В плену уродливой тишины (18+)

«Малышка моя, просыпайся. Ну же, давай просыпайся» — услышал я сладкий голос прямо над ухом. Кто-то толкнул меня в плечо, а потом провел пальцами — так я ощущала — по моим засаленным волосам. Очень мягко и почти неосязаемо. «Ты должна проснуться, дорогая. Райли, ну вставай же, уже пора!» — с нежной усмешкой произнес женский голос, который я узнаю всегда. Это был голос мамы. Она пришла ко мне. Я перенеслась в школьные года, когда утром я отказывалась вставать, а мама не оставляла попыток поднять меня, пока отец не увидел. Она всегда смеялась. Даже когда стоило горько плакать. Смех, она считала, был лекарством от всех бед. Смехом и глупыми шутками она спасалась после того, как отец избивал ее, гоняя по дому, как какого-то ягненка. А меня уверяла в том, что он всего лишь дурак и пьяница. Говорила, что он не со зла и завтра будет себя винить за это. Как же я тогда злилась на нее… Хотела, чтобы она исчезла. Перестала меня обманывать. Это и случилось нескольким годами позже. Я попыталась открыть глаза, но попытка оказалась провальной. — Вот, посмотрите, — послышался шелест бумаг. — Да, она спит там. Давайте потише разговаривать, ладно? Прошу, — говорил Дин кому-то. Половицы скрипели. Кто-то ходил по дому — несколько пар каблуков стучали по полу. Огромные часы громко стучали откуда-то сверху, убаюкивая меня. Тик-так. Тик-так. — Это ее заключение из психиатрической клиники? — незнакомый мужской голос проникал в уши, расползаясь там, как горячий мед. Дин утвердительно промычал. — А это? — вопрос сопроводился очередным скрипом половиц. — Это ее рисунки? Этот блокнот принадлежит ей? — спросил уже женской голос. Строгим таким тоном. По голосу — молодая девушка. Кто все эти люди? «Полиция» — ответ пришел незамедлительно, обрушиваясь на меня, как многотонная лавина. — Она очень больна. Временами ей становится лучше, но… — говорил Дин. — Ее отправили сюда, считая, что свежий воздух и моя компаний ей пойдут на пользу. Она не выносит больших скоплений людей, но мы ладим. С самого детства. Я много времена провел у них дома. Матери у нее нет, только отец. Карлос Бертолуччи. Мой дядя. Дядя?! Мне хотелось вскочить с того места, где я лежала и закричать, что все это гнусная, мерзкая ложь! Но я не могла. Даже глаза открыть получилось только через некоторое время. Казалось, нижние и верхние веки пришиты друг к другу тонкой ниткой. — Она думает, что ей хотят навредить. Считает меня маньяком. Что якобы я убил много людей и теперь убью и ее тоже, — шептался Дин, шмыгнув носом. — Здесь говорится, что у нее несколько расстройств. Почему она находиться здесь? Почему вы до сих пор не отправили ее домой или не обратились в психиатрическую больницу, если у нее опять начался острый психоз? — интересовался один из полицейских. Господи, я надеялась, что это полицейские! Кем еще быть этим людям? Никого другого бы Дин не пустил сюда. — Я просто надеялся, что у нее это все пройдет. Знаю, это очень глупо с моей стороны. Очень и очень глупо, — прорычал с горечью Дин. — Но не прошло. Завтра я отвезу ее домой. Прямиком к ее отцу. Прямо в Денвер. Или вы считаете, что лучше сразу в клинику? Веки наконец медленно стали открываться, и я увидела горящие в камине дрова. Я закрыла рот и сглотнула. Вязкая слюна обволакивала пересохшую глотку, неприятно цеплялась за ее стенки. Шея сильно болела после долго лежания в скрюченной позе, а голова и подавно. — Мы можем и сами отвезти ее. Думаю, с нами ей будет безопаснее. И так будет правильнее. Или вызовите карету скорой помощи. Как считаете? — Нет, извините, но так не будет лучше. Она не захочет ехать с кем-то, с кем не знакома. Я очень ценю вашу помощь и обеспокоенность данной ситуацией, но позвольте мне самому разобраться. Я поднялась, что требовало ни меньших усилий, чем отжаться на кулаках, и села. Во рту — вата В глазах на мгновение помутнело. Пришлось схватиться за спинку рядом стоящего стула и, прищурившись, я увидела на людей, столпившихся в центре гостиной: Дин и трое людей в бежевой форме. Одна девушка, мужчин — двое Полицейские. Точно полиция, я уверена. Я спасена. — Помогите, — прохрипела я, не теряя времени. Дин нахмурил брови. Как и стражи порядка. — Мистер Кравец, как я уже сказал, ей плохо, — заговорил Дин. — И сейчас она начнет говорить всякое. Примерно через час ей нужно принимать препараты. Вот эти. — Дин вытащил из-за спины пакет с моими лекарствами, которые, я думала, что давно потеряла в дороге. Сукин сын украл их еще летом, пока я была ослеплена ложными надеждами о любви с ним до самого гроба. Достал из этого пакета темно-оранжевую баночку с антидепрессантами, которые я даже никогда не принимала. Купила когда-то, и потом успешно забыла про них, надеясь, что смог обойтись без них. — Что у нее с лицом, черт возьми? — настороженно и поморщившись, словно увидел кучу дерьма, спросил шериф, указав на меня ручкой, которой записывал все, что наговорил ему Дин. — Откуда эти шрамы? Его напарница опустила руку ниже и положила на кобуру. — Она вредит себе, как я уже говорил. Разрезала себе лицо, считая, что оно не принадлежит ей, — потчевал их гнусной ложью Дин, явно нервничая. — И не только только себе. Моя собака. Вы уже видели, что она с ней сделала. — Пристрелите этого сукиного сына! — громко потребовала я, врываясь в эту бессмысленную беседу. Из глаз брызнули слезы, как только я открыла рот. Как же мне хотелось наконец выбраться из этого кошмара. Из этого адского дома. — Он пудрит вам мозги. Вы что, совсем идиоты? — я перешла на повышенный тон, на который позволяло мне мое иссушенное горло. — Не верьте ничему, что он вам говорит! Я подалась вперед, но сразу рухнула на пол, ухватившись за кофейный столик, опрокидывая вазу с конфетами. Поднялась и двинулась к ним. Но пришлось остановилась, когда девушка-коп направила на меня дуло пистолета и немедленно велела остановиться. Я нехотя подняла руки и опустила голову. В горле образовался горький комок, становясь все больше. — Я умоляю вас, не верьте ему! Не верьте! — кричала я. Мне показалось, что я попала в день сурка. Сколько раз мне еще придется повторять одно и тоже — что я жертва, а Дин — виновный, черт возьми. — Он убил уже много человек! И вдруг я вспомнила, выкрикнув: — Там, на полу! — я указала им за спину — на кухню, где горел свет. — Там кровь. На полу. Моя. Он избил меня. Он… — тяжелый вздох, — маньяк! — Проверь-ка, — дал команду темнокожий полицейский и дернул головой. Мужчина коп с волосами цвета кофе и прической, как у ныне покойного Ханса, отправился на кухню, стуча каблуками сверкающих ботинок на шнуровке по полу. — И если что найдешь — сразу же сообщи. — Понял, — отозвался тот. Я ждала. Дин ждал тоже, глядя на меня, как голодный гепард, готовый сорваться с места и начать охоту за косулей. В его зеленых ублюдских глазах метался огонь. Он переживал. Ох, как же он переживал. Но все глупо думали, что переживает он обо мне — о благополучии своей кузины. Коп вернулся и отчитался старшему по званию: — Ничего нет, никакой крови. А даже если и была бы, чтобы установить причину, нам потребовалось бы вызывать эксперта-криминалиста. Мне вызвать его? Он говорил и оценивающе глядел на меня. И на мою футболу, на которой был огромный кровавый след. Кровь Тэлуты. Такой же кровожадной, как и ее хозяин. Но теперь одноглазая сука мертва. И я надеялась, что за ней отправится скоро и сам Дин. — Нет. Пока нет, — сказал шериф. — Нет? Как это нет? — Я негодовала. — Там явно должны остаться следы! Нужно проверить дом! Он проигнорировал мои слова и сказал: — Мистер Хардинг, у вас есть номер ее отца или кого-то из родственников? Дин помолчал, а когда остальные стражи порядка взглянули на него, он смиренно кивнул и стал диктовать им номер. Первые шесть цифр были верными, так действительно начинался номер мобильного отца. Я это понимала даже с ужасной головной болью. И следующие две — тоже. Я уже подумала, что Дин решил сдаться и дает им настоящий номер отца, но последняя цифра была неверной: в конце должна быть девятка, а не двойка. — Неверный номер! — выкрикнула я. И, спорю, была похожа на разъяренного адвоката на суде. Впервые в жизни я по-настоящему хотела бы видеть его — Карлоса, мать его, Бертолуччи. Моего создателя и создателя всех моих психических расстройств. — А какой тогда? — спросил шатен, перестав тыкать длинным пальцем по экрану телефона. И повернулся к Дину. — Мы тут не в игры играем. Мистер, продиктуйте действительный номер телефона! Или мы все сейчас же поедем в участок, куда, как я считаю, нам нужно была поехать с самого начала! — это был тонкий намек на то, что он совсем не согласен с ходом расследования шерифа. И я была полностью солидарна с этим молодым полицейским. Он мне нравился больше всех. — Труп! — выкрикнула я, подавшись вперед, вспомнив очередной факт, который заставит их засадить это чудовище на веки вечные в тюрьму. Женщина-коп снова остановила меня жестом руки. — На улице, в сарае труп! — я судорожно запустила пальцы в спутавшиеся волосы, сжав до боли. — Идите и посмотрите! Девушка в зеленой куртке! Она там лежит! — я терялась и указывала такой же трясущейся рукой на улицу. И выглядела как человек, кем меня и представил полицейским Дин — сумасшедшей. Копы переглянулись, обмениваясь мыслями одними лишь глазами. — Мы проверим, — произнесла женщина, но звучал ее голос как-то скептически. Они начинали все меньше верить мне и моим словам. — Но вы оставайтесь здесь. Я справлюсь сама. — Нет, я хочу пойти с вами! — Не стоит, мисс Бертолуччи. Мы справимся. — Нет! — твердо заявила я. — Я иду с вами! Глубоко вздохнув, темнокожий шериф с густой черной щетиной сдался и махнул рукой, давая мне разрешение идти с ней. Но в итоге было принято решение идти всем. Дин, как главный подозреваемый, конечно, шел впереди нас всех и указывал путь к сараю, где лежала мертвая девушка, которая уже давно, наверное, окаменела и почернела. Он попался. Ему конец. Миновав труп ротвейлера, который Дин все еще не убрал, я, вопреки своей безграничной любви к животным, ощутила удовольствие видя ее мертвое тело с разорванными ранами, чуть припорошенное свежим снегом, что еще сыпался с черного неба. Никого больше у Дина не осталось. Он остался один: ни матери, ни отца, ни друзей, ни теперь уже и любимой собаки. Но такие, как он, не заслуживает провести все свои дни только в одиночестве и пустотой внутри, нет! Он должен мучиться. И желать умереть. Как этого хотела я, находясь в том чертовом подвале, сходя с ума и медленно угасая. — Открывайте, — велел шериф. Он достал из кобуры пистолет и направил его на дверь, встав в позу, словно ожидая, что сейчас из сарая непременно выскочит лохматое чудовище. Дин поднял металлический ржавый засов и, взглянув на меня как на человека, которого он ненавидел больше всего на свете, потянул на себя деревянную, обветшалую дверь, с которой местами слезла темно-зеленая краска. И попятился, пропуская копов внутрь. Мой любимый коп — тот, что со светлыми волосами, — остался со мной и Дином на улице, пока двое других стали осторожно входить внутрь. Щелкнули ручные фонарики, с помощью которых они освещали себе путь. Низ живота сжался холодной, мерзкой судорогой в предвестии чего-то ужасного. Волнение пронеслось по всему моему существу. Голова стала легче, пока они там возились, гремя чем-то деревянным и направляя луч фонаря в разные углы комнату. Я хотела заглянуть туда, но никак не могла ничего рассмотреть. Дин все это время озлобленно пялился на меня, но когда взгляд кого-либо из присутствующих падал на него, его лицо вмиг становилось добрым и печальным. Ублюдок! Через пару минут из сарая вышел шериф и молодая девушка коп, отряхивая плечи от пыли. Их физиономии ничего не выдавали. Никакого ужаса и ничего, что предвещало бы о том, что сейчас Дина задержат. — Чисто. Не считая, конечно, этих пыльных коробок со старыми вещичками, — на выдохе произнесла девушка-коп, поджав губы, словно извиняясь перед Дином за то, что они доставили хозяину дома столько неудобств. Они поверили ему. — Это невозможно, — с губ сорвался истерический крик. — Дайте мне посмотреть! Дайте мне! Пустите! Я рвалась вперед, пытаясь отыскать тело голыми руками. И копы не стали меня останавливать. Даже когда у одного из них я вырвала из руки фонарик. — Простите меня, я не должен был оставлять ее у себя так долго, когда дело стало набирать оборот, — извинялся где-то там — на улице — Дин, пока я рыскала в поисках трупа. Луч фонарика скакал по стенам. Слезы лились по лицу, руки дрожали. Я втянула спертый воздух носом, пытаясь уловить запах крови или разлагающегося трупа. И я действительно смогла уловить похожий на кровь запах. Даже сообщила об этом полиции, как если бы нашла сундук с сокровищами. На что они ответили мне, что кровью пахнет от меня самой. Когда я, заливаюсь горькими слезами, покинула сарай, до моих ушей донесся голос шерифа, который уже уволил Дина в сторонку, прочищая горло: — Да, я все понимаю, но так не делается, мистер Хардинг. Вы сами поставили себя в такое положение… Что он говорит ему дальше, я уже не слышала. Наверное, что меня нужно срочно упечь в психиатрическую клинику и пичкать таблетками до конца жизни. Что я больная на всю голову и опасная для людей. Что я — товар, который не подлежит восстановлению. Женщина-коп накинула мне на плечи свою куртку. Я поблагодарила ее, но внутри себя. У меня не было желания благодарить тех, кто допустил моей смерти. Как только они сядут в машину и уедут — Дин покончит со мной. Сразу же. Без промедлений. — Мистер Драгович, мы все проверили, как вы и просили! — громко проговорил шериф. — Как нам показалось, ордер на обыск нам не нужен. Все понятно и так. Мистер Хардинг нам все показал и объяснил. Я обернулась, пытаясь понять, с кем разговаривает до невозможности ленивый и глупый шериф, допустивший ужасное преступление. Только он еще не знает об этом… А возможно, и не узнает никогда. Около гудящей на холостых полицейской машины стоял мужчина из фермы — веселый молодчик, и его жена. На ней дутая темно-синяя куртка поверх ночной рубашки и белые или бежевые — из-за темноты были плодо видно — плюшевые штаны. На ногах — овчинные сапожки. Бедная старушка вся была на нервах. Спорю, она стояла и думала, что это день — один из худших в ее жизни. — Прости, Дин. Я должен был удостовериться, что то, что ты говоришь — правда. Я вызвал полицию и отправил их к вам. Пойми меня, я должен был, — Лазарь, хозяин фермы, сложил пальцы домиком в робком жесте, глядя с сожалением на развернувшуюся перед ним сцену. — Ничего страшного, Лазарь. Вы правильно поступили, — Дин потер затылок и мельком глянул на меня. Неужели только я видела эту жестокость в его озабоченном взгляде? Эту больную суть, отражающуюся в его глазах, как луна на озерной глади. Почему другие этого не видели? Ничего не видели! Рядом с ними стоял дьявол во плоти! Он стольких обманул. Очаровал и загубил. В том числе и меня. И до сих пор никто не остановил его. Я так хотела покоя. Обычного покоя. Господи, дай мне покоя, молила я небеса, глубоко вдыхая морозный воздух, весь пропитанный запахом смерти и ужасной несправедливости. Дин дал свои контакты копам. Они что-то прошептали ему на ухо и без улыбки попрощались с ним. Вот и все. Они уходят. Ублюдок засунул руки в карманы джинсов, смотря под ноги, как овдовевший супруг, и ждал, пока они скроются в машинах и уедут. И тогда он сможет вдоволь поиздеваться надо мной — вытащить мои органы и сделать из них декоративные игрушки. Видели бы вы его лицо — вам показалось бы, что сатана и вправду существует. Поверили бы, что в нашем мире есть настоящее зло. И один из приспешников ада стоял прямо здесь, перед вами. Вдруг меня переклинило, мозг заработал с новой силой, сердце бешено забилось, как после двойной дозы адреналина. Я выпрямилась и сбросила куртку с плеч и выпалила так громко, что сама испугалась своего крика, что разнесся по всей округе, как выстрел: — Стойте! — я вздохнула — перехватили дыхание от одолевающих меня эмоций, — и крикнула еще раз, хотя копы уже и так остановились. — Вернитесь! Стойте! Стойте! Проверьте еще кое-что! Отлаырнув от себя руку девушки-копа, что легла на мое предплечье, я ринулась бежать на нетвердых ногах вперед. Дин следил за мной, сжав челюсть. Я оставила его позади. Остановилась у черного «форда» с белыми полосами и уперевшись руками о капот с синей наклейкой полицейского участка. — Что еще? Что проверить? осведомился шериф, глядя на меня из-под густых черных бровей и вещая на пояс рацию. — У нас не времени отправлять запрос на получение ордера, когда ясно и так, что он не нужен! На Фэйрвью-драйв произошло произошло двойное убийство, нам надо туда! Шериф злился. И вечно поджимал с умным видом полные губы. Считал, что его отвлекают от действительно важной работы. Открой глаза, включи голову и пойми наконец очевидное, ты, бородатый тупоголовый хрен, подумала гневно я. Напарники ждали. Рука девушки-копа уже тянулась к ручке двери со стороны пассажира. Второй, как мне казалось, самый мозговитый, уже топал ко второй машине. Он выглядел мрачным и усталым. Схватив шерифа за воротник с овчиной шерстью, как сопляка какого-то, я прошептала ему на ухо то, что могло спасти мне жизнь. То, что я говорила — было моим единственным шансом на спасение. Он выслушал меня. Не перебивал. Затем отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня и потом заглянул мне за спину — на Дина. Тот стоял в тени и переминался с ноги на ногу. Коричневая куртка в армейском стиле распахнута, как и грязная рубашка под ней, несмотря на собачий холод. Хотя я и сама была одета не теплее. Свет уличных фонарей под потолком веранды криво освещал его фигуру. При таком освещении его лицо заострилось еще сильнее. Он напоминал голодного волка из сказки про красную шапочку. — Поди-ка проверь, — чуть погодя дал команду молодому напарнику шериф, когда пересказал ему все то, что я сказала ему. Мне, конечно, никто не верил. Ведь я, как они считали, сумасшедшая. Я и сама не была уверена в том, что сообщила им. Первым в дом вошел светло-русый, краснощекий молодой полицейский. За ним — девушка-коп. Следом Дин и наконец мы с шерифом, стоять близ которого мне доставляло хоть какое-то чувство безопасности. Он олух, который не пойми как стал шерифом, но все же был полицейским. И у него была оружие, которым можно было продырявить голову Дину. Мы уже во второй раз оказались в этой гостиной. Все повторилось. Копы все разом повернулись ко мне. Их выражение лиц так и кричало: «Ну, давай уже, говори на кой черт ты снова притащила нас сюда! Я осмотрелась. И, к моей превеликой удаче, долго искать то, что зачем я привела их — не пришлось. Фотоаппарат. — Вот, — я указала пальцем на него. Черный. Потертый по краям, но видно, что недешевый. С черным длинным ремешком. Именно на него Дин записывал меня там — в подвале, заставляя верить в его больную любовь ко мне. И на нем Дин показывал мне те ужасы, что он творил с людьми. Только одно могло мне помешать на пути к спасению и возмездию: карта памяти. Если она не внутри фотоаппарата — мне конец. — Это? — спросил молодой полицейский, схватив его так беспечно, будто схватил пустую пивную бутылку. Он даже не представлял, что видел этот фотоаппарат. — Да, — простонала я, пытаясь унять рев крови, гремящей в ушах. Голова сильно разболелась. — Дайте мне. Я сама найду и покажу вам. Надеюсь найду. Служители правопорядка переглянулись. Никто не был против моей просьбы. Молодой коп пожал широкими плечами, передавая мне предмет, внутри которого хранится правда. Неоспоримые факты. И смертный приговор для Дина. Схватив потными руками довольно тяжелый фотоаппарат, я нажала на кнопку сверху. Фотоаппарат ожил. На экранчике — пол и несколько одинаковых пар черных ботинок — камера передавала картинку в режиме «онлайн». Страх наполнял все нутро, как лишний газ. По щекам покатились слезы, которые я поспешно вытерла. Тело, не сейчас. Мне не до чувств. С онемением в пальцах я полистала папки и становилась на папке «общее». Открыла, готовая увидеть множество страшных фотографий. Но там была всего три фотографии. И все три — безобидны: закат и кусок забора у дома, птица, летящая на фоне темно-голубого неба и заварочный стеклянный чайник, сквозь который проникали яркие лучи солнца. От обиды по щеке снова сорвалась слеза, щекоча кожу. Я избавилась и от нее. Я не сдавалась: вышла из этой папки и стала искать дальше. Нашла папку «личное». Нажала на круглую кнопку посередине, и выскочило множество файлов. Пока я тыкала по кнопкам, сопровождаемые тихим писком, все присутствующие ждали и бросали на меня короткие и настороженные взгляды — я замечала это краем глаза. В гостиной воцарилась полная тишина, когда я остановилась, убирая палец с кнопок. Было слышно томное дыхание и двух мужчин полицейских — они стояли ближе всех ко мне — и редкий скрип их кожаных ботинок. Время замедлилось, когда я нашла то, что искала. Губы сомкнулись от переполняющих меня эмоций. Слюна отказывалась проходить вниз по горлу, когда я сглотнула. Какое отвращение я испытала в тот момент… Как можно было делать все это, подумала я, внимательно разглядывая ужасное фото, представшее передо мной. Часы тикали, приближая момент истины. ТИК — я выдохнула и собрала в себе всю имеющуюся спелость, ТАК — повернула фотоаппарат лицевой стороной ко всем стоящим напротив меня людям. На экранчике — черноволосая девушка. Мертвая. Вместо глаз — зияющие дыры. Одна рука отсутствовала по локоть. На переднем плане — сам Дин. Судя по позе — держит камеру над головой. На лице — довольная улыбка. Можно было подумать, что это фотошоп — настолько не укладывалось в голове, как такое могло происходить в