В плену уродливой тишины (18+)

Когда я открыла глаза — оказалась в белом пространстве. Везде было так светло, что пришлось мгновенно закрыть их. В горле вязкая слизь (по вкусу соленая) и какой-то предмет. В носовых пазухах засохшая кровь, которая мешала дышать. Когда открыла глаза во второй раз — надо мной стояли люди и беспристрастно смотрели на меня. Кто они такие? Сознание снова пропало. «Пульс, доза, кровь, потеряла, убийство, выжила» — слышу в разнобой слова. Живот очень болит, все внутри горит пламенем, словно каждый орган выжигали паяльником. Рот наполнился слюной. Попытавшись сомкнуть губу, я почувствовала что-то крепкое. Что было у меня во рту? Кляп? Не может быть. Я никак не могла сплюнуть это. Дин выжил? Кто все эти люди? Где я? Хочется вырвать, но не могу — мешает то, что до сих пор у меня во рту. Первая мысль — огромная змея, что заползла мне в желудок через рот и отказывается вылазить. Темнота обошла меня со всех сторон, и я снова потеряла сознание. Яркий свет над головой становился все тусклее и тусклее. Голоса людей, которые теперь явно были чем-то обеспокоены — становился тише. — Мисс Бертолуччи, — повторяли они по сто раз. До тех самых пор, пока голоса совсем не стихли. Когда я открыла в очередной раз глаза, уже лежала на мягкой высокой кровати. Нет… это была больничная койка. На мне больничный халат приятного мятного цвета, а в вену введена игла катетера, приклеенная пластырем. Ногти сломаны, а под теми, что остались целы — грязь. Горло болит, глотать трудно. Болит абсолютно все. Хочется только лежать и совсем не двигаться. Так и поступаю, пока меня снова не накрывает волной усталости, и я снова не пропадаю блаженном в небытие. «Я больше не там. Я смогла уйти» — подумала я, прежде чем увидеть во сне маму. Мы бегали с ней вдоль нашего дома в Денвере. Под проливным дождем. Было очень тепло, день близился к закату. А когда мы, задыхаясь от смеха и смеясь, вбежали в дом, я спросила ее: «А папа не будет ругаться, что мы намочили полы и так долго гуляли?» Она широко улыбнулась мне, вытерла мокрое от дождя лицо ладонями и сказала, что папы больше нет. Что папа давно с нами не живет. Только мы вдвоем. И что опасаться его больше нет нужды. А еще в том сне был жив мой старший брат, трагически погибший под колесами многотонного грузовика. Когда я проснулась, был уже вечер. Я не знала, какой сейчас день недели. Я вообще мало понимала, что происходит. Знала только то, что меня привезли в больницу. После того, как… К моему несчастью, привезли меня в ближайшую больницу Карсон-Сити. А куда же еще? Мне до ужаса не терпелось покинуть этот город. — Милая, как ты? В поле моего возникла зрения женщина средних лет со светлыми короткими волосами. Глаза — ярко-зеленые, а улыбка — приятная и очень добрая. Отныне я ненавижу зеленый цвет глаз. Она натирала полы шваброй, стараясь не слишком широко раскрывать шторку, отделяющую меня от пациента рядом. — Нормально, — прошептала я, проглотив слюну, когда копить ее во рту уже было крайне трудно. Она прошлась по горлу с такой же болью, если бы я разом проглотила горячий чай. — Мне такие ужасные вещи рассказали о тебе. О том, откуда тебя привезли и что там случилось, — шепталась она и озиралась по сторонам, чтобы никто не подслушивал. — Это просто невероятно. Бедная ты девочка. То, что ты прошла… Женщина закусила нижнюю губу. Морщины вокруг ее глаз стали глубже. Одной рукой она упиралась о швабру, а вторую разминала. Затем, чуть помедлив, она продолжила мыть полы, качая головой время от времени и цыкая. Какие-то мысли, клубящиеся у нее в голове — не давали ей покоя. — Дин мертв? — прохрипела я, словно она могла знать, кто такой Дин. И наблюдала за ее отточенными движениями. Меня это странным образом успокаивало. — Дин? — переспросила она. Выпрямилась и вытерла нос тыльной стороной ладони. Ее объемная грудь стала еще больше, когда она перестала сутулиться. Этот оттенок красного, что был нанесен на ее губы, так был ей к лицу. Прямо создан для нее. — Это кто? Тот… тот ирод? — На ее лице проскользнуло отвращение. — Тот, кто сделал это с тобой? Из коридора послышался гул и чей-то смех. — Да, — ответила, стараясь держать глаза открытыми. Мне снова захотелось спать. Писк аппаратов убаюкивал меня. Но сначала я должна была точно знать, что мне больше ничего не угрожает, хотя я лично убила его. Нужно было удостовериться, что этот ублюдок навеки закрыл свои чертовы глаза. Что его черное сердце остановилась раз и навсегда. — По словам полицейских и бригады скорой помощи, что приехала на вызов по тому адресу, где вас обнаружили — да. Он точно мертв. Множественные огнестрельные раны несовместимые с жизнью, как я знаю. Я подслушала разговор врачей, — она хитро усмехнулась, виновато вскинув коричневые тонкие брови. — Там, говорят, творился такой кошмар…Ну, ты и сама знаешь. — Она отмахнулась от этой темы, сунула швабру в ведро и вновь принялась за работу. Я закрыла отяжелевшие веки. Но снова открыла, когда вдруг перестала слышать шарканье ее резиновых тапочек и чавкающие звуки швабры. Она смотрела на меня, как на побитого щенка. — Можно задать вам нескромный вопрос? Вы можете не отвечать, если не хотите и послать к черту надоедливую санитарку, но… — Задавайте. — Ваше лицо, — секундная пауза. — Это он сделал? Господи, я уже и забыла, что теперь я урод. Монстр Франкенштейна. Дин оставил на моем лице свой личный автограф, который теперь, когда я буду смотреться в зеркало (а делать я это буду крайне редко), будет напоминать мне каждый раз о том, каким кошмаром обернулось для меня это жаркое лето, когда мы застряли на дороге. Я кивнула. Разговаривать больше не хотелось. И мне повезло: уборщица оказалась понимающей и тактичной женщиной, которая сразу же оставила меня в покое, не мучая меня вопросами об ужасном времени, на которые мне еще предстояло вскоре отвечать полицейским, когда они явятся ко мне для допроса. Ведь то, что произошло там, в небольшом доме на отшибе Карсон-сити — большой вопрос и загадка. Этот город навсегда запомнится мне, как город-чистилище: всего за одно лето меня попытались там трижды убить. Я повернулась на бок и уснула. И во сне — там, где не страшно — я провела все время, пока не наступил день выписки. Собирать вещи в дорогу мне не пришлось — у меня их попросту с собой не было. Надела то, что успела заказать онлайн через интернет: простенькую футболку, теплую кофту, джинсы и зимние недорогие ботинки. Я обещала ей перевести деньги по приезду домой и когда разберусь со всеми документами, но она отказалась, сказав, что денег у нее хоть отбавляй. Везет же некоторым. Анна оказалась здесь после покушения. Ее бывший парень, озабоченный ревностью, подкараулил ее после работы и попытался убить, узнав, что она кое кем встречается. Она выписывалась на будущей неделе. Вчера она сказал, что вчера по новостям передавали о произошедшем в Карсон-сити. Меня передернул, когда перед в голове возник образ этого дома. Я не смотрела никаких новостей. И не собиралась. Знаю все красные подробности и без этого. Мой паспорт еще только предстоит восстановить, но мне обещали, что вернут меня домой и без него. Да, мне придется вернуться в ненавистный мне Денвер. В город, где меня годами ломали. Не знаю еще, вернусь ли в отчий дом, но это я решу позже. Сначала нужно подумать, в каком отеле остановиться, чтобы передохнуть и переварить все события последних — хотелось бы сказать дней, — но месяцев. Побыть немного одной. В тишине. Раньше я до ужаса этого боялась. Теперь же — только об этом и мечтала. Как же хорошо осознавать, что я принадлежу себе одной. И больше никому. — Эй, смотри, смотри! — громко восклицает Анна, сидевшая на своей койке с бананом в руке. Ее огненно-рыжие волосы завязаны на макушке в пучок. — Снова крутят прошлый выпуск! Про то место, где ты была. Анна не отличалась особой деликатностью в общении с людьми, это правда. — Ага, — буркнула я. Я не собиралась ни на что смотреть, но не смогла удержаться от искушения взглянуть на экран хотя бы на пару секунд. Телевизор был вмонтирован в стену. Рядом с входной дверью. «Карсон-сити… Тот самый город, о котором мы только и говорили последние месяцы. Город, ставший синонимом страха, — вещала женщина в микрофон, смотря проницательно в линзу камеру. Взгляд острый, как у встревоженной пантеры, речь четко поставлена. Все жертвы — молодые женщины, от двадцати до тридцати лет. Но самое ужасающее — почерк убийцы. Каждое преступление — это акт неописуемой жестокости. Сначала жертвы подвергались секскальному насилию, а затем убийца сжигал тела. По мнению экспертов, огонь — это не просто способ замести следы. Это попытка стереть личность, уничтожить сам факт их существования.» Руки похолодели. Я сглотнула, и в горле снова запершило — до сих пор болит. Восстанавливаюсь. А ведь я так и не узнала, кто стоял за той чередой убийств, сводивших меня с ума все лето. Дин признался мне только в двух убийствах. Одно из которых — самое первое — он совершил давным-давно вместе с Хансом. Именно поэтому первые два убийства сильно отличались от остальных. Это подтверждала и темнокожая репортерша в безупречном белом костюме, продолжая вещать: «По данным следствия, после задержания подозреваемый признался в совершении всех убийств, приписываемых ему в рамках текущего дела. Первое преступление, по предварительной информации, произошло несколько лет назад. Однако, в ходе продолжающегося допроса, который до сих пор идет, задержанный сделал одно шокирующее заявление:. Не категорически отрицает причастность к самому раннему делу. Речь идет о теле молодой Эвелин Грин, обнаруженное в старом колодце в июне этого года. Тело пролежало в этом колодце очень много лет. Установить точное время смерти — не является возможным. Но точно ясно другое — жертва была задушена и подвергалась пыткам. Никаких следов ожогов, как у всех остальных жертв. Цитирую задержанного: «Я никогда не выбрасывал никого в колодец. Это не моих рук дело. Я только веселился и поджигал». Это заявление вызывает вопросы и ставит следователей в тупик. Либо задержанный идет на тактическую уловку, рассчитывая на смягчающие обстоятельства или иную квалификацию преступления, если признается не во всех деяниях, либо есть вторая, куда более мрачная дорога: у него есть сообщник, который до сих пор бродит где-то на свободе. Нет, никаких сообщников у него нет. Это был Дин и его дружок. Будьте спокойны и живите дальше. Я затаила дыхание, когда показали ту самую дорогу, по которой я бежала от собаки Дина, и где она издала свой последний скулеж. Столько всего произошло на этой грунтовой дороге, ведущей к ферме, где проживают муж и жена, не поверившие мне, когда я просила их о помощи. Йохана и Лазарь. И их мерзкий сынишка. Нельзя говорить плохо о нездоровых людях, но тут прямо не сдержаться. Он вел себя невоспитанно и ужасно. Но почему показывают эту дорогу, подумала я. «Серийным убийцей, терроризировавшим Карсон-Сити, оказался 30-летний Коннор Драгович. Мужчину задержали в районе заброшенной фабрики «Карсон Текстиль» на промышленной окраине города, где он пытался совершить свое очередное преступление. На месте были обнаружены следы его жертвы — 28-летней Саманты Эшкрофт, а также приготовленные канистры с горючим. Как заявили в полиции, задержание произошло в последний возможный момент. Драгович уже подверг женщину сексуальному насилию и задушил, но не успел осуществить финальный этап своего ритуала — поджог». Картина на экране сменилась: лицо мужчины, вырванное вспышкой камеры. Он сидел в полицейской машине и безучастным взглядом смотрел в сторону фермы. Никаких эмоций. Ни раскаяния. Ни ярости. Ничего. Только пустота. Как и мое лицо, когда я все стала понимать… В ходе следствия так же выяснилось, что родители Коннора Драговича знали о преступлениях сына. По данным источников, они сознательно утаивали эту информацию от правоохранительных органов. Свои действия мать и отец подозреваемого объяснили так: «Он наш сын. Он психически нездоров, и мы просто пытались его защитить. Любые любящие родители бы так поступили». Теперь им самим грозит уголовная ответственность за пособничество и сокрытие тяжкого преступления.» Репортерша поджала в губы в знак не солидарности со словами родителей обвиняемого. — «Теперь мы можем с уверенностью заявить: убийца наконец-то пойман», — заявил полицейский с черно-серыми, как соль с перцем усами, когда камера переключилась на него. — «И Карсон-сити снова может спать спокойно. На экране появилось фото мужчины с сальными волосами и потухшим, отстраненным взглядом. Черные густые брови грозно нависают над глазами. Веки опущены, нос тонкий. Все в нем выдавало человека неадекватного. Это был сын хозяев фермы. Коннор Драгович. «Коннор, сынок, ложись спать» — в памяти вспыхнуло недавние воспоминание: Йохана и Лазарь пытаются его отправить наверх, выглядя настороженными. И теперь я понимала, чего они боялись. И почему он так смотрел на родителей — обижено, недовольно, — когда услышал о копах. Они покрывали его. Не хотели, чтобы кто-то узнал о его деяния. Это было ужасно. Его родители, может, и не были плохими людьми, но стали, когда решили так поступить. Поверит ли мне кто-нибудь, если я скажу на допросе, что в Карсон-сити было сразу несколько маньяков? Один приехал недавно со своей женой, второй был поставщиком продуктов из фермы в городские магазины, третий — сын тех самых хозяев фермы, а четвертый — добрый, как мне казалось, холостяк, которого я полюбила всем сердцем, и который потом вырвал мне его. Посчитают ли они, что я просто все выдумала? Сердце никак не могло перестать громыхать в груди товарным поездом. Казалось, сейчас выскочит изо рта. Кожа покрылась холодными мурашками, хотя бояться мне уже было нечего. Может, тело так праздновало мою победу? Может быть… — Вот урод! — гневно произнесла Анна, привлекая мое внимание. Она выбросила пустую коробку йогурта в мусорное ведро, стоящее рядом с ее койкой. — И родители его ничем не лучше. Мерзкая семейка. Страшно подумать, сколько таких тварей водится на нашей земле. Уже не то что знакомиться страшно, а просто выйти в магазин за продуктами! — Да… ты права, — безучастно, находясь все еще в оторванном от реальности состоянии, вымолвила я. Смотрела на фото виновного в тех ужасных преступлениях и не могла отвести взгляда. А потом по щеке пронеслась непрошенная слеза. Внизу, на первом этаже, меня караулили стервятники-репортеры, которые каким-то образом узнали, в какой день меня выписывают из больнице. А может даже, они спали в своих огромных фургонах, дожидаясь, пока я выйду — искалеченная, изуродованная жертва серийного убийцы. Райли Бертолуччи. Я и не знала, что за несколько дней стала такой сенсацией. Попрощавшись с медперсоналом, направилась в сторону холла. За толстенной парадной дверью столпились люди, щелкая камерами. Они стали фотографировать меня не дожидаясь, пока я выйду на улицу. Двое охранников пытались их сдерживать, но это было бесполезно. Ненавижу камеры… С пустым сердцем я оттолкнула от себя тяжелую дверь, опустила на нос солнцезащитные очки и, зажмурившись от яркого света вспышек, вышла на улицу. Встретила она меня очень холодно — сейчас было начало декабря. Все кругом покрыто грязным снегом, который потихоньку таял. Солнце ярко, его лучи отскакивали от гладких поверхностей, пытаясь меня ослепить даже через темно-фиолетовые стеклышки очков. — Мисс Бертолуччи, сколько вам полных лет? — этот вопрос мне задали первым, как только я столкнулась с разъяренной толпой. — Дин Хардинг был вашем парнем? Как вы там оказались? Кто он вам? Вы выжили. Говорят, вы первая, кто смог выжить. Столько вопросов, и ни на один из них я не собиралась отвечать. Мне много что еще придется рассказать. Но точно не толпе зевак и журналистов, что наживаются на таких, как я — на жертвах насилия. Мягко сдвинув со своего пути мужчину с густой черной бородой и микрофоном в руке, я перешагиваю через замерзшую лужу. За мной следовали, как за храбрым полководцем. Я чувствовала себя на ярмарке. Со всех сторон меня окликали. Пару раз даже услышала оскорбления, на что я улыбнулась, впуская в себя ледяной воздух. Пусть говорят и думают все, что хотят. Я же думала лишь о том, как прекрасен свежий зимний воздух. Как прекрасно иметь власть над своей жизнью. Как прекрасно, когда больше не приходиться бояться. Это именно то, к чему я так долго стремилась. То, на что все психологи, как один, твердили: «нужно много времени, уйдет не меньше трех лет, чтобы полностью излечиться». Но я излечилась намного раньше. Отдала за это непомерно много, но все-таки я победила. Я все еще живу. И, самое главное, хочу жить. А для меня это самая главная награда. Остальное не столь важно.