В плену уродливой тишины (18+)

Приходя изредка в сознание, я слышала хруст снега. В лицо врезался морозный ветер, проникая в носовые пазухи. Слух вылавливал из темноты мужские голоса. А когда окончательно пришла в себя и открыла глаза, ничего не изменилось — везде по-прежнему было темно, словно я лежала в заколоченном гробу. Подо мной что-то дребезжало, делая больно. Позже я осознала, что была чем-то накрыта — чем-то холщовым. Не похоже на одеяло. Слава богу, что хотя бы не в гробу, подумала я. Я зажмурилась от боли и перевернулась на бок. Голова, что дико болела, стала наполняться событиями последних нескольких часов: я подалась за помощью на ранчо, о котором так много слышала, но никогда там не была, я убила собаку Дина, а потом Дин нашел меня. Самое последнее воспоминание — сильный удар в лицо. Я все четко помнила. Память все еще при мне. Потрогав холодную поверхность подо мной и скинув с себя грубую ткань, я поняла, где находилась — в кузове пикапа. Накрыта я была действительно холщовой тканью, которой он укрывал дрова и всякие строительные материалы, увозя их откуда-то. Теперь же, когда я все знаю, мне кажется, там было не только это, а еще и нечто ужасающее: остатки людей, трупы. Или улики, от которых надо было избавляться. Рядом со мной что-то лежало, мягкое. Или кто-то. Я опустила глаза. С неба сыпался снег. Первый в этом году. Заиндевелые верхушки деревьев качались от слабого ветра. Ночь была тихой. Казалось, она молча наблюдала за моими последними часами жизни в этом опасном мире. В горле застрял крик, когда таинственное нечто стало явственным: рядом со мной лежал труп собаки. Тэлута, которую я же и умертвила. Гладкая шерсть — вся в крови, пасть широко разинута, глаза приоткрыты. Точнее глаз. Я сделала глубокий вдох и, преодолевая желания высвободить содержимое желудка, попыталась встать, но машина резко остановилась. Меня откинуло назад, и я ушиблась голову о пластмассовую коробку. Предположительно, с инструментами. Грозно хлопнула железная дверь. Дин направлялся ко мне. В руках у него были ключи — я слышала их мерзкий звон, напоминающий звон наручников, в которые меня периодически сковывали в течение многим месяцев. Я повернула голову и увидела его: на лице злобная улыбка, в глазах чистая ненависть. Он смотрел на меня не переставая. Даже когда вытащил за загривок свою любимую собаку и уложил ее на землю. Следом за ней он схватил меня, не особо церемонясь — обращался, как с мешком картошки. Оно и ясно: зачем обращаться осторожно с тем, кого ты желаешь до смерти замучить, а потом избавиться, как от дерьма. — Вылазь, давай, — на выдохе, со стоном сказал он и поставил меня на землю. Схватил за руку, огляделся по сторонам, подхватил мертвую собаку и поспешил в сторону адского дома с серой черепицей. Я сопротивлялась, плакала. Пыталась кричать, но кричать почему-то не получалось. Вместо криков из меня выплывали вопли и неразборчивые стоны. Дин нежно уложил, как ребеночка, труп собаки у будки, а затем повернулся ко мне и отвесил пощечину. Такую сильную, что в глазах замерцали белоснежные мошки, как снежинки. Щека накалилось до предела. Все мое лицо было в огне. — Ну-ка иди сюда, любимая, — с иронией и ненавистью выплюнул Дин. Схватил меня за волосы и зашвырнул в дом, захлопывая за собой громко дверь. Ноги широко расставлены. Руки — сложены на груди. Щека разворочена, половина лица разукрашена запекшейся кровью. — Сука ты! Настоящая сука! — истерически рассмеялся он, уперев руки в бока и облизнув нижнюю губу. Осматривал мое распластавшееся на полу тело, как макет для нового дома, с которым ему еще предстоит разобраться, установить сроки строительства и рассчитать финансами. — Ты убила мою Тэлуту. Мою красотку. Ты вообще понимаешь, что теперь с тобой сейчас будет, а? Я дрожала, как осенний лист, отползая от него все дальше. Тело ныло, голова раскалывалась, горло пересохло. Органы, казалось, поменялись местами — так меня тошнило и болела каждая часть тела. — Мразь, — пробурчал себе под нос Дин, наблюдая, как я поднимаюсь на ноги. — Мне не хватило всего нескольких часов, чтобы уничтожить тебя. В буквальном смысле, — хихикнул. — А ты каким-то образом смогла позвать не помощь. Когда я побежала, побежал и он, быстро меня нагнав на пороге кухне. Обнял меня сзади и со всей силы отшвырнул в сторону. Я влетела в холодильник и упала тяжелым грузом, больно ударяясь затылком о потертый оранжевый линолеум. Безымянный палец болел. Кажется, я сломала его. — Я не полюбила тебя, как бы ты не старался, — прохрипела я, рассматривая крошки от еды на полу. Я хотела, чтобы он понял, что не победил в этой игре. Ну, или не до конца. — Чего? Не расслышал он. Бровь взлетела вверх. — Ты меня не сломал. Твои труды насмарку. Моим голосом можно была натирать яблоки для пюре — таким сухим и хрустящими он был. — Да, я уже это понял. Ты же у нас актрисулька. Сыграла роль, — он развел руками и покачал головой в усмешке. — Правда никудышная. Я рассекретил тебя еще в октябре! Вот же идиотка. Стокгольмский синдром хотела сыграть, да? Так вот, я тоже не совсем идиот — знаю, как выглядят жертвы этого. Просто было слишком весело, чтобы остановиться и прикончить тебя прямо тогда. Мне начало нравится наблюдать, как ты извиваешься и искренне веришь, что я у тебя на поводке. Я вытянула руку и показала ему средний палец. Дин подошел и наступил на мою ладонь, надавив всем весом. И покрутил, словно затоптал недокуренную сигарету. Из меня наконец вырвался настоящий, громкий, крик. Я попыталась вытащить руку из-под его широкого каблука ковбойских сапогов, но получилось это сделать только тогда, когда позволил он сам — когда он чуть приподнял ногу. — Ты реально верила, что я спятивший от несправедливости этого мира? Что жестокость отца и мерзкая натура людей сделала меня таким? — он присел на корточки около меня, вытащив из заднего кармана моих джинсов нож Ханса. Я уже и забыла, что он у меня был. — Что ж, кажется, даже я оказался лучшим актером, чем ты. Я подняла дрожащую, покрасневшие ладонь и взглянула: кожа сильно разодралась, из рваных ран проглядывалась сверкающая от крови плоть. — Что из твоих рассказов правда? — Все, — заключил он. — Кроме моих мотивов. Я понимал, что делаю. Осознавал все до мельчайших деталей. Собаку отца я и вправду распотрошил, как курицу и бросил останки в его спальне. Только вот сделал я это не потому, что он относился ко мне как к дерьму. — Покачнулся на пятках и указал на меня пальцем. — Это была, кстати, тоже чистая правда. Мне просто было интересно, что почувствует отец, увидев это зрелище. Когда ты теряешь кого-то близкого тебе. Мне было плевать на его жестокость и наплевательское отношение. Старик в итоге сдох, чего и заслужил. Жаль, что я не видел, как он умирает. Думаю, на это было бы интересно посмотреть. Когда я умру, последнее, что я увижу — это сапоги Дина с грязной подошвой, подумала я, начиная снова терять сознание. В последний раз, как я считала. А я так сильно хотела увидеть маму. Еще хотя бы разок. Почему она не приходит, когда так сильно мне нужна? Где она? Мамочка, иди сюда. — Почему Ханс сказал, что когда вы убивали, ты не насиловал жертв? — я спрашивала все, что приходило в мой воспаленный безумием мозг. Без разбору. — Кто сказал? Он? — спросил он, затем шмыгнул носом и продолжив, осознав, что мое молчание — положительный ответ на его вопрос: — Потому что я не чувствую нужды в сексе. Почти никакой. Да и в романтике тоже, если быть честным. Не знаю, почему так. Я не импотент. Тебя же как-то трахнул пару раз, — мерзко хмыкнул он. — Хоть и совсем не хотелось. Все рады игры, помнишь? — Протянул руку и погладил меня по пульсирующему виску и щеке, по которой ударил меня. — Меня больше привлекают убийства и то, что после него следует. Это удовлетворяет меня сполна. Это всегда меня манило. С самого детства. Я тебе рассказывал, помнишь? — Ясно, — прошептала я. Куда-то улетучилась вся злость к нему. Я просто лежала щекой на полу, дышала и ждала своей смерти. Без сопротивления. — А как Ханс вообще узнал, что ты в подвале? — после минутного молчания спросил он. — Ведь у тебя нет телефона. Да и номера его у тебя не было. Каким образом ты смогла позвать его на помощь? Когда я не ответила, он схватил меня за волосы и оторвал от пола. Кофта задралась повыше, живот открылся, я почувствовала кожей холодную, гладкую поверхность линолеума. — Как ты позвала его, я спрашиваю? Ты позвала его? Или как еще он нашел тебя? — Да, — прошептала я, подминая обе руки под себя, чтобы он больше ничего не сделал с ними. — Как? Голос Дина был тверд и суров. — Написала письмо, — прохрипела я. — И засунула в карман его пальто, когда мы ужинали. — Ха, — он фыркнул, шмыгнув носом. — Вот как. Неожиданно умно от такой тупой шлюхи, которая несколько месяцев не могла понять, что живет в доме у того, кто хотел ее убить. А ведь я много раз проверял, поймешь ты или нет, что для тебя тут опасно. Ничего ты не