В плену уродливой тишины (18+)

Я несколько раз раздраженно провела кончиком ручки по бумаге, вздохнула и встряхнула ее. Не помогало — остатки пасты отказывались вытекать. Я отложила ее и взяла новую. Теперь я понимала, зачем Дин дал мне целую горсть ручек: они ужасно быстро выходили из строя. Особенно, когда тебе больше нечего делать, кроме как рисовать всякое. Я лежала на животе. Затянулась сигаретой и стряхнула пепел в один из вырванных и испещренных каракулями листов — мою жалкую самодельную пепельницу. Последние несколько часов я кричала и звала на помощь. Скреблась в минеральную вату, как кошка, пытаясь вырвать стену, но сорвала лишь голос. Пыталась вскрыть стержнем от ручки замок на кандалах, но ничего не вышло. Кричать я пока не могла, нужно было восстановить связки. Вот я и занялась творчеством. Дина не было весь вчерашний день. Он даже не принес мне поесть. Не оставил воды. Пару раз я задумалась, а не решил ли он поступить как в хоррор-фильме «Пила» — оставить меня медленно сгнивать? Под гнетом этих мыслей я сегодня выкурила на нервах целых восемь сигарет. В пачке оставалось всего три. Все остальное время я лежала обессиленная на холодном матрасе и смотрела в потолок, напоминающий слегка отсыревший торт. От голода так и хотелось отковырнуть кусок штукатурки и разжевать. Живот изнывал и громко урчал, словно под кожей копошилась стая голодных щенков. — Будь ты проклят, Дин Хардинг, — прошептала я сухими губами. И в тот же миг услышала металлический звон. Повернула голову набок. Этот звук я жаждала услышать последние два дня. В замке провернулся ключ, и лестница залилась желтым светом. Ступени заскрипели под тяжелой поступью — и сердце мое взметнулось в груди, словно меня пришли спасать. Увы, этот звук означал лишь одно — что я просто получу свою порцию еды. — Доброе утро, — сказал Дин, спустившись вниз. «Ага, значит, сейчас утро», — сделала я мысленную пометку. Сначала я ничего не ответила. Потом подумала, что мое молчание может снова заставить его бросить меня здесь на целый день. Снова придется чиркать затупившейся ручкой по бумаге, оглушенной давящей тишиной. Поэтому я решила выдавить из себя хоть что-то: — И тебе, — произнесла я сипло. Горло все еще саднило. Я села на матрас, прислонившись затылком к стене. Держать голову ровно было трудно. Всю ночь меня изводили кошмары, и я проснулась измотанной. А ко всему прочему, я не получила ни крошки еды. — Ты заболела? — Дин нахмурил брови и поставил на пол полиэтиленовый пакет. — Нет, — выдохнула я. — Снова кричала, да? — спросил он, и когда я не ответила, досадливо вздохнул. Устало помассировал лицо. На шее у него снова висел чертов фотоаппарат. — Думаешь, тебя нужно спасать? — он пренебрежительно фыркнул. — Разве что от самой себя! Пойми, я тебе не враг. Дин начал вытаскивать содержимое пакета: новые джинсы, футболку и лилово-синюю кофту — мою любимую, — нижнее белье, постельное белье и влажные салфетки. А также два контейнера с салатом и продолговатую красную коробку с хот-догом внутри. — Да, может быть. Но теперь у меня два врага. И оба в этой комнате. Странно, да? — не удержалась от язвительного комментария я, наблюдая, как он аккуратно складывал одежду. Было видно, я попала в цель — он поджал губы. Дин всегда так делал, когда был разочарован. Но отныне ловить на его лице гримасу недовольства стало моим главным развлечением. — Райли, замолчи. Ты здесь по своей вине. Мне не в радость тебя держать тут. — Он развел руками. — В этой пыли и сырости. Здесь настоящая дыра. Место явно не для тебя! — Да. И ни для кого, — бросила я. — Я давал им шанс, Райли. Каждой, — он скомкал пакет и сунул его в карман. — Но это уже не важно. Теперь ты здесь. Важно только это. Дин пододвинул стул поближе и уперся руками в спинку. — А тот парень, моя единственная жер... — он осекся и закусил губу. Не хотел говорить «жертва». Я в это время давилась слюной от запаха хот-дога. Когда я сделала первый укус, в меня будто вдохнули жизнь: голова прояснилась, настроение мгновенно стало лучше. — В общем, тот парень, которого я убил... он был неплохим. Был как бы моим другом, — на этом слове мы переглянулись. Оба понимали, как это звучит. — Но он вечно ныл, что хочет умереть. Его звали Майлз. Мы с ним познакомились в баре. — Дин сложил руки на груди. — Майлз был наркоманом. Вечно что-то нюхал и курил, а потом все стало еще хуже. И вскоре начал выносить деньги из дома своей больной матери. Крал ее пенсию. Я жевала самый вкусный в своей жизни хот-дог и не отрываясь смотрела на Дина. Слушала. Когда он увидел, что я вся — внимание, он слабо улыбнулся. С каждым днем мне все труднее было свыкнуться с мыслью, что этот «добряк в ковбойской шляпе» — убийца с кровью четырех человек на руках. А может, и больше. Человеческая суть такова, что все мы рано или поздно привыкаем к чему-то новому; наш мозг подстраивается под различные обстоятельства, чтобы выжить. Я это всегда знала. Возможно, в тот момент со мной это уже происходило. Но так же твердо я знала еще кое-что — Дин никогда не дождется от меня понимания. Нет. Не бывать этому. — И что было дальше? — спросила я, принимаясь за салат. Я не могла найти вилку, Дин заметил это, и кивнул на пакет. Я пошарила там и нашла обычную железную вилку — не одноразовую, а из кухонного ящика сверху — и стала есть. — Майлз стал умолять меня как-то ему помочь. Мы на тот момент уже были довольно хорошими друзьями. Я был его единственным другом, кто его по-настоящему понимал. — Дин расцепил руки и поднял голову к потолку. Вздохнув, он продолжил: — Я предложил ему рехаб. Даже уже нашел ему врача. Но Майлз отказался. Сказал, что уверен — он не выдержит этого. Больше мы об этом не говорили, а он все больше утопал в веществах. В итоге он признался мне, что твердо решил оборвать свою жизнь. Дин говорил о каком-то Майлзе, а я словно слышала свой собственный голос в кабинете моего психолога Анеты Власак, у которой я не появлялась уже несколько месяцев. Знала бы она, где я пропадала как все это время, подумала я. И самое главное, где находилась прямо в эту самую минуту. — Продолжай, — пробурчала я, искренне заинтересовавшись концовкой истории. Дин — по нему было видно — хотел подойти поближе, чтобы я лучше его слышала. Но не мог себе этого позволить — боялся, что я снова попытаюсь на него напасть. И был прав. — Да. Он… правда хотел. И тогда я сказал ему, что готов совершить для него этот... акт милосердия. Я замерла с вилкой в руках, услышав это. Взглянула на него, не в силах ничего даже сказать. — Если он позволит мне, конечно. Я заверил его, что могу остановить его мучения. А мучился он невыносимо, Райли. Очень сильно. У него не хватало денег на дозу. А красть у матери он больше не желал. И в этом Майлз молодец. Он взял ответственность за себя и свою жизнь. Не каждый на такое способен. Дин отошел к стене и сел на пол. Одну ногу согнул в колене и положил на нее руку. А я внимательно приготовилась слушать дальше, позабыв о голоде. — Я убил его. Сначала дал ему большую дозу снотворного, а затем... прекратил его мучения. Он закончил и принялся что-то листать в своем фотоаппарате, внимательно глядя в маленький экран. — Как именно ты это сделал? — спросила я, надавливая большим пальцем на вилку. В груди расползалось тяжелое чувство, словно все верхние органы превратились в уголь. Шею обдало жаром. Дин знал: ему придется выложить мне всю правду. Ну конечно, он же, черт возьми, самый честный у нас. Зажатый в угол моим вопросов, он криво и мрачно усмехнулся, оторвав взгляд от черного экрана. — Ножом, — наконец сказал он. Тварь… — Как? — не унималась я, впадая в опасный азарт. Я тоже стала похожа на наркоманку, только вот мне была нужна доза чистейшей, горькой правды. — Как ты избавил его от мучений? Что именно ты сделал с ним? Дин смотрел мне в глаза; в них была лишь пустота. — Я перерезал ему глотку. А затем, когда он уже умер и ничего не чувствовал, оставил на его теле пару десятков ножевых ранений. Расчленил его и скинул в щелочной раствор, чтобы от него ничего не осталось. Его голос был крайне спокойным. Он ни на йоту не сожалел о том, что сделал. — Ах ты, мерзкий ублюдок! — заорала я, мучаясь сорванные связки, не выдержав. Размахнулась и швырнула в него недоеденный салат через всю комнату. А затем и вилку, стараясь покалечить. Я дико хотела есть, но желание хоть как-то навредить ему было куда сильнее. Дин не пытался увернуться; контейнер с салатом врезался ему прямо в грудь, как я того и желала, и содержимое растеклось по джинсам, впитываясь в ткань. На его скулах заиграли желваки. Взгляд потемнел. — Он просто запутался! — продолжала я, задыхаясь от гнева. — Парень просто свернул не туда! А ты, — изо рта вырвался протяжный, полный усталости вопль, на мгновенье лишив меня дара речи, — воспользовался его слабостью, его затуманенным разумом и уничтожил! Как ты смел, чертов кусок дерьма! У тебя нет ни сердца, ни души! Ты заслуживаешь самых страшных мук! Я никак не могла остановиться. Я не знала, как выглядел этот Майлз, но я представила его синеглазым, с черными вьющимися волосами, с милым, но изможденным лицом. Глаза — полны грусти. Он молил о помощи, а его просто убили. Стерли в буквальном смысле с лица земли. — Он бы в любом случае умер, Райли! Он не хотел помощи! Он хотел умереть! — Его голос приобрел крепкие ноты. А изогнутые брови нависли над бесстыжими глазами, как две грозовые тучи. — И был готов сделать это сам. Как только он смеет злиться?! — Это было его личное дело! Ты возомнил себя богом что-ли? — Бог ничего не сделал для него. Никак не помог! — Не тебе решать! — я схватила коробку от хот-дога и тоже бросила в него. Вышло жалко — картонная коробка не пролетела и метра. Я всегда верила в Бога. Как и мои родители. Особенно мама. Она всегда говорила мне, что Он вездесущ и всегда со мной. Даже если мне иногда казалось, что это не так. Но в последнее время мне стало казаться, что ему просто не до меня. Что он разбирается с более достойными людьми, у которых еще есть хоть какая-то надежда на будущее. Но я по-прежнему любила Бога. И отчаянно верила, что он тоже любит меня. — Хватит! На этом закончим. — Дин встал на ноги; отметки салат попадали на пол. — Принесу тебе еды. — И, даже не обернувшись на меня, направился к лестнице. Скрылся за дверью. Вернулся через несколько минут. С целой горой еды в руках. Мне бы этого хватило на несколько дней. С чего такая внезапная щедрость? Я пожирала его ненавидящим взглядом, когда он расставлял по полу контейнеры: впилась глазами в его лицо, в поджатые алые губы, в нос с горбинкой, которым он вдыхал воздух — воздух, которого он не заслуживал. Он заметил это и мгновенно взорвался: глаза вспыхнули огнем, лицо побагровело. Затем занес кулак и ударил со всей силы по прозрачным контейнерам. Они разлетелись во все стороны, словно кегли. Кегли... В тот день, в боулинге, я еще ничего не знала. Считала его добрым парнем, которому просто нужна хорошая девушка или верный друг. Знала бы — расквасила бы ему лицо каблуком, надеясь на летальный исход. Он этого заслуживал. — Приятного аппетита, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Жри, не подавись. И не смей так смотреть на меня, поняла? Я даю тебе шанс не для того, чтобы ты судьей мне была. Так что прикуси язык, мать твою. Иначе я лишу тебя способности издавать хоть какие-то звуки. Поверь, я смогу любить тебя и без языка! — Дин все распалялся; от него разило звериной опасностью. Он по-настоящему угрожал. И тогда я впервые увидела в нем то зло, о котором он мне рассказывал. Дин и вправду был самым настоящим чудовищем, лишь отдаленно похожее на человека. Мне стало очень жарко от нахлынувшего страха. Казалось, жар этот исходил от него самого. Мышцы на его предплечьях пружинисто двигались, будто под кожей прыгали маленькие лягушки. На вспотевшем лбу вздулась толстая, отчетливо видная вена. — Я не приду несколько дней. Вода в пакете. Хотя мне и интересно, что бы ты делала, окажись я менее милосердным. — Дин наклонился и схватил меня за подбородок так грубо, что это было расценить за пощечину. — Не заставляй меня злиться, Райли. Я высушу тебя как воблу и буду смотреть, как ты задыхаешься, если ты продолжишь так себя вести. Выбор за тобой. Он резко оттолкнул мою голову и ушел. На следующий день выродок не пришел, как и обещал. Весь день я провела в плену жгучей ненависти. В голове роились мрачные и изощренные мысли о нем, и каждая искажала наши прежние светлые воспоминания, окрашивая их в угольно-черный цвет. Я ощущала себя вандалом, уродующим дорогие сердцу моменты черной краской. Дин весь превратился в сплошное черное полотно… Второй и третий день мне было не до мыслей о Дине. Я старалась экономить воду и припасы. С водой было проще, а еда таяла на глазах. Каждый раз, когда я начинала есть, уверяя себя, что растяну удовольствие, — мой план терпел крах. Я съедала больше, чем думала. Иначе не могла — только так дикий страх ненадолго отступал, давая передохнуть. Когда миновали еще два дня, я уже не могла придумать, чем себя занять. Я начала сходить с ума, увязая в собственных расстройствах и гробовой тишине. Иногда приходилось бормотать что-то себе под нос, чтобы слышать хотя бы свой голос. Одиночество медленно отравляло меня. Еды больше не