Осколок грязной крови

Ночь после Рождества. Они стояли на Астрономической башне. Лёгкий снег кружился в воздухе, оседая на плечах, волосах, ресницах. Летиция смотрела на звёзды. Том смотрел на неё. — Ты боишься высоты? — спросила она. — Нет. — А чего ты боишься? Том молчал долго. Так долго, что она уже решила — он не ответит. — Я боюсь, что ты права, — наконец сказал он. — Что я пустой. Что во мне нет ничего, что могло бы удержать тебя. Летиция повернулась к нему. В свете луны его лицо казалось мраморным — прекрасным и мёртвым. Но глаза… в его глазах она снова увидела искру. Золотую. Свою. — Ты не пустой, — сказала она. — Ты просто спрятал всё так глубоко, что сам забыл, где это. — А ты можешь найти? — спросил Том. И в его голосе — впервые — не было насмешки. Только странная, уязвимая надежда. — Не знаю, — ответила Летиция. — Но я могу попробовать. Она протянула руку и коснулась его щеки. Том замер. Он не привык, чтобы его касались. Не так — нежно, без страха, без желания что-то получить взамен. — Что ты делаешь? — прошептал он. — Ищу, — ответила Летиция. — Твою душу. Она где-то здесь. Я чувствую. Она закрыла глаза. И увидела. Не цвет. Не ауру. А что-то другое — комнату, маленькую, тёмную, с железной кроватью и зарешеченным окном. На кровати сидел мальчик лет пяти. Он плакал. Но без звука — он научился плакать без звука, чтобы его не услышали. «Никто не придёт», — шептал мальчик. «Я приду», — ответила Летиция, хотя не знала, как она может говорить с ним через время и пространство. «Ты врёшь», — сказал мальчик. «Я не вру», — сказала она. Она открыла глаза. По щекам Тома текли слёзы. Он не плакал. Он не мог плакать. Но слёзы текли — горячие, солёные, настоящие. — Что ты сделала? — спросил он, отступая на шаг. — Я нашла, — ответила Летиция. — Твою душу. Она там, в приюте, в той комнате. Она ждёт, когда ты вернёшься. — Я не вернусь, — прошипел Том. — Та комната мертва. Как и моя душа. — Нет, — Летиция шагнула к нему. — Она просто спит. Но её можно разбудить. Том смотрел на неё. Пустота в его глазах исчезла. Вместо неё — золото. Её цвет. Он поцеловал её. Не нежно. Не аккуратно. А так, как целуют умирающие — в последний раз, жадно, больно, взахлёб. Летиция ответила. И в этот момент, в поцелуе на Астрономической башне, под снегом и звёздами, она поняла: она проиграла. Она любила его. Несмотря на всё. Из-за всего. И эта любовь убьёт её. --- Январь 1943 года. После поцелуя на башне Летиция три дня не выходила из своей комнаты. Она лежала на кровати, сжимая кулон, и прокручивала в голове тот момент снова и снова. Его губы. Его пальцы на её талии. Его дыхание, прерывистое и горячее. «Ты влюбилась в монстра», — сказала она себе. «Но он плакал», — возразил внутренний голос. «Монстры тоже плачут. Это не делает их людьми». На четвёртый день она вышла. Взяла себя в руки, застегнула мантию на все пуговицы, спрятала кулон под воротник и пошла на зельеварение, делая вид, что ничего не случилось. Том ждал её у дверей класса. — Ты избегала меня, — сказал он, преграждая путь. — Я болела, — соврала Летиция. — Ты не болеешь. Твои щёки розовые, дыхание ровное, пульс — 68 ударов в минуту. Ты в идеальном здоровье. — Ты считаешь мой пульс? — Я запоминаю всё, что связано с тобой. Летиция посмотрела на него. Красивое лицо, идеальная причёска, безупречная мантия. Ни следа той уязвимости, которую она видела на башне. — Ты притворяешься, — сказала она. — Той ночью ты был настоящим. А сейчас снова надел маску. — Потому что настоящий я слаб, — ответил Том тихо, чтобы никто не услышал. — А слабость — это смерть. — Нет, — возразила Летиция. — Слабость — это жизнь. Сильные не плачут. Сильные не любят. Сильные умирают внутри, пока их тела ещё ходят. Посмотри на себя, Том. Ты уже мёртв. Ты просто ещё не понял этого. Она обошла его и вошла в класс, оставив его стоять в коридоре. Но когда она села за парту, её руки дрожали. Потому что она солгала. Ему — и себе. Она не хотела, чтобы он был сильным. Она хотела, чтобы он снова заплакал. Чтобы снова открылся. И это желание пугало её больше, чем его пустота. --- В феврале Том начал показывать свой характер. Летиция заметила это не сразу. Сначала просто пропали несколько мальчиков, которые улыбались ей в коридоре. Потом исчезла её соседка по комнате, которая слишком часто спрашивала, почему Летиция носит кулон. А потом пришло известие, которое заставило кровь стынуть в жилах. Уилберт Смит, хаффлпаффец с круглыми очками, который однажды подарил ей подснежник, попал в больничное крыло. У него было сломано три ребра, выбит глаз, и он не мог вспомнить, что случилось. — Ты, — сказала Летиция Тому, врываясь в Выручай-комнату. — Это ты сделал. Том сидел в кресле, читая книгу. Даже не поднял головы. — Не имею понятия, о чём ты. — Уилберт Смит. Он в больнице. — Ах, этот. — Том перевернул страницу. — Несчастный случай. Он упал с лестницы. — Он был избит! — Лестницы бывают очень жестокими, — Том поднял голову, и Летиция увидела его глаза — чёрные, холодные, без искры. — Ты переживаешь за него? — Он был невиновен! — Никто не невиновен, Летиция. — Том закрыл книгу и встал. — Он смотрел на тебя. Он думал о тебе. Он хотел тебя. Он заслужил наказание. — Ты не имеешь права наказывать людей за мысли! — Имею. — Том подошёл к ней, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Потому что ты — моя. Я сказал. Значит, так и есть. Любой, кто смотрит на тебя дольше двух секунд, будет страдать. Запомни это, Летиция. Она вырвалась и отступила на шаг. — Ты чудовище, — прошептала она. — Да, — согласился Том. — Но я — твоё чудовище. Ты выбрала меня, когда надела кулон. — Я не выбирала! Ты заставил меня! — Я предложил. Ты согласилась. — Он улыбнулся — холодно, жестоко. — Нет пути назад, Летиция. Ты теперь моя. И ты будешь любить меня. Или будешь притворяться, что любишь. Мне всё равно. Пока ты рядом. Она выбежала из комнаты. Всю ночь она пыталась снять кулон — но цепочка не поддавалась. Металл впился в кожу, оставляя красный след. Она пыталась разрезать её ножом — лезвие сломалось. Она пыталась сжечь её в камине — огонь погас. Кулон оставался на её шее. Тёплый. Пульсирующий. Живой. Как удавка.