В плену уродливой тишины (18+)

— Что случилось? Что? — Дин потряс меня за плечи, и я заставила себя открыть глаза. Меня бросало то в жар, то в ледяной озноб. — Ты должна рассказать. Я начинаю переживать. — Маг, — выпалила я. — Она и Феликс… они разбились. Я не знаю, как. Звонила мама Маг, — меня начало тошнить. Желудок кувыркался, по пищеводу поднималась кислота. — Сказала, что они погибли. Слетели с обрыва. Где-то на пути в Калифорнию. Они мертвы! Мертвы… Собака вылетела из будки и залилась грозным лаем. Дин резко окликнул ее, свистнув сквозь зубы, и та покорно замолчала. Лишь заскулила и ушла к себе в домик. Я судорожно вспоминала слова, которые в шоковом состоянии едва понимала: «умерла», «доченька», «погибли». Некоторые слова вылетали из меня настолько неразборчиво, что Дину приходилось щуриться, словно он всматривался в яму с червями, куда упали ключи от дома, и ему нужно было их оттуда достать. Я оттолкнула его и рухнула на колени — меня вырвало на сухой песок у подножья веранды. Я снова и снова сгибалась, хватаясь за живот, пока внутри не осталось ничего. Дин опустился на корточки и положил руку мне на плечо. Повернул меня к себе лицом, не брезгуя вытереть рвоту с моего подбородка пальцами. Он схватил железную лейку с перил и выплеснул немного воды на ладонь. — Все хорошо, успокойся, — в лицо опять прилетела порция прохладной воды. Вода оказалась больше приятной — она не могла заставить меня прийти в себя, но все же немного освежала. — Пошли в дом. Поговорим там. Мы во всем разберемся, ладно? Ты и я. «Ты и я» — эти слова застряли в голове, как заноза в пальце. Пока он тащил меня за собой в ванную, в голове эхом отдавалось только это — «ты и я». Мне было так приятно это слышать. Я так давно не слышала ни от кого этих слов. Кроме тех раз, когда меня хотели трахнуть. «Ты и я, мы можем провести ночь вместе, детка. Как ты на это смотришь?» Фу. Мужской, низкий голос обволакивал слух. Его слова о том, что вместе мы справимся, были сравнимы с тем ощущением, с той эйфорией, как когда за тобой гонится стая, и вдруг появляется кто-то, за чьей спиной можно спрятаться. — Умойся, давай. Дин повернул кран и сел на бортик ванны, ожидая, что я подчинюсь. И я подчинилась. В тот момент он был единственным, кто здраво мыслил и кому можно было доверять. Кто лучше всего знал, что нужно. Доверять себе я, к сожалению, не могла. — Нет, нет. Холодной, — он перекрыл правую ручку крана и покрутил левую, откуда хлынула сразу же ледяная вода. Проверил пальцем температуру и встал позади меня. — Умойся холодной. Я делала, как он говорил. У меня несколько раз перехватывало дыхание, когда мою кожу касалась холодная вода — казалось, это был ледяной айсберг, в результате столкновения с которым когда-то был потоплен величественный Титаник. «Блин, это не «Титаник», это кино о другом!» В памяти всплывали воспоминания о ныне мертвой Маг, которая вечно выходила из себя и злилась, когда кто-то коверкал истинный смысл фильма, в котором она надеялась сняться. Или думал, что «Глубина чувств» — так назывался проект — это ремейк популярного на весь мир, оскароносного фильма с ДиКаприо и Кейт Уинслет. Роль, которую она больше никогда не получит. Никогда не получу уже и я. Паника вонзилась в меня мертвой хваткой, парализуя волю. Я знала свои состояния как свои пять пальцев: каждый уголок своего сознания, каждую мысль, и к чему она могла привести. Я знала о себе все. Или почти все. Но точно знала одно — поехать в Калифорнию не смогу; страх вселился в мою душу подобно дьяволу, разрывая ее на куски своими острыми когтями. Смерть друзей стала спусковым крючком. Щелчок — и мои демоны, дремлющие в тени сознания, вышли наружу, всполошились. Теперь я не знала, что делать. Они пробудились и начали пережевывать мое сознание. Слой за слоем, как плоть с костей. И больше не хотели возвращаться в дрему. Они вышли на охоту. И добыча их — я. Я оперлась всеми весом на раковину. Кран заскулил, когда Дин медленно перекрыл воду. Волосы липли к мокрому лицу. Несколько прядей я чувствовала во рту языком. Лицо горело, как если бы я весь день провела под прямыми лучами солнца. Дин отодвинул пару прядей моего от лица. — Не надо, я сама, — я отмахнулась от его руки и вышла из ванной на слабых, ватных ногах. Волосы, ниспадающие до локтей, снова рассыпались по плечам. Концы их были похожи на черные толстые иглы: болтались из стороны в сторону, когда я брела к дивану. Села и запрокинула голову назад, сквозь зубы, стукнувшись затылком о грубую спинку. Дышала через рот, слушая, как по новостям уже говорили о чем-то другом. О климате этим летом, кажется; о том, что завтра будет +32°C. Пока не было слышно ничего о маньяке. А мог ли он быть причастен к смерти Магдалены и Феликса? — Тебе принести воды? Или, может, хочешь поспать? Я принесу плед, — предложил Дин, но я изнеможденно покачала головой, не в силах вести диалог. Смотрела в потолок и увидела там, в углу, дырочку. И в ней что-то блеснуло. Похоже на пулю. Такую же когда-то достали из виска моей матери. Выстрел произошел из «Магнума» сорок пятого калибра. Летним, жарким вечером. — Дай отдохнуть желудку. Потом я приготовлю чего-нибудь легкого. И мы сядем и поужинаем, — заботливо сказал Дин, сидя в метре от меня и не сводя беспокойного, но сурового взгляда. Его рука покоилась на подушке, и я заметила, что костяшки его пальцев были побиты — не торчали. А значит, ему приходилось много драться, возможно, даже бить кого-то. Ломать кулаки. Помимо широкого шрама, пересекающего его рот, на ключице красовался еще один — покороче. Можно было предположить — от ножа или стекла. Дин весь был в шрамах. Что с ним произошло? — У тебя есть аспирин? Или что-то… — Есть, — Дин понял без долгих объяснений. — Сейчас принесу. Можешь пока что-то поискать на телевизоре. Каналов не много, но уверен, ты сможешь что-то найти. Я кивнула. Как только он ушел, я потянулась к черному пульту в целлофане и сделала как раз все наоборот — нажала на красную кнопочку и вырубила телевизор. Сразу стало тихо. Блаженно… Тишина — это лучшее, что придумала природа для людей с расстройствами. Она лечила не хуже, чем курс терапии. А иногда даже и лучше. — Вот, — Дин вернулся со стаканом воды и таблеткой, лежащей на его грубой ладони. Я закинула белое колесико в рот и почувствовала горький вкус на языке. Сразу запила водой, с трудом сглотнув. — Спасибо, — я вернула стакан его законному владельцу. Тот, в свою очередь, положил его на низкий прямоугольный столик, обшарпанный по краям. — И спасибо за то, что помог. Ну… — Да, я понял, — он усмехнулся. Больше не сел рядом. — Не стоит благодарности. Людям нужно помогать. Этим я занимался почти всю жизнь. — Как это? — я уже подумала, что он врач или работал в доме престарелых. — Всю молодость я провел на ранчо у деда, на юге Небраски, в Бельвю. Животных там было больше, чем рабочих рук. Так что я ухаживал за ними. Мне нравилось. Хотя работа была изнурительной. Он присел на подлокотник дивана, очень близко к моему плечу. Бедрами, обтянутыми джинсой, коснулся моей кожи. По желудку пронеслась волна — мое тело вело себя странно рядом с ним: хотело, чтобы он был близко. Неосознанно. В нем было что-то, к чему меня тянуло, вопреки разуму. Как глупого мотылька к раскаленной лампе. — А потом? — я поменяла положение на диване, чтобы лучше его видеть. — Переехал сюда? — Да, верно. — Дин почесал пальцем переносицу, и его ладонь шлепнулась на бедро. Он поковырял ногтем какое-то белое пятнышко на колене. — Я уехал оттуда. После смерти деда. Он завещал все мне. На