда, когда майка прилипла к телу — пропотевшая насквозь.   Изнеможение было одним из его любимых состояний. Когда мышцы дрожат, когда сердце колотится в горле, когда дышишь ртом и не можешь думать — тогда в голове наконец становится тихо.   Он стянул майку, скомкал. Подцепил с тумбочки полотенце.   Аккуратно повернул ручку двери — чтобы никого не разбудить, чтобы не привлечь лишнего внимания. В коридоре было темно. Слабый свет горел только в общей зоне, и оттуда не доносилось ни звука. Все, видимо, уже спали.   Душевая комната была в этом же коридоре, через две двери от его комнаты.   Вода здесь шла с перебоями, и в больнице была только одна работающая душевая. По старой больничной планировке в ней было пара умывальников и одна тесная душевая кабинка. Все пользовались по очереди.   Помещение было небольшое. У стены — два мутных зеркала над раковинами. В углу — кабинка с трубой и лейкой, без шторки, просто кафельный закут. Замок на входной двери — крючок на одном гвозде, чисто символический.   Рэндалл прикрыл дверь, накинул крючок.   В зеркале он мельком поймал собственное отражение.   Широкие плечи. Грудные, выступающие чёткой линией под кожей. Руки — крупные, сильные, с венами, идущими по предплечьям. Под кожей на спине отчётливо прорисовывались мышцы — он мог это видеть, поворачиваясь к зеркалу. Живот не сухой и не идеально плоский, но твёрдый.   Тренироваться он начал ещё подростком — лет в тринадцать его отвели в секцию бокса. С тех пор спорт стал частью режима. Утром отжимания, подтягивания где придётся, всё, что можно поднимать — поднимал. Не пропускал ни дня. И тело это помнило.   Он не особо парился о том, как выглядит. Но в любом случае — это был приятный бонус спорта.   Он отвернулся от зеркала. Скинул всё остальное. Открыл воду.   Сначала холодная. Потом — постепенно — горячая. Он встал под струю, упёрся ладонями в кафельную стену перед собой, опустил голову. Вода шла по плечам, по спине, по лопаткам, стекала по пояснице. Тёплая, тяжёлая. На грудных мышцах капли собирались в дорожки, спускались по животу и дальше — вниз, по ногам.   Был у спорта и минус.   Он повышал тестостерон. А тот, в свою очередь, поднимал в нём вполне определённые желания.   В нормальной жизни этот вопрос решался просто. Бар, девушка, ночь, утром разошлись. Здесь же — никакого бара. Никаких девушек, с которыми можно расходиться по утрам. Тут даже подрочить было проблематично.   Сначала он жил в автобусе. Там были окна со всех сторон — попробуй расслабиться, когда любой проходящий мимо может тебя увидеть. Потом перебрался сюда. Стало чуть проще, но не сильно. Душевая — единственное место, где можно было запереться. Только запиралась она плохо: крючок на гвозде, который снимался от любого толчка. Сюда постоянно кто-то ходил. Слишком велик был шанс, что в самый неподходящий момент ручка дёрнется.   Поэтому он старался выгадывать моменты, когда в больнице вообще никого не было. Правда, такие моменты случались редко.   Рэндалл поднял голову, позволяя воде залить лицо.   А сегодня в больнице, кроме привычных Кристи и Мариэль, было еще две несовершеннолетних девчонки .   Кстати, а сколько Джули лет?   Он никогда не спрашивал. Старшеклассница на вид. Хотя сейчас, если подумать… в этой одежде она уже не выглядела как подросток.   Помимо воли в голову опять влез её сегодняшний образ. Серая майка. Слишком короткие шорты. Голые ноги.   Тело отреагировало мгновенно. Кровь прилила ниже пояса.   НЕТ.   Рэндалл резко вывернул кран до упора в холодную сторону.   Ледяная вода ударила его сверху так, будто кто-то выплеснул на него ведро снега. Он зашипел, втянул воздух сквозь зубы. Кожа покрылась мурашками так быстро, что заболело.   Он постоял под струёй ещё с полминуты. Потом закрыл воду.   Стоял, опершись лбом о холодный кафель. Дышал.   Хорошо.   Хорошо.   Он отлепился от стены, шагнул из кабинки.   И тут понял, что забыл одну простую вещь.   Сменная одежда осталась в комнате. Майку — потную, скомканную — он, идя сюда, по привычке скинул в корзину с грязным бельём в углу. Натягивать её обратно после душа было выше его сил.   Рэндалл чертыхнулся. Огляделся. На крючке висело только большое полотенце.   Ладно.   До комнаты — десять шагов по коридору. Все спят. Никого нет.   Он туго затянул полотенце на бёдрах. Снял крючок с двери. Вышел.  

***

  Рэндалл потянул ручку двери на себя — и в ту же секунду кто-то толкнул её с другой стороны.   Получилось резко. Дверь распахнулась слишком быстро, и Джули, по инерции продолжая шагать вперёд, чуть не влетела в него. Остановилась в последний момент.   Замерла.   В одной руке у неё была зубная щётка. В другой — паста.   — Я… — Она запнулась. — Я хотела умыться.   Взгляд её упёрся в его обнажённую грудь. И задержался. Чуть-чуть, на одну лишнюю секунду — но достаточно, чтобы он это заметил.   Отвела взгляд в сторону.   — Ясно.   Он сказал это спокойно, без выражения. Сам он стоял, как стоял, — в одном полотенце, замотанном на бёдрах. По ключице сползала одна последняя капля воды.   Джули моргнула. Сделала шаг в сторону, чтобы его обойти. Влево. В это же время Рэндалл качнулся вправо — на её сторону. Они оказались друг напротив друга снова.   Она нахмурилась. Сделала шаг вправо. Он — влево.   Опять.   В третий раз она остановилась. Взгляд её снова невольно прошёлся по нему — от плеч до пояса полотенца — и только потом вернулся к лицу. Даже в тусклом свете лампы было видно, что щёки у неё чуть-чуть порозовели. Не сильно. Но достаточно.   Это его почему-то позабавило.   Она нервно заправила прядь за ухо. Поджала губы.   — Ты идёшь, — сказал он, — или так и будешь пялиться?   Джули открыла рот. Закрыла. В глазах мелькнуло возмущение, но возразить было нечего.   Рэндалл хмыкнул. Молча повернулся боком, прижался спиной к косяку — освобождая ей проход — и сделал короткий жест рукой: проходи.   Джули, не глядя на него больше, юркнула мимо. Прошла так близко, что он почувствовал слабый запах её волос — что-то мыльное, с лёгким сладким оттенком — и тёплое движение воздуха, которое за ней оставалось.   Он шагнул в коридор. За спиной у него хлопнула дверь.   Рэндалл усмехнулся себе под нос и пошёл к своей комнате.