«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

Следующие две недели превратились для Ким Сокджина и Чон Чонгука в безумный, лихорадочный сон наяву. Они существовали в параллельной реальности, скрытой от посторонних глаз плотной завесой сеульских сумерек, глухих переулков и зашторенных окон личной квартиры Чонгука. Это было время, сотканное из мимолетных, поспешных касаний, тихих разговоров на заднем сиденье тонированного автомобиля и поцелуев, от которых кружилась голова и сладко щемило в груди. Они шифровались с виртуозностью профессиональных шпионов. Джин, всегда такой пунктуальный и собранный, ловил себя на том, что его сердце замирает каждый раз, когда на экране телефона вспыхивало короткое сообщение: «Выходи на задний двор, я за углом». Чонгук же, дерзкий и привыкший к публичности владелец ночного клуба, внезапно полюбил тихие, уединенные ресторанчики на окраинах города, где их никто не мог узнать. Влюбленность накрыла их обоих подобно сокрушительному цунами, не оставив и следа от прежней настороженности. Чонгук, еще несколько недель назад считавший себя циничным охотником, теперь ловил каждое слово Джина, бережно убирал пряди волос с его лба и смотрел на старшего с такой обезоруживающей, чистой нежностью, от которой у Ким Сокджина щемило в груди. Джин тоже сдался. Он больше не бежал от своих чувств. Он любил этого невыносимого, сильного и одновременно такого уязвимого мальчишку. Поздним вечером в один из дней они сидели в машине Чонгука, припаркованной на безлюдной смотровой площадке у реки Хан. Огни ночного Сеула дрожали на темной глади воды, отражаясь в стеклах. Чонгук лениво перебирал длинные, изящные пальцы Джина, переплетая их со своими. — Хён, мы не можем больше прятаться, — тихо, но твердо произнес Чонгук, поворачивая голову к Джину. Его пирсинг тускло поблескивал в полумраке салона. — Я чувствую себя ублюдком каждый раз, когда Намджун-хён говорит мне «спасибо» за помощь, или когда Хосок-хён хвалит меня за то, что я стал чаще бывать с семьей. Это неправильно. Я люблю тебя, Джин. И я хочу иметь право держать тебя за руку перед всеми. Джин тяжело вздохнул, опуская голову на кожаное сиденье. В его глазах отражалась глубокая, затаенная тревога. — Чонгук-а... Ты думаешь, я этого не хочу? Но ты представь, какой это будет шок для Намджуна и Хосока. Они четыре года строили свои идеальные отношения, они — основа нашей общей компании. А тут появляемся мы с нашей историей... с тем, как всё началось. К тому же, твои родители... Намджун говорил, что они были в восторге от Юны и её семьи. — С Юной я всё решил, — отрезал Чонгук, и его хватка на руке Джина стала крепче. — Да, родители надеялись на этот брак из-за бизнеса её отца, но это моя жизнь, хён. Не их. Завтра, перед самым открытием кафе, когда мы все соберемся, мы сядем с Хосоком и Намджуном. Только вчетвером. И всё им расскажем. Без недомолвок. Они любят нас, Джин. Они поймут. Джин посмотрел в честные, полные решимости глаза младшего, и на мгновение ему показалось, что мир действительно может быть простым и справедливым. Он слабо улыбнулся и подался вперед, накрывая губы Чонгука мягким, обнадеживающим поцелуем. — Хорошо, Чонгук-а. Давай сделаем это завтра. Вместе. Они верили, что их хрустальный замок выдержит любой шторм. Они еще не знали, что судьба уже занесла над ними свой безжалостный молот. День официального открытия кафе «Serendipity» начался с суматохи. Зал был безупречно чист, пах свежеобжаренным кофе и свежей выпечкой. На стенах уже красовались стильные, глубокие фотоработы Пак Чимина, которые удивительно гармонично вписались в интерьер из темного дуба. Все парни были в сборе. Намджун и Хосок вешали у входа приветственную вывеску, Чимин крутился у барной стойки, в сотый раз пытаясь заигрывать с Мин Юнги, который сегодня был на удивление молчалив и лишь хмуро проверял давление в бойлере кофемашины. Джин и Чонгук стояли чуть поодаль, у витрины с десертами. Они изредка обменивались быстрыми, полными скрытого смысла взглядами, морально готовясь к предстоящему тяжелому разговору, который должен был состояться сразу после ухода первых посетителей. Атмосфера была праздничной и легкой, пока тишину зала не разорвал резкий, пронзительный рингтон телефона Чонгука. Почти одновременно завибрировал и мобильный Хосока. Братья Чон удивленно переглянулись. Чонгук достал телефон и нахмурился, видя на экране имя матери. — Да, мам? Мы в кафе у Джин-хёна... Джин внимательно наблюдал за лицом Чонгука и с ужасом видел, как краска стремительно отливает от лица младшего. Его глаза округлились, а челюсть судорожно сжалась. На другом конце зала Хосок, слушавший своего собеседника, побледнел и едва не выронил телефон из рук. — Что?.. Когда это случилось? — голос Чонгука стал неестественно тихим, хриплым. — Мы... да, мы сейчас приедем. Выезжаем. Чонгук нажал на отбой и посмотрел на Хосока. Старший брат уже натягивал куртку, его руки заметно дрожали. — Что случилось, Хоба? Чонгук, что произошло? — Намджун испуганно подбежал к своему парню, хватая его за плечи. — Отец Кан Юны... — Хосок с трудом сглотнул, его голос сорвался. — У него был обширный инфаркт полчаса назад в офисе. Врачи не успели. Он умер, Намджун. Юна... Юна сейчас в их доме, она в полной истерике. Мама просит нас срочно приехать. Чонгук, едем! В зале воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Джин почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, а воздух в секунду превращается в жидкий азот, выжигая легкие. «Отец Юны умер...» — эхом отозвалось в его голове. Чонгук бросил на Джина один единственный взгляд — быстрый, полный отчаяния, паники и немого извинения. В этой ситуации он не мог поступить иначе. Кан Юна, девушка, с которой он прожил год, пусть и без любви, только что потеряла отца, главного человека в своей жизни. Её семья была разбита. — Джин... я... — попытался сказать Чонгук, делая шаг к нему. — Иди, Чонгук. Иди быстрее, — тихо, но твердо перебил его Джин, хотя внутри у него всё кричало от дурного предчувствия. — Твоя семья ждет тебя. Езжайте. Братья Чон пулей выскочили из кафе, оставив Намджуна, Чимина, Юнги и Джина стоять посреди залитого солнцем зала. Праздник был сорван, так и не начавшись. Джин не находил себе места следующие несколько часов. Открытие кафе прошло как в тумане: приходили люди, Юнги варил кофе, Чимин помогал на кассе, но Джин выполнял все действия на автомате. В его голове пульсировала одна единственная мысль: «Как там Чонгук? Что происходит в том доме?». Намджун уехал вслед за Хосоком чуть позже, чтобы поддержать семью своего парня в этот тяжелый час. Ближе к вечеру Джин больше не мог выносить этого удушающего неведения. Он оставил Юнги закрывать кафе и, поддавшись необъяснимому, болезненному импульсу, поехал к особняку семьи Кан. Он не собирался заходить внутрь — он просто хотел быть ближе, хотел увидеть Чонгука, убедиться, что тот справляется с этим грузом. Около ворот роскошного дома в элитном районе было припарковано множество черных представительских машин. Царила траурная атмосфера. Джин, одетый в простое темное пальто, аккуратно прошел через открытые ворота, смешиваясь с немногочисленными прибывающими родственниками и бизнес-партнерами. Двери особняка были распахнуты, и из просторной гостиной доносился приглушенный плач. Джин остановился в тени раскидистого клена в саду, откуда через огромное панорамное окно гостиной было видно всё, что происходит внутри. То, что он увидел, заставило его сердце разбиться на тысячи мелких, острых осколков. Посреди комнаты, на белом кожаном диване, сидела Кан Юна. Её лицо было опухшим от слез, тушь размазалась по бледным щекам, а хрупкое тело сотрясалось от рыданий. Она выглядела настолько беззащитной и сломленной, что у Джина внутри против воли шевельнулась искренняя, глубокая жалость к этой девушке. Но рядом с ней сидел Чон Чонгук. Юна судорожно, мертвой хваткой вцеплялась в его черную рубашку, пряча лицо на его широкой груди. Чонгук не отталкивал её. Он сидел неподвижно, обнимая её за плечи одной рукой, утыкаясь подбородком в её макушку и тихо шепча какие-то слова утешения. Его лицо было бледным, серьезным и отрешенным. Рядом стояли родители Чонгука и заплаканная мать Юны. Пожилая женщина, вытирая слезы платком, подошла к Чонгуку, положила руку на его плечо и что-то тихо сказала. По её губам Джин отчетливо прочитал: «Спасибо тебе, Чонгук-а... Спасибо, что ты рядом с нашей девочкой. Теперь вся наша надежда только на тебя». Мать Чонгука подошла следом, мягко погладив Юну по голове, а затем посмотрела на сына взглядом, полным гордости и немого требования. «Заботься о ней. Ты — её опора. Теперь вы связаны навсегда». Родители Чонгука не знали, что пара рассталась два дня назад. Для них, как и для овдовевшей матери Юны, Чонгук сейчас был единственным спасением, будущим зятем, который должен был принять на себя управление делами покойного и защитить их дочь. Джин стоял под холодным ветром, и слезы сами собой катились по его щекам, обжигая кожу. В этот момент до него с абсолютной, безжалостной ясностью дошла одна простая истина. «Я здесь лишний», — подумал Джин, и этот вывод отозвался в его сознании набатом. Вся их двухтиждневная сказка, их тайные поцелуи в неоновом свете, их планы рассказать всё Намджуну и Хосоку — всё это в одну секунду превратилось в эгоистичный, нелепый фарс. На кону стояла жизнь сломленной девушки, честь семьи Чон, долг и обязательства, которые Чонгук, как мужчина, не мог просто отшвырнуть ради своей внезапной влюбленности в брата Намджуна. Если Чонгук сейчас бросит Юну, это будет предательством планетарного масштаба, которое уничтожит репутацию его семьи и навсегда разрушит отношения Хосока и Намджуна. Джин посмотрел на Чонгука в последний раз. Младший в этот момент словно почувствовал что-то, поднял голову и посмотрел в окно. Но Джин уже развернулся. Он быстрыми, рваными шагами пошел прочь из этого двора, прочь из этой чужой скорби, чувствуя, как внутри него замерзает последняя капля надежды. Квартира Джина встретила его оглушительной тишиной и темнотой. Он не стал включать свет. Скинул пальто прямо на пол в прихожей, прошел в гостиную и сел на диван, обнимая колени руками. Голова раскалывалась, а внутри была лишь выжженная, холодная пустыня. Он принял решение. Самое тяжелое, самое уродливое решение в своей жизни, но единственно верное для спасения тех, кого он любил. Около полуночи тишину подъезда разорвал грохот. Кто-то яростно, без перерыва нажимал на звонок его двери, а затем начал бить кулаками в обшивку. — Джин! Джин, открой! Я знаю, что ты там! Открой эту чертову дверь! — раздался сорванный, задыхающийся голос Чонгука за дверью. Джин вздрогнул, но не двинулся с места. Его сердце забилось в рваном, болезненном ритме. — Уходи, Чонгук... — тихо сказал он в пустоту комнаты. — Хён, пожалуйста! Я видел тебя у дома Юны! Я знаю, что ты приходил! — Чонгук продолжал колотить в дверь так, что казалось, петли вот-вот вылетят. — Открой, нам нужно поговорить! Это всё не то, чем кажется! Я должен тебе объяснить! Джин медленно встал. Каждая мышца его тела словно была налита свинцом. Он подошел к двери, но не стал её открывать. Он просто прислонился лбом к холодному дереву с этой стороны, слушая тяжелое, прерывистое дыхание младшего с той стороны. — Нам не о чем говорить, Чонгук, — громко и неестественно холодно произнес Джин, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Возвращайся к Юне. Твое место там. — Ты с ума сошел?! — Чонгук за дверью аж задохнулся от возмущения, и его удар пришелся прямо напротив лица Джина. — Какая Юна, Джин?! Я не люблю её! Я сказал тебе, мы расстались! Да, её отец умер, это трагедия, я помогу ей как друг, как человек, но я не останусь с ней! Я люблю тебя, слышишь ты меня или нет?! Я люблю тебя, Ким Сокджин! Открой эту блядскую дверь! Слово «люблю», выкрикнутое Чонгуком с такой неистовой, отчаянной силой, ударило Джина под дых. Ему захотелось сорвать замок, упасть в эти татуированные руки и наплевать на весь мир. Но перед глазами тут же всплыло лицо плачущей Юны, лицо мамы Чонгука и счастливый Намджун, который так гордился своей новой «большой семьей». Джин зажмурился, и из его глаз снова брызнули слезы, но голос его, когда он заговорил, был твердым как гранит. Он решился на самую страшную ошибку, на самую грязную ложь, способную выжечь всё дотла. — Хватит орать на весь подъезд, Чонгук. Пора повзрослеть, — ледяным, пропитанным фальшивым презрением тоном произнес Джин. — Твои родители мечтают о вашей свадьбе. Её мать видит в тебе спасение. И они правы. Юна — идеальная партия для тебя. Статус, бизнес, одобрение семьи. Тебе будет лучше с ней. — Да мне плевать на статус! — прокричал Чонгук, и в его голосе уже отчетливо слышались слезы отчаяния. — Джин, перестань нести это дерьмо! Посмотри мне в глаза и скажи это! Открой дверь! — Я не открою, — Джин сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. — И смотреть мне тебе в глаза незачем. Ты хочешь услышать правду, Чон Чонгук? Что ж, слушай. Джин сделал глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак, и нанес свой самый сокрушительный, смертельный удар. — Я никогда не любил тебя, Чонгук. За дверью мгновенно воцарилась тишина. Было слышно лишь, как Чонгук судорожно, рвано ловит ртом воздух, словно ему только что пробили грудную клетку. — Что?.. — едва слышно, разбито прошептал младший. — Ты... ты врешь. Хён, ты врешь, я же чувствовал... — Ты чувствовал то, что хотел чувствовать, — безжалостно продолжал Джин, и каждая фраза резала его самого по живому, заставляя внутренне умирать. — Вся эта история... от начала и до конца — просто нелепая глупость. В ту первую ночь в клубе я был пьян в хлам и переспал с первым встречным, потому что мне было одиноко после Токио. А потом... потом ты так смешно и настойчиво бегал за мной, что мне стало скучно. Это было просто мимолетное влечение, Чонгук. Азарт. Запретный плод, не более. Мне льстило, что молодой, сексуальный владелец клуба сходит по мне со ума. Но играть в эти дочки-матери при живой девушке и собственном брате — это слишком низко даже для меня. Я наигрался. Мне надоело. — Хён... пожалуйста... скажи, что это ложь, — голос Чонгука превратился в глухой, жалобный хрип сломленного ребенка. — Пожалуйста, Джин... не делай этого... — Уходи, Чонгук, — Джин прижал ладонь к губам, чтобы сдержать рвущийся наружу рыдающий стон. — Возвращайся в свою реальную жизнь. Женись на Юне, радуй родителей. А обо мне забудь. Между нами ничего не было. И никогда больше не будет. С той стороны двери больше не было ударов. Не было криков. Лишь через минуту послышался тихий, шаркающий шаг. Чонгук медленно, словно глубокий старик, пошел вниз по лестнице. Он уходил, унося в своей груди вместо сердца выжженное, кровоточащее пепелище. Джин медленно сполз спиной по двери на пол. Он уткнулся лицом в колени и наконец-то дал волю разрывающим его рыданиям. Он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он спас свою семью, но собственными руками убил человека, которого любил больше жизни. Неоновый свет Сеула окончательно погас для них двоих.