эти деньги я и купил этот дом. Он скромно улыбнулся. — Но даже после этого я продолжил ухаживать за братьями нашими меньшими. Вон там, не так далеко, — он указал в сторону двери, — есть ферма. Может, ты видела. Там я подрабатываю иногда, кормлю телят, жеребчиков, свиней и… — Да, я поняла, — перебила я, посчитав, что если он скажет хоть что-то еще, я потеряю голову и влюблюсь в этого невероятно привлекательного простака. — Ты очень добрый. Ясно. Я улыбнулась. Он ответил взаимностью. — У меня, кстати, у самого имеется лошадь. В том амбаре, который ты, вероятно, могла уже видеть, — он указал в сторону окна. — Правда? — почему-то мне показалось это удивительным. Я очень давно не видела лошадь живьем. Только на картинках и фильмах. Однажды мне довелось погладить жеребчиков в зоопарке, и все на этом. — Покажешь потом? — Конечно. — На счет того, что я добрый… — после минутного молчания заговорил он, скромно улыбаясь и разглядывая свои джинсы. — Ты об знать не можешь. Не спеши с выводами о людях. Кому как ни тебе долго быть это известно, учитывая недавние обстоятельства. Он подхватив со столика стакан, из которого я пила и за пару секунд осушил его до дна. И ведь даже не побрезговал, как бы это сделали многие другие. Даже я сама часто не пила после себя, если посуда стояла на столе много часов. — Ты знаешь сеня совсем мало времени Райли, — предостерегающе заверил он, вытирая губы нижней частью футболки и на секунду открывая моему взору полоску загорелой кожи. — Зато могу предположить, — возразила я, пытаясь прогнать из головы вид его шикарных кубиков на животе. В памяти вспыхнуло, как он пекся надо мной, когда меня трясло и рвало. Он действительно переживал за меня. Так поступают только достойные, хорошое люди. — Можешь? — Он прищурился, тихо рассмеявшись. — Ну ладно, пусть будет по-твоему. В таком случае, хочу заверить — я могу и куда больше. Забота и понимание — мое второе образование. — Он самодовольно вскинул бровь. — А какое первое? Мне было так хорошо рядом с ним. Даже забыла о тошноте и мрачных мыслях, наблюдая за его улыбкой и слушая его низкий, бархатный голос. Дин замер. На лице мелькнула тень стеснения. — Ох. — Он покачал головой. Выдохнул и закатил глаза. — Только не смейся! Это так банально… — Не буду, — пообещала я. — Сельское хозяйство. Он сощурил один глаз, ожидая, что я буду смеяться. — Да, действительно, — я кивнула, сдерживая улыбку. — Банальнее было бы только, если бы ты сказал, что твой любимый жанр фильмов — вестерны, а потом выкрикнул «Йи-хааа!», при всем при этом поправляя большим пальцем свою ковбойскую шляпу! Дин потер ладонями лицо, затем от души рассмеялся. Его смех был теплым, раскатистым. В нем было столько жизни, что я невольно замерла, наблюдая за ним и завидуя, что он может вот так так искренне смеяться, не боясь, что смех переменится слезами. — На самом деле, это круто, — сказала я, почувствовав, что желудок уже успокаивается. — Правда. Здорово, что ты работаешь там, где чувствуешь себя на своем месте. Улыбка сбежала с его лица, как пороховой дым после выстрела из ружья — остался едва уловимый фантом. Что-то в моих словах задело его. — Ага. Чертовски верно, — его глаза прыгали вверх-вниз. Вверх — на мои глаза, вниз — на губы. — Хорошо, когда все на своем месте. Там, где должно быть, — проговорил он задумчиво. Он часто о чем-то размышлял — уходил с головой в мысли, — но никогда не хотел этим делиться. И я не настаивала. Каждому из нас было что беречь для себя. Думаю, у всех нас имеются особенные мысли — те, что навсегда останутся за семью печатями, за семью замками. Некоторые тайны не просто живут с нами — они становятся частью костей и крови, а потом тихо ложатся рядом с нами в могилу. Где им, возможно, самое место. Там их вечная обитель.