было. Остались лишь две литровые бутылки с водой. Блокнот закончился. Приходилось писать и рисовать на полях исписанных листов, выискивая любой свободный клочок. Вчера, умывшись салфетками, я переоделась, но все равно не чувствовала себя чистой. Хотелось принять душ. Раньше, когда на душе скребли кошки, я набирала горячую ванну с пеной и лежала в ней, вдыхая горячие пары, как чертов рак в кастрюле. Бедные раки. Их ведь варят живьем… Последние дни я все чаще размышляла о том, о чем раньше почти не задумывалась: о бродячих кошках, каждое утро которых начинается с битвы за жизнь. О бездомных людях, для которых холод и голод — ежедневная реальность. «Что найду в помойке — то и мое» — их негласный закон. Без таблеток я стала невероятно сентиментальной и вчера проплакала весь день. Я всерьез задумалась о голоде и жажде. Это базовые потребности, которые мы удовлетворяем, не задумываясь. А что, если лишиться этой возможности? Что чувствуют те, у кого ее нет? Раньше я бы сказала: «Не могу представить». Но теперь — могу. Очень даже. Мир оказался полон ужаса и несправедливости, на которые не было сил смотреть без слез. Я достала последнюю сигарету и долго на нее смотрела. Чиркнула спичкой — она ярко, с шипением запылала. Сделала затяжку и выпустила дым в потолок. Прижалась лбом к коленям. Еще одна затяжка. Еще одна. Когда от нее остался лишь бычок, я неохотно рассталась с ним, раздавив о бетонный пол. Я начала ходить по помещению, высчитывая, сколько шагов позволяет пройти цепь. Хлопала в ладоши, делала зарядку. Но прекратила, когда голова закружилась от голода. Вдруг заметила кое-что, чего не замечала ранила, и попыталась дотянуться до деревянного туалетного столика у стены. Не получилось — у цепи были свои планы. На столике стояло несколько книг. Они молчаливо дразнили меня. Все были старые, с пожелтевшими страницами. Я не любительница книг, но в тот момент была не в положении привередничать. Заметила платье, что сняла вчера. На груди — несколько засохших капель крови. Моей крови. Когда Дин впервые затащил меня сюда, он ударил меня. Из носа, вероятно, пошла кровь. Подошла ближе, занесла руку и забросила платье, как удочку. Ничего не вышло — только пыль подняла. Попробовала еще раз, но платье выскользнуло и улетело в угол. — Черт! Черт! — закричала я. Нервы были на пределе. Я затопала ногами, но быстро взяла себя в руки. Завязала волосы и прикинула, чем еще можно зацепить стопку. Я сняла кофту, затем джинсы. Связала их между собой. Бросилась к пакету с грязной одеждой, достала футболку. Когда три элемента превратились в импровизированную веревку, я занесла руку и бросила. Ошибка была непозволительной — не поверх столика, а сбоку. Ткань обвила стопку книг, я резко дернула на себя. Книги слетели со стола и с грохотом упали на пол. Я подбежала и, убедившись, что они в зоне досягаемости, не смогла сдержать широкой, почти безумной улыбки. «Успех! Успех!» — всплыли в памяти слова Дина, когда он учил меня открывать пиво без открывашки. Я набросилась на книги и перетащила их на матрас. Среди них были: «Алая чума» Джека Лондона, «Крошка Доррит» Чарльза Диккенса, «Правила виноделов» Джона Ирвинга, «Цитадель» Арчибальда Кронина, кулинарная книга с нелепым названием «Не наешься» и… «Грозовой перевал». Моя самая любимая книга. Почти единственная прочитанная. Ликованию моему не было конца. Но вместе с тем я до ужаса боялась, что Дин заметит пропажу — он всегда все замечал — и отберет их. Я отложила остальные и открыла «Грозовой перевал». Страницы были желтыми и крепкими, от них пахло пылью и сладкой старостью. Книга хрустнула, будто старушечьи кости. Касаться страниц было мерзковато, но пришлось терпеть. Дин читал Эмили Бронте? Меня поражало другое: мысль, что серийный убийца держал в руках этот роман, погружаясь в историю любви Хитклифа и Кэтрин Эрншо. Да, я знаю, убийцы — тоже люди. Но не такие, как мы. Другие. Света было мало, читать тяжело. Я перетащила матрас поближе к лампочке — в центр комнаты. Оттуда была видна темно-коричневая дверь — ее нижняя часть — ведущая наверх. Та самая дверь, мимо которой я столько раз проходила, не задавая вопросов. Он просто ответил бы «подвал», и мне бы не пришло в голову, что скоро я окажусь запертой здесь. Он решил быть честным — и это стало началом конца. Его честность сделала меня заложницей. Его честность меня погубила. Нет… пока нет. Я все еще держалась. Но сколько еще смогу?