понимала. Продолжала верить, что между нами любовь, а тебе все только кажется. Я не отвечала ему. Просто слушала. Пусть говорит все, что хочет. Это не имеет никакого значения уже. Но для себя знаю, почему решила остаться. И почему не видела очевидного. Спросите у человека, у которого ничего не осталось, почему он цепляется за крупицы хорошего, отказываясь это бросать? Я была больна, и остаюсь такой по сей день. Я часто вижу плохое там, где это просто не могло быть. Это было второй причиной, ПОЧЕМУ. — Но твое счастье длилось недолго, когда ты узнала, что он такой же больной ублюдок, как и я, — рассмеялся дьявольски он. Состроил милую гримасу и ущипнул меня двумя пальцами за щеку, как малыша. И таким же миленьким голоском произнес: — Представляю твое личико. Эти широко распахнутые твои серые красивые глазки. Дин опустил крупную ладонь на мою голову и стал перебирать мои волосы очень сухими пальцами — я слышала шелестящий звук, похожий на хруст сена в зубах лошади. Я даже немного успокоилась, принимая ласки чудовища. Но затем он рывком он поднял меня на ноги, выбивая из моих легких то мизерное количество воздуха, которое в них содержалось. И краткий миг покоя унесло, как ветром. — Пришлось пожертвовать своими украшениями, чтобы ты продолжала играть по моим правилам, — он говорил про тот день, когда я сожгла дорогой моему сердцу кулон с фотографией матери, а он вещицы, созданные из частей тела его жертв. — Осталась лишь картина, что висит в гостевой комнате, — он с сожалением поморщился, выпятив губу. — Жаль. Жаль. Ну ничего, мое дизайнерское дело еще не закончено. Наделаю себе потом других. Пожертвовать ими того стоило. Дин расчистил мое потное лицо от волос, как если бы пробирался сквозь листву. Схватил за подбородок и сильно сдавил, встряхнув меня как тряпичную куклу, заставляя меня открыть глаза. — Я отрежу тебе голову, моя сладкая Райли, — выплюнул он мне в лицо, опаляя мое лицо металлическим дыханием — запахом крови. Этот дом утопал в крови. Все здесь было пропитано кровью и смертью. Сейчас и задолго до меня. Я открыла рот, чуть дернув головой, чтобы могла говорить. И произнесла последние свои слова: — Ладно, — выдохнула я. — Но помни об этом, когда будешь это делать! Его брови дернулись в вопросе, но ответом ему стал кровавый, пенистый плевок. Прямо в его наглое, отвратительное лицо. Ни за что на свете я не могла допустить, чтобы страх перед ним — было последнее, что я испытаю перед тем, как перестану существовать. А вид его оплеванного лица станет для меня прекрасным предсмертным подарком. Дин вытер рукавом рубашки лицо и оттащил меня от холодильника, потащив меня к выходу из кухни. Он рычал и пыхтел. Его пальцы больно стискивали мою кожу. Там останутся потом синяки, это точно. Но важно ли это? Нет? А важно ли хоть что-то теперь? О нет. Я была свободна. Я наконец-то упорхну отсюда. Из этого дома. Из этого мира. Волоча кое-как ноги по темной гостиной, я услышала шум нескольких машин, за которому последовал единичный короткий сигнал. Вся гостиная окрасилась красно-синим светом, который становился все насыщеннее. Потом неразборчивые переговоры — в метрах десяти от дома Дина, как мне показалось, — и несколько хлопков автомобильных дверей. Дин насторожился. Остановился. И на его лице наконец-то появилось испуганное выражение лица, которое прежде видеть мне не приходилось. Это было приятно зрелище. Смотрела бы на это тысячи лет. Если попаду в персональный рай, то хочу иметь там телевизор, на котором бы раз за разом прокручивали этот момент. Сглотнув, он бросился к кухонным шкафчикам. Вместе со мной. Порылся, быстро отыскал цепь и ринулся бежать в гостиную, попутно вырубая везде свет. У камина он замешкался, смотря на цепь в своих руках. И на меня. Он размышлял, как быть: ведь он не мог посадить меня на цепь, когда скоро сюда нагрянет наряд полиции. Я воспользовалась моментом — чего уже терять — и закричала во весь голос, зовя на помощь. Дин схватил меня за рот потной ладонью, отталкиваясь обратно на кухню. Я била ногами по полу, пытаясь вырваться. А потом его руку заменила тряпка, смоченная какой-то водой. Я вдыхала это и морщилась, мотая головой, как бешеная кошка. Это была не вода. Тряпка была смочена хлороформом. И нет, в жизни все происходит не так быстро, как в фильмах — я потеряла сознание только через пару минут, а не через секунды. Все это время Дин стискивал меня так сильно в своих отражательных объятиях, что чуть не переломал мне все кости.