Осколок грязной крови

Сентябрь 1942 года. Летиция Гринграсс стояла у входа в Большой зал и чувствовала, как её тошнит. Буквально. Желчь подступила к горлу, когда тысяча цветов человеческих душ ударила в её сознание, как удар током. Оранжевый — жадность. Синий — печаль. Красный — гнев. Розовый — похоть. Чёрный — ненависть. Зелёный — зависть. Серый — безразличие. Всё это смешивалось в один огромный, вонючий, пульсирующий комок, который давил на её мозг, заставляя глаза слезиться. — Мисс Гринграсс? — Голос профессора МакГонагалл прозвучал откуда-то издалека. — Вы в порядке? — Да, профессор, — соврала Летиция. — Просто волнуюсь. Она не волновалась. Она умирала. Каждый день с тех пор, как её дар проснулся в одиннадцать лет, она умирала по чуть-чуть. Цвета были повсюду. Они кричали. Они плакали. Они умоляли её обратить на них внимание. «Почему ты не смотришь на меня?» — вопил оранжевый цвет второкурсника с Когтеврана. «Помоги мне», — шептал чёрный цвет девочки с Пуффендуя, которую избивал отец. «Я хочу тебя», — пульсировал розовый цвет мальчика со Слизерина, который пялился на её грудь. Летиция хотела вырвать себе глаза. Но Шляпа выбрала для неё Слизерин. Не потому, что она была амбициозна. А потому, что она сказала Шляпе правду: «Я хочу, чтобы меня никто не трогал. Спрячьте меня туда, где меньше всего людей, которые хотят со мной дружить». Шляпа вздохнула. «Тогда Слизерин. Но ты пожалеешь». Летиция уже жалела. --- Она села в самый дальний угол слизеринского стола, вжавшись в стену так, чтобы за спиной никто не мог сидеть. Это была её тактика — если за тобой стена, никто не подойдёт сзади. Она смотрела в тарелку, не поднимая глаз. Мантия была застёгнута на все пуговицы, хотя в зале было душно. Волосы — пепельные, почти белые — падали на лицо, закрывая его, как щит. — Новенькая? Голос был приятным. Слишком приятным. Как мёд, в который подмешали мышьяк. Летиция подняла голову. И пожалела об этом. Напротив неё сидел мальчик. Красивый — нет, не красивый. Красота бывает тёплой, солнечной, приятной. Этот мальчик был прекрасен, как статуя, которая ожила и научилась улыбаться. Каштановые волосы, аккуратно зачёсанные назад. Тонкие черты лица. Карие глаза, которые смотрели на неё с выражением… чего? Летиция включила свой дар. И ничего не увидела. Ни цвета. Ни ауры. Ни эмоций. Только пустоту. Холодную, чёрную, бесконечную пустоту, в которой плавали осколки — острые, как бритвы. Она никогда раньше не видела такой пустоты. Даже у мертвецов был цвет — серый, гнилостный, но цвет. У этого мальчика не было ничего. — Я Летиция Гринграсс, — выдавила она, сжимая пальцы под столом, чтобы не дрожать. — Том Реддл, — представился он, и его улыбка стала шире. — Ты, кажется, не ешь. У тебя проблемы с аппетитом? — У меня проблемы с людьми, — ответила она резче, чем хотела. Ожидала, что он обидится. Или уйдёт. Или хотя бы нахмурится. Но Том Реддл рассмеялся. Тихо, будто про себя. — У меня тоже, — сказал он. — Поэтому мы, возможно, поладим. Он встал и ушёл, даже не попрощавшись. Летиция выдохнула. Её сердце колотилось, как бешеное. «Держись от него подальше», — сказала ей интуиция. «Ты уже влипла», — ответил дар, показывая ей отблеск чего-то тёмного на его плече. Она не знала, что этот отблеск — её собственная смерть.