«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

После той страшной ночи, когда замок Ким Сокджина окончательно превратился в груду битого стекла, прошло два дня. Город продолжал жить в своем безумном, неоновом ритме, совершенно не заботясь о том, что у кого-то внутри заживо выжгли душу. Джин и Чонгук не виделись, не созванивались и не обменивались сообщениями. Чат, который еще недавно светился от поспешных, глупых и таких нежных признаний, теперь выглядел как надгробие — холодный, безжизненный экран с последней датой. Джин ушел в работу с головой, пытаясь заглушить ноющую, тупую боль в груди. Он открывал кафе на рассвете, лично натирал до блеска и без того чистые бокалы и переставлял банки с кофейными зернами, пока пальцы не начинали дрожать от усталости. В один из таких серых, тягучих дней в «Serendipity» было непривычно тихо. Время близилось к полудню. Мин Юнги стоял у кофемашины, меланхолично наблюдая за тем, как густая, карамельного цвета струя эспрессо стекает в чашку. В зале за дальним столиком у окна сидели Ким Намджун и Чон Хосок. Намджун что-то увлеченно чертил в своем блокноте, а вот Хосок выглядел бледным и непривычно тихим. Его вечно сияющие, теплые глаза были подернуты глубокой тревогой. Джин подошел к их столику, держа в руках поднос с мягкими круассанами. Он заставил себя улыбнуться — той самой безупречной, мягкой улыбкой «идеального старшего брата», которую он оттачивал годами. — Ваш заказ, мальчики. Хоба, ты сегодня сам не свой. Что-то случилось? — Джин аккуратно расставил тарелки, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Каждое упоминание семьи Чон теперь отзывалось в его теле микроскопическим ударом тока. Хосок тяжело вздохнул, подпирая подбородок ладонью и уныло размешивая сахар в своем латте. — Я просто... я очень переживаю за Чонгука, Джин-хён. После похорон отца Юны его словно подменили. При звуке этого имени Джин едва не выронил пустой поднос, но вовремя сжал пальцы, превращаясь в каменное изваяние. Намджун отложил ручку и мягко накрыл ладонь своего парня своей. — А что с ним, Хоба? Он до сих пор помогает Юне и её маме с документами по компании? — В том-то и дело, что нет, — Хосок покачал головой, и в его голосе послышались слезы. — Он полностью переехал жить в свой клуб «Eclipse». На звонки мамы отвечает через раз, сухими короткими фразами. Мой управляющий из студии, который вчера отдыхал в клубе, сказал, что Чонгук не вылезает из кабинета сутками. Он заставил команду перерыть всю бухгалтерию за последние три года, лично контролирует поставки, разгоняет персонал за малейшие косяки... Хён, он работает как проклятый, до кровавых мальчиков в глазах. Он закрылся от всех. Даже с Юной говорит только по делу. Мама в панике, она думает, что он просто так сильно переживает из-за трагедии в её семье, ведь отец Юны очень любил Гука... Джин слушал это, и внутри у него всё переворачивалось от удушающего, черного чувства вины. Это он сделал. Это его ледяные, лживые слова загнали Чонгука в этот глухой, темный угол, заставив сжигать себя на работе, лишь бы не думать, лишь бы не чувствовать. — Чонгук сильный, Хосок-а, — Джин с трудом выдавил из себя эти слова, чувствуя, как они застревают в горле, словно осколки стекла. — Переживать такое горе чужой семьи — это большая нагрузка. Ему просто нужно время, чтобы всё осмыслить. Работа иногда помогает забыться. — Надеюсь, ты прав, хён, — тихо отозвался Хосок, утыкаясь носом в плечо Намджуна. — Но мне так страшно смотреть на него. У него взгляд стал... мертвым. Словно из него душу вынули. Юнги, который всё это время внимательно слушал разговор из-за барной стойки, бросил на Джина короткий, проницательный взгляд. Мин Юнги не был дураком. Он слишком хорошо видел, как Джин бледнеет при каждом упоминании младшего Чона, и как судорожно сжимаются его плечи. Юнги догадывался, что между этими двумя произошло что-то из ряда вон выходящее, но из уважения к другу молчал, давая Джину возможность самому разобраться со своими демонами. Если бы только Юнги знал, что его собственные демоны уже стоят на пороге. В этот же момент колокольчик над входной дверью кафе весело дзынькнул, нарушая гнетущую атмосферу. В зал, буквально влетел Пак Чимин. На нем было длинное кашемировое пальто цвета овсянки, стильные очки в тонкой оправе, а в руках он держал огромный бумажный пакет, из которого аппетитно пахло свежими ягодами и какими-то запредельно дорогими пирожными. — Всем привет! — звонко оповестил Чимин, ослепительно улыбаясь Намджуну и Хосоку, но его хитрые, лисьи глаза тут же метнулись к барной стойке, где Юнги мгновенно принял самый угрюмый и неприступный вид, на который только был способен. — Чимин-а, привет, — улыбнулся Намджун. — Ты какими судьбами? У тебя разве не съемка сегодня? — Съемку перенесли на вечер, так что у меня появилось пара свободных часов, которые я просто обязан провести в компании моего любимого... — Чимин сделал драматическую паузу, подходя к бару и опираясь на него локтями, — ...кофейного эксперта. Юнги-я, смотри, что я принес. Это черничные тарты из той закрытой кондитерской в Каннаме. Ты ведь любишь чернику? — Я люблю, когда меня оставляют в покое, Пак Чимин, — холодно ответил Юнги, даже не взглянув на пакет. Он методично протирал чистую чашку холщовой салфеткой. — Забирай свои тарты и иди к ребятам. У меня много работы. — Ну хё-ё-н, — протянул Чимин, надув свои пухлые губы так очаровательно, что любая модель из его агентства тут же сдалась бы без боя. Он снял очки, вешая их на вырез своей шелковой рубашки, и подался вперед, заглядывая Юнги прямо под козырек его черной кепки. — Ты не можешь быть таким жестоким. Я ради этих тартов отстоял в очереди тридцать минут. Мои ноги в этих дизайнерских ботинках просто отваливаются. Имейте сострадание к искусству! — Твое искусство — это ходячее наказание для моих нервных клеток, — буркнул Юнги, но салфетку из рук всё же выпустил. За последние дни Чимин стал неотъемлемой, хоть и абсолютно безумной частью его жизни. Он появлялся в кафе каждый день. Он приносил эскизы, менял расположение рамок со своими фотографиями, спорил о колористике зала, привозил Юнги редкие сорта кофейных зерен, которые заказывал через свои связи в Южной Америке. Он атаковал Мина со всей страстью и упорством, на которые был способен. Юнги злился, рычал, обещал спустить его с лестницы, но... внутри него медленно, сантиметр за сантиметром, таял тот ледяной панцирь, которым он закрывался от мира. Чимин был другим. Под этой маской избалованного, гламурного фотографа скрывался удивительно чуткий, внимательный и чертовски упрямый человек. Он замечал, когда Юнги уставал, и молча приносил ему стакан холодной воды. Он помнил, что Юнги не любит слишком сладкие десерты, поэтому черничные тарты были сделаны с минимальным количеством сахара, специально на заказ. — Ладно, — сдался Юнги, тяжело вздыхая и забирая пакет. — Но только один тарт. И ты сядешь за столик к ребятам и не будешь жужжать у меня над ухом. — Слушаюсь, мой капитан! — Чимин шутливо отдал честь, а затем, воспользовавшись тем, что Юнги потянулся за тарелкой, быстро, как молния, протянул руку и коснулся бледных пальцев старшего. Его подушечки пальцев нежно мазнули по сухой коже Юнги, оставляя после себя шлейф тепла и легкого аромата сандала. Юнги дернулся, словно от ожога, его щеки мгновенно покрылись едва заметным румянцем. Он зло зыркнул на блондина, но Чимин уже весело смеялся, направляясь к Намджуну и Хосоку. — Джин-хён, налей мне, пожалуйста, зеленого чая, — крикнул Чимин, усаживаясь на диван. — У вас тут такая драма обсуждается, а меня не позвали. Что там с Чонгуком? Джин, который всё это время стоял у кассы, чувствуя себя живым трупом, лишь слабо кивнул. Он смотрел на эту легкую, искрящуюся игру Чимина и Юнги, и внутри него разливалась горькая, удушающая зависть. Они могли позволить себе это. Чимин мог открыто проявлять интерес, Юнги мог ворчать, но принимать его внимание. У них не было за спиной четырех лет чужих идеальных отношений, обязательств перед умирающими родителями и той страшной лжи, которую Джин сам воздвиг между собой и Чонгуком. Этому вечеру не суждено было стать спокойным. Ближе к концу рабочего дня Джину позвонила его мама. Её голос был торжественным и мягким. Она сообщила, что родители Хосока хотят устроить большой семейный ужин в их загородном доме. После трагедии с отцом Юны обе семьи сплотились еще сильнее, и старшее поколение Чонов хотело собрать всех вместе: Намджуна, Хосока, Джина, их маму и, конечно же, Чонгука вместе с Юной, которая сейчас нуждалась в поддержке как никогда. Джин пытался отказаться. Он придумывал отговорки про сильную занятость в кафе, про инвентаризацию, про головную боль, но мать была непреклонна: «Сокджин-а, это важный ужин. Семья Чон принимает нас как родных. Ты обязан быть там ради Намджуна. Не расстраивай меня». И вот, спустя три часа, Джин стоял на пороге роскошного, залитого теплым светом особняка родителей Хосока. На нем был строгий темно-серый костюм, который подчеркивал его аристократичную бледность и широкие плечи. Внутри него всё кричало от желания развернуться и сбежать в глухую чащу, но он сделал глубокий вдох, расправил плечи и перешагнул порог. В гостиной уже было шумно. Родители Хосока увлеченно обсуждали предстоящие траурные мероприятия и вопросы слияния некоторых активов компаний. Намджун и Хосок сидели на диване, держась за руки и тихо переговариваясь. Джин прошел вглубь комнаты, поздоровался со старшими, принял бокал вина и повернул голову к камину. Его сердце пропустило удар, а затем забилось так тяжело и болезненно, что в ушах зашумело. В кресле у огня сидел Чон Чонгук. На нем была простая черная шелковая рубашка, расстегнутая на пару пуговиц сверху, обнажая бледную кожу шеи. Его волосы были слегка растрепаны, под глазами залегли темные тени от хронического недосыпа, а лицо казалось высеченным из мрамора — холодное, непроницаемое, лишенное каких-либо эмоций. Он выглядел невероятно повзрослевшим, строгим и... пугающе чужим. Прямо на подлокотнике его кресла сидела Кан Юна. Она была в простом черном платье, без макияжа, её глаза всё еще оставались припухшими, но она выглядела более собранной, чем два дня назад. Она практически полностью навалилась на Чонгука, её тонкие пальцы судорожно сжимали его плечо, словно он был единственным якорем, удерживающим её в этом мире. Чонгук не обнимал её, его руки спокойно лежали на коленях, но он и не отстранялся. Он позволял ей быть рядом. Позволял использовать себя как щит. В какой-то момент Чонгук поднял глаза и встретился взглядом с Джином. Старший замер, ожидая увидеть в этом взгляде прежнюю боль, ярость или хотя бы тень той безумной страсти, которая сжигала их в машине у реки Хан. Но в глазах Чонгука не было ничего. Абсолютно ничего. Это был взгляд совершенно чужого, равнодушного человека, который смотрит на незнакомца на автобусной остановке. Холодный, пустой, скользящий мимо. Джин почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Этот равнодушный взгляд ранил сильнее, чем любые крики или обвинения. Чонгук принял его ложь. Чонгук поверил, что его использовали. И теперь он выстроил между ними такую стену, которую Джину уже никогда не разрушить. Ужин прошел как в кошмаре. Старшие постоянно вовлекали Чонгука и Юну в разговоры. — Чонгук-а, — мягко сказала мама Хосока, протягивая руку через стол и накрывая ладонь Юны. — Мы с мамой Юны обсудили... Сейчас, конечно, не время для праздников, нужно выдержать траур. Но через полгода... Мы бы очень хотели, чтобы вы с Юной официально оформили свои отношения. Твой отец поможет перенять дела её папы, вы станете одной большой, сильной семьей. Что ты думаешь об этом? Юна с надеждой и затаенным дыханием посмотрела на Чонгука. Намджун и Хосок тоже взглянули на младшего, улыбаясь. Все ждали его ответа. Джин в этот момент сжал свой бокал с вином так сильно, что тонкая ножка хрусталя жалобно звякнула. Он опустил глаза в тарелку, молясь всем богам, чтобы этот вечер поскорее закончился. Чонгук молчал несколько секунд. Он медленно обвел взглядом всех присутствующих, на мгновение его пустