Револьвер во рту

Квартира встретила Кейна тишиной, и тишина эта была хуже любого крика. Она просто констатировала факт, с которым Кейн боролся каждую гребаную ночь: он здесь один, совершенно один, и даже эхо его шагов по лакированному паркету звучит так, словно извиняется за вторжение. Он сбросил туфли у порога, не глядя, попал одной в стену, другой в вешалку, и прошел в гостиную, даже не потрудившись включить верхний свет. Уличные фонари сквозь панорамные окна рисовали на полу бледные, размытые дождем прямоугольники, и этого хватало, чтобы не споткнуться о собственное разочарование. Деньги, перетянутые аптечной резинкой пачки, полетели на журнальный столик с тем же пренебрежением, с каким выбрасывают рекламные листовки из почтового ящика. Даже не пересчитаю. Зачем? Они все равно кончатся. Он дернул ворот рубашки, и верхняя пуговица, не выдержав напора, отскочила и покатилась по полу, затерявшись где-то под диваном. Алый шелк сполз с плеч, обнажая ключицы, такие острые, что о них, наверное, можно было порезаться при неосторожном прикосновении, и Кейн, не утруждая себя дальнейшим раздеванием, рухнул лицом вниз на огромную, смятую постель. Кровать была единственным местом в этой чертовой квартире, которое еще помнило тепло его тела, и он ненавидел ее за это так же сильно, как и нуждался в ней. Пространство вокруг, огромное, двухуровневое, с панорамным видом на ночной город, было вылизано до состояния музейной стерильности: ни пылинки на черном глянце кухонного острова, ни одной вещи не на своем месте в идеально сером, безэмоциональном зале. Дизайнер, которого он нанял три года назад в порыве маниакального перфекционизма, назвал этот стиль «аскетичный минимализм», и Кейн тогда, под кокаиновым кайфом, решил, что это именно то, что нужно, пространство, свободное от хлама, свободное от воспоминаний, свободное от всего, что могло бы причинить боль. Теперь же этот минимализм душил его, давил на грудную клетку каждое ебаное утро, напоминая, что внутри у него такая же пустота, выскобленная, стерильная, без единой живой детали. Единственным местом, где хаос побеждал, был гардероб, и Кейн, проходя мимо него к кровати, бросил туда короткий, почти нежный взгляд. Там, за раздвижными матовыми дверями, творилось настоящее безумие: вешалки, гроздьями свисающие с перекладин, шелк и кашемир вперемешку с кожей и латексом, коробки с обувью, выстроенные в шаткие пизанские башни, чьи-то (чьи? он не помнил) трусы на абажуре давно сдохшей лампы, рассыпанная пудра на туалетном столике, пустые бутылки из-под шампанского, используемые как подставки для париков... Гардероб был его исповедальней, его берлогой, его единственным искренним «я», которое он прятал от гостей за матовым стеклом. Только там он позволял себе быть неряшливым, только там он разрешал вещам накапливаться, наслаиваться, создавать археологические пласты его прошлых жизней и ролей. Телефон в руке завибрировал, и экран осветил его лицо мертвенно-бледным сиянием. Инстаграм. Конечно. Место, где можно притвориться, что ты не один, листая бесконечную ленту чужой, отфильтрованной, прилизанной жизни. Вот Помни, его коллега по последнему сериалу, выкладывает сторис с какой-то гребаной йогой на Бали. Сука, она же говорила, что у нее травма спины, какая, к черту, йога?! А вот Джекс, его единственный, к херам, друг, отметил его на меме с котиком, который выглядит как Кейн после трех бессонных ночей. Смешно. Наверное. Он лайкнул, не глядя, пролистнул дальше. Реклама. Опять. Какая-то блогерша рекламирует детокс-чай с таким лицом, будто ей в задницу вставили огурец. Зачем я это смотрю? Зачем я вообще что-то смотрю? Алкоголь все еще гулял в крови мутной, теплой волной, и строчки расплывались перед глазами, буквы наползали друг на друга, складываясь в бессмысленные узоры. Он пытался сфокусироваться, но зрение предательски плыло, и единственное, что оставалось четким- это усталость, свинцовая, глухая, давящая на затылок. Надо поспать. Завтра на работу. Завтра эта чертова смена в этом чертовом павильоне, где я должен изображать счастливого семьянина в рекламе майонеза. Майонеза! Я, Кейн, лауреат «Золотой маски» за роль Гамлета, буду рекламировать ебучий майонез, потому что... потому что... — Потому что ты провалил премьеру, милый, — прошелестел в голове голос, и от его вкрадчивой, ядовитой интонации Кейн дернулся, как от пощечины. — Провалил с треском. Стоял столбом посреди сцены, как чучело на огороде, и хлопал глазами. А они все смотрели. А режиссер плакал. Буквально плакал, Кейни. Помнишь? — Заткнись, — прошептал он в подушку, перекатываясь на спину. Потолок над ним качнулся, поплыл. — Это был технический момент. У меня упало давление, в зале была духота. Я не... — Ты забыл слова, — голос стал жестче, требовательнее, и теперь звучал не изнутри, а словно бы откуда-то из угла комнаты, из тени, которую отбрасывал платяной шкаф. — Ты забыл слова монолога, который репетировал три месяца. Три, сука, месяца. Каждый день у зеркала. Ты стоял перед зеркалом и повторял, повторял, повторял, пока губы не немели. А потом вышел и пустота. Знаешь, как это называется? Профессиональная непригодность. Ты- бракованный актер. Ты- пустышка в алой обертке. Кейн резко сел на кровати, и комната совершила кульбит, заставив его вцепиться в край матраса. Сердце колотилось где-то в горле, пульс барабанил в висках. «Я не пустышка! — выкрикнул он, и голос сорвался на хриплый фальцет. — Это был один раз! Один! Я играл сотни спектаклей, я собирал аншлаги, меня носили на руках, мне аплодировали стоя, ты слышишь?!» — А теперь ты рекламируешь майонез, — голос хихикнул, и в этом хихиканье не было ни капли сочувствия, только чистое, незамутненное злорадство. — И убиваешь людей в казино, потому что тебе сделали замечание. Взрослый мальчик. Уравновешенный. Просто образец психического здоровья. Давай, расскажи мне еще про свои аншлаги. Я обожаю твои сказки. Он вскочил с кровати, пошатнувшись, и на нетвердых ногах двинулся на кухню. Нужна вода. Холодная, ледяная, такая, чтобы зубы свело. Он распахнул холодильник, и поток ледяного света ударил в лицо. Схватил бутылку, дрожащими пальцами свернул крышку и начал пить прямо из горла, захлебываясь, давясь, чувствуя, как вода течет по подбородку, по шее, по голой груди, смешиваясь с потом и остатками адреналина. Холодно. Мокро. Отрезвляюще. — Тебе не кажется, что ты немного переигрываешь? — снова вкрадчивый голос, теперь ближе, словно кто-то стоял прямо за плечом. — Трагедия, вода, крики в пустоту... Прямо сцена из плохой мелодрамы. Может, хватит ломать комедию? Посмотри на себя. Ты же жалок. Кейн с размаху швырнул бутылку в стену, и пластик лопнул, разлетаясь брызгами по серому кафелю. Вода растеклась лужей на полу, и в ее отражении, дрожащем и искаженном, он увидел свое лицо — бледное, с расширенными зрачками, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу. Это просто я сам с собой говорю. Это нормально. Все творческие люди говорят сами с собой. Это внутренний критик. Это не... это просто стресс. И усталость. И алкоголь. И... и... Он вытер лицо ладонью, размазывая влагу по щекам, и почувствовал, как к горлу подкатывает истерический смех. Или рыдания. Он уже сам не различал. — Ложись спать, Кейни, — голос в голове стал тише, почти ласковым, но от этой ласковости веяло могильным холодом. — Завтра на работу. Завтра тебе нужно быть свежим, отдохнувшим и убедительно улыбаться в камеру, глядя на ложку с этим отвратительным белым дерьмом. Ты же профессионал. Ты же не хочешь снова все испортить? Или хочешь? Может, тебе понравилось, как от тебя шарахались люди в казино? Может, тебе понравилось убивать? Кейн взвыл, тихо, сквозь стиснутые зубы, и, не раздеваясь, в одних брюках, рухнул обратно в кровать, накрывая голову подушкой и вжимаясь лицом в матрас. Пахнет пылью. Пахнет одиночеством. Завтра на работу. Завтра притворяться, что все нормально, что он не разваливается на куски, что он не слышит голосов, что он не... Подушка заглушала звуки, но не мысли. Он лежал, свернувшись в позу эмбриона, и считал удары сердца, пока они не замедлились, пока алкоголь и истощение не сжалились над ним и не утянули в черную, без сновидений, бездну. --- Кабинет Авеля располагался на сорок втором этаже стеклянной башни, принадлежащей медиахолдингу, и из его панорамных окон город в предрассветный час выглядел как огромная, дышащая электросхема: тысячи огней, пульсирующих артерий, переплетений человеческих судеб, которые он, Авель, мог перерезать или соединить одним движением пальца, одним звонком, одной подписью на документе. Он любил это время суток, три часа ночи, когда мир за окном затихал, сжимался до размеров его кабинета, и ничто не отвлекало его от работы. Коньяк в тяжелом хрустальном бокале, подаренном ему каким-то французским медиамагнатом за «неоценимый вклад в развитие свободы слова», согревал ладонь и источал тонкий, древесный аромат, смешивающийся с запахом дорогой кожи от обивки кресла. Перед ним на столе из черного, отполированного до зеркального блеска дерева лежала тонкая папка, доставленная курьером Рагаты час назад. На обложке красовалась всего одна буква- «К», выведенная каллиграфическим почерком его помощницы, и эта буква сейчас значила для него больше, чем весь контент-план телесети на следующий квартал. Авель сделал глоток коньяка, позволяя жидкости обжечь нёбо и провалиться в желудок теплой, согревающей волной, и открыл папку, предвкушая охотничий азарт, от которого слегка подрагивали пальцы. Кейн. Двадцать восемь лет. Актёр. Мать- Аврора, бывшая балерина, ныне владелица сети частных хореографических школ, персонаж в светской хронике, дама с железным характером и, судя по приложенным вырезкам из желтой прессы, с непростыми отношениями с сыном. «Кейн не комментирует слухи о разрыве с матерью», «Аврора: «Я сделала для сына все, но он выбрал путь саморазрушения»», «Семейный скандал на премьере: Кейн выгнал мать из зала». Интересно. Материнская фигура. Конфликт. Отец не указан, графа прочерк, и это отсутствие говорило громче любого имени. Дальше шли сухие, как отчет о вскрытии, факты: образование- театральное училище «Гусворкс», красный диплом, дипломный спектакль «Цирк» в главной роли, восторженные рецензии, «подающий надежды», «будущее русского театра», «феноменальный талант». Затем стремительный взлет, череда блестящих ролей, от Оскара Уайльда до Эрика из «Призрака Оперы», аншлаги, премии, интервью, обложки глянцевых журналов... Авель листал страницы, и перед ним разворачивалась картина головокружительной карьеры, построенной на чистом таланте и дикой, животной харизме, которая сквозила даже с этих бездушных фотографий. Он пожирал сцену. Он трахал сцену. Он был божеством в свете софитов. И что-то пошло не так. Раздел «Инциденты» начинался примерно полтора года назад. Первый звоночек: срыв репетиции, истерика, вопли на режиссера, разбитое зеркало в гримерке. «Переутомление», гласил официальный вердикт врачей, но Рагата, умница Рагата, приложила ксерокопию рецепта на сильнодействующий нейролептик, выписанный частным психиатром, который Кейн посетил инкогнито и больше никогда там не появлялся. Не хочет признавать проблему. Или не знает о ней. Что вероятнее, такие, как он, свято верят в собственную исключительность, которая исключает банальный слом психики. Второй звоночек: провал на премьере, тот самый, о котором судачила вся театральная Москва: Кейн, живая легенда, забыл текст посреди ключевого монолога, простоял в тишине три минуты, а затем, рассмеявшись жутким, нечеловеческим смехом, ушел за кулисы и покинул театр. С тех по - ни одной роли. Только реклама, только эпизодические появления в телешоу в качестве скандального гостя, только вот эти походы в подпольные казино. Итак, что мы имеем? Авель откинулся в кресле и прикрыл глаза, складывая разрозненные кусочки мозаики в единую картину. Талантливый, истероидный, импульсивный актер с раздутым эго и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Зависимость от адреналина, возможно от алкоголя, возможно от веществ. Нестабильная психика, возможно, расстройство шизофренического спектра, которое он отрицает и сублимирует в сценические образы, а когда сцена ушла из-под ног, в самоубийственные авантюры вроде русской рулетки. Конфликт с матерью это точка давления номер один. Провал на премьере и страх забвения, страх оказаться «пустышкой» точка давления номер два. А еще - одиночество. Из друзей только бармен Джекс, с которым они видятся в баре. Из близких никого. Он снова открыл глаза и посмотрел на фотографию Кейна, прикрепленную к досье. Красные волосы разметались по плечам, дерзкая улыбка, глаза - два бездонных колодца, в которых плещется что-то темное, опасное и голодное. Красив. Безумно, до ломоты в паху, красив. Но красота это всего лишь инструмент. Вопрос в том, как им воспользоваться. Авель не хотел его просто трахнуть, это было бы слишком просто, слишком примитивно, а Авель никогда не разменивался на простые удовольствия. Он хотел его сломать, пересобрать и заставить играть по своим правилам. Он хотел, чтобы этот красноволосый демон, который посмел показать ему средний палец и сбежать, не дослушав, приполз к нему сам. План формировался в голове быстро, как всегда, Авель славился умением просчитывать многоходовки в уме, не записывая ни строчки. Первый этап - контакт. Прямой подход не сработал. Он проигнорировал меня в переулке. Он избегает навязчивости. Ему нужен кто-то, кто не будет его давить, кто не будет требовать, кто окажется «своим» в его системе координат. Кто-то, кто уже находится рядом. Джекс. Если надавить на Джекса... Нет, грубость здесь не сработает. Кейн слишком ценит единственную безопасную привязанность и взбесится, если ей что-то будет угрожать. Значит, нужно действовать тоньше. Пусть Джекс сам приведет его ко мне. Как? Через кризис. Через возможность, от которой Кейн не сможет отказаться. Авель поднялся с кресла и подошел к окну, глядя на засыпающий город. «Я создам ему возможность. Вернее, я преподнесу ему то, чего он жаждет больше всего. Возвращение на сцену. Главную роль. Под моим патронажем.» У холдинга Авеля был собственный театр. Не самый большой, не самый престижный, но достаточно уважаемый, чтобы предложение оттуда не выглядело подачкой. «Если Рагата через подставные лица, через анонимных спонсоров и меценатов организует приглашение для Кейна на главную роль в новой, специально под него поставленной пьесе... Он не устоит. Он истосковался по сцене, как наркоман по дозе. А когда он согласится, когда окажется внутри моей системы, когда его работа, его репутация, его возвращение будут зависеть от моего расположения, вот тогда мы и начнем наш настоящий разговор.» Он усмехнулся своему отражению, и усмешка вышла холодной, волчьей. «Я тебя приручу, маленький красный демон. Я тебя перевоспитаю. Я заставлю тебя стоять на задних лапках и смотреть мне в глаза, когда я с тобой говорю. Ты будешь скулить от благодарности, потому что я дам тебе то, чего не может дать никто другой.» Он допил коньяк одним глотком, чувствуя, как приятное тепло растекается по телу, смешиваясь с холодной, просчитанной решимостью. Достал телефон и набрал сообщение Рагате: «Подготовь проект контракта. Театр «С&А». Пьеса на твой выбор, что-то нервное, декадентское, с надрывом. Главная роль - Кейну. Выходи на него не через агентов, через Джекса. Джекс должен думать, что это его идея. Исполнишь к завтрашнему вечеру.». Он отложил телефон, взял пустой бокал и повертел его в пальцах, ловя отблески городских огней в гранях хрусталя. Охота началась официально. И впервые за долгое время Авель чувствовал не скуку, не усталость, а настоящий, живой, горячий азарт. Где-то там, в своей стерильной, пустой квартире, Кейн спал, даже не подозревая, что паутина уже плетется, что механизм уже запущен, что контракт уже готов, осталось только поставить подпись.