реальности. Этому не было подходящего названия. Ни зверством, ни просто жестокостью это нельзя было назвать. Я слепую нашла пальцем кнопку «назад» и фото сменилось. Теперь экран показывал крупным планом лицо другой девушки. Блондинки. У нее отсутствовал нос и был сорван скальп. Горло так глубоко перерезано, что если бы кто-то дернул ее за ноги, голова запросто оторвалась бы от туловища. Этого зрелища хватило, чтобы темнокожий шериф ловко выдернул из кобуры пистолет и направил его на Дина, с грозным призывом стоять на месте и даже не думать совершить хоть какие-то движение. Вот и все. Долгожданная победа. Дин разоблачен и пойман с поличным. Внутри что-то надорвалось от счастья и облегчения, и я во весь голос зарыдала. Ба-бах! Ба-бах! Мой плач прервал оглушительный грохот, что повторился несколько раз. Я ничего не успела понять, находясь все еще в эйфории после победы над злом. Что-то зацепило мое ухо — это единственное, что я точно знала. Не слыша ничего, кроме свиста в ушах, я увидела, как брюнетка-коп с тугим пучком на затылке резко схватилась за кобуру. Но пистолет свой не нашла. Ее тонкие брови сошлись в сильном изумлении, и с этим же выражением лица ее голова откинулась назад, когда пуля влетела меж ее ярко-голубых глаз. Она рухнула на колени. Как марионетка, которой оборвали нити. В руках у Дина пистолет — вот он, пропавший пистолет уже мертвой девушки-копа. Его руки дрожали, крепко сжимая черный блестящий металл. Шериф лежал на земле, чего я даже не заметила, пропустив от каким-то невообразимым образом этот момент. Под его головой растекалась темная, густая кровь и впитывалась в шероховатую ткань шляпы, съехавшей набок. Рука изогнута в неестественной позе — быть может упал и сломал под собственным весом Я втянула в себя воздух. Даже слышала как это происходит — очень громкий, шелестящий звук. Я слышала любой сигнал моего тела: биение сердца, соприкосновение зубов, перекатывание слюны. — Нет, — прошептала я, застыв в одном положении. Взгляд отказывался фокусироваться хоть на чем-то — все плыло, как если стоять перед костром. — Не может этого быть. Не может… Первое, что я увидела, когда глаза зацепились хоть за какое-то движение — это бледного, но поистине решительного молодого полицейского. Того, кто изначально не верил Дину наслово, желая решить этот вопрос в участке. Он направил пистолет на преступника, держа крепко обеими руками. Палец — на курке. Через секунду воздух разрезал громкий выстрел. Но стрелял не полицейский. Взгляд упал на дуло пистолета в руках Дина — внутри вспыхнул оранжевый огонь и произошел очередной выстрел. Коп издал протяжный стон, получив пулю в плечо. Но успел выстрелить в ответ. Дважды. Одна угодила Дину прямо в горло, другая — в живот. Оба почти одновременно упали. Оба схватились за те места, куда были ранены. Крови становилось все больше. На полу валялись и пока еще живые, и мертвые. Не верилось, что все это происходило на самом деле. В гостиной, где когда-то мы смеялись с Дином над нелепыми диалогами в фильмах, теперь развернулся ад: густая, как смола кровь совершенно разных людей смешивалась друг с другом на паркете — в том месте, где он немного проседал, соединяясь в небольшое, красное озеро. Дин стреляет еще раз и убивает копа. Но перед смертью тот, не желая ни в какую сдаваться, успевает пару раз надавить почти негнущимся указательным пальцем на курок. Все пули попали в Дина — прямо ему в живот. Пистолет выпадает из рук Дина, которыми он доставит столько боли, и падает на пол с металлическим, тяжелым лязгом. А после — блаженная тишина, воцарившаяся во всем доме. Под ногами лежал фотоаппарат. На маленьком экране дергались, мигая, уродливые световые шрамы: малиновые, бирюзовые. Под ними до сих пор мерцала одна из тех жутких фотографий, положившее начало этой кровавой бойне. Дин завалился набок, глядя невидящим взглядом перед собой. Ноги скрещены. Изо рта медленно стекала струйка тягучей крови, а белоснежные зубы окрасились красным. Кадык подергивался в горле. Он умирал. Умирал… Страх, неимоверная радость, дикий ужас, спокойствие, горечь — все перемешалось в одно. Вид увядающего Дина казалась мне настолько нереалистичной, чем-то за гранью, что я обязана была произнести происходящее вслух: — Ты умираешь. То, что я столько раз ему желала, о чем столько недель и месяцев мечтала — наконец случилось. И я наблюдала за этим собственными глазами. Дин ничего не отвечал. Не мог. Просто лежал на полу, захлебываясь в собственной крови каждый раз, когда пытался вдохнуть хотя бы глоточек воздуха. Из дырки в горле тоже струилась кровь. — Знаешь, почему я уехала из родного дома? — Я подошла к нему поближе, стараясь не угодить черными кожаными ботинками в кровь. — Конечно ты знаешь… Он повел глазами и посмотрел на меня из-под трепыхающихся век. Скоро его скоро остановится, подумала я, но у меня было еще несколько минут. Присела на корточки перед ним. — Я бежала от боли. Хотела попробовать себя собрать снова по кусочкам. Думала начать все с чистого листа, — я замолчала, протянула руку и скользнула пальцами по лужице крови. Вот она, жизнь, вытекающая из Дина. Прямо на кончиках моих пальцев. — А ты просто взял и разбил меня, что теперь уже и не собрать. Все кончено. Этого ты добивался, правда? Но зачем? Я горько улыбнулась, и по щеке прокатилась нежданная слеза, срываясь с подбородка и падая на раскрытую ладонь Дина. Мне было так обидно, что он так поступил со мной, когда я стольким была готова пожертвовать ради него. Да, я понимала, что обижалась на маньяка, у которого с головой беда, но все же… Было так чертовски невыносимо больно осознавать, что все сложилось именно так. Он не мог ответить мне. Конечно же нет. Только хрипел, двигая сухими губами и изредка моргая. — У тебя отлично получилось, — я сглотнула комок в горле и хохотнула, хлопнув его по-дружески по ладони. Юмор — лучшее лекарство, как говорила мама. Послушаем на сей раз ее. — Теперь я действительно не знаю, кто я такая и зачем существую. У меня так мало осталось, а ты отнял у меня даже это. Это как украсть у бездомного десятилитровую купюре, ты ведь понимаешь? Он стал отключаться, глаза медленно уходили пол веки, и я похлопала его по щеке, направляя его голову на меня. Еще слишком рано. Он должен выслушать меня. — Ты отнял у меня свободу, веру в лучшее и надежду. Изуродовал меня. Во всех смыслах. Я указала себе на лицо. Его глаза постепенно закрывались, дыхание становилось редким и тихим. Он закашлялся, издавая хриплые, булькающие звуки. Рука затряслась, и он сжал ее в кулак. Имел наглость пытаться выжить. — Почему ты не улыбаешься? — я пошарила по его карманам и нашла складной кармана нож — тот самый, которым мне угрожал Ханс за час до своей смерти, — и раскрыла его. — Тебе очень шла эта милая улыбочка, когда ты говорил мне, что мне нечего бояться, пока я с тобой. Я хотела бы увидеть ее снова. Я просунула лезвие ножа муж его пухлых, красных губ и вспорола уголки его рта, пытаясь воссоздать ту самую улыбку грустную улыбку, которой он одаривал меня, когда слушал мои истории из детства про маму, про то, как я сильно любила ее. — Вот так. У вас очень милая улыбка, мистер Хардинг, — сказала я, когда закончила. Самое странное, что я не испытала отвращения от того, что сделала. Совсем не испугалась. Рука ни разу не дрогнула. — А еще у вас очень красивые глаза. Такие зеленые, как летние луга! — с этими словами я воткнула ему в лицо нож, нанося один удар за другим. Я с новой силой возненавидела его. Хотела доставить ему боль в сто крат сильнее, чем он мне. Я так мечтала это сделать. И делала прямо сейчас. — Катись в ад!!! — Очередной удар. — Катись в ад! — Дикий крик, который должны были обязательно услышать во всей округе. — Не смей возвращаться! Не смей! Не смей! Осознав, что все закончилось, что Дин мертв, я схватилась окровавленными, объятыми судорогами руками за голову и вскочила с пола, как если бы тот за секунду нагрелся до 300 градусов. Нож швырнула через всю комнату. От отозвался треском разбитого стекла, когда влетел в старый сервант. С головной болью поплелась к дивану, стараясь не кричать снова. Уже болело горло. Но не нашла там то, что искала. В ванной тоже пусто. В руках у тогда еще живого Дина, (мне до сих пор не верилось, что он мертв и убила его именно я), был пакет с моими препаратами. Они мне и были нужны. Нашла его на полу, за диваном. Я разорвала пакет на части, вытащила все, что было и направилась в ванную, испытывая непомерную усталость. За окном продолжал сыпаться снег — светился в свете уличных прожекторов, как сахарные кристаллы. Перешагивая через мертвые тела, я ворвалась на кухню, не включая света. Дернула ручку смесителя и налила воды в первый попавшийся на глаза стакан. Схватила баночку. Руки тряслись так, что крышка отскочила и закатилась под стол. Плевать. Она мне больше не понадобится, подумала я. В этот миг в лунном голубом свете из окна я увидела силуэт человека. Это была мама. В той самой синей кофте и джинсах — одежде, которая навсегда врезалась в память с того дня, когда ее боль стала для нее просто невыносимой. Боль, которую я теперь понимала всем существом. При виде нее мое лицо исказилось сразу же болью. Я громко зарыдала, хотя думала, что плакать не смогу еще как минимум тысячи лет. — Не останавливай меня! Мама, отойди! — простонала я, сжимая в потных ладонях холодный пластик. Я боялась уронить его. Боялась, что в этой выжженной пустыне, как после бомбардировки, в которую превратилась моя душа, найдется последний камешек — и за него зацепится страх перед неизвестным. И снова заставит меня тащить на себе груз под названием «я», от которого болят кости. Где-то там, за толстым пыльным стеклом, наверное, была жизнь. Но я ослепла. Перестала ее видеть и чувствовать. Я была живым свидетельством того, как из человека можно медленно, по миллиграмму, вынуть все — надежды, даже страхи, память о чем-то приятном, как запах дождя или аромат любимого парфюма. Я превратилась в пустую оболочку, которая по привычке просто продолжала дышать. Жить для меня стало все равно, что пытаться дышать полной грудью в ледяной воде. Мама, тяжело вздохнув, медленно шагнула ко мне и положила руку мне на плечо. Впервые она коснулась меня. Впервые с тех пор, как стала наведываться ко мне после смерти. И самое странное — я ощущала ее прикосновение, точно бы она действительно была жива. Я не понимала, действительно ли мама являлась мне столько раз, и призраки существуют, или я просто не вынесла всех мук, которым меня подверг Дин, и сошла с ума. Но это было неважно. Теперь уже нет. — Прости меня, мамочка, — прошептала я сдавленным голосом. Глаза щипало от слез. — Я так устала. Когда когда-то устала ты. Помнишь? Она кивнула. Конечно, она помнила. Белые гранулы отчаяния, зажатые в ладони, казались одновременно спасением и приговором. Это было не решение. Это была чистая капитуляция. Я поднесла стакан к губам. Вода внутри — ледяная. В последний миг, прежде чем сделать роковой глоток, взгляд упал на барную стойку, за которой мы сидели когда-то: Магдалена, Феликс и я. Мы думали, что незнакомец в ковбойской шляпе нам поможет, а на самом деле подписали себе смертный приговор, решившись войти в этот дом. Мир сузился до горького вкуса во рту и тяжести в горле. С каждым глотком реальность рушилась. Ломалась навсегда. Но мама оставалась на месте. Мир гас. Внутри все сжалось от животного ужаса происходящего, когда я обессилено упала, задевая локтем заварочный чайник. На лбу выступила испарина, глаза горели огнем. Но это боялась не я. Это было что-то древнее, жившее в каждой моей клетке. Оно цеплялось за жизнь зубами. Против моей воли. В необъятной, воющей тьме, куда я провалилась, вдруг образовалось старое воспоминание. Не важное. Совсем ерундовое. Я увидела пакетик ванилина. Его мама замешивала в тесто, когда готовила мой любимый банановый торт с кукурузными хлопьями. Услышала звук шершавой бумаги под пальцами, когда она рвала розово-белый пакетик. Потом воспоминания стали залпами разрывать эту темноту, в плен которой я попала: вибрация в горле у бродячего котенка, которого я спасала от голода и обморожения, кормя теплым молоком и укутывая в махровое полотенце, запах акварели и благодарные улыбки одиноких людей в доме престарелых, когда я помогала им рисовать, пытаясь отвлечь от мыслей, как жестоко поступили с ними — многих из них ни разу не навестили родные. И самое главное — моя мама. С недавних пор я стала видеть ее, и хотела бы увидеть снова. Видеть всегда. Случилось то, чего я не ожидала — во мне зародилось желание жить. Я поняла, что жить несмотря на то, что сделал со мной Дин — было бы куда более сладкой победой, чем просто убить его. Жизнь дается единожды. Как и смерть — она тоже приходит всего раз, и придет обязательно, не сомневайтесь. Кто-то умрет завтра, а кто-то через десятки лет. Я выстояла под натиском маньяка, не стала его очередной безделушкой. И это стоило того, что жить и посмотреть, что же будет дальше. Как жаль, что я поняла это слишком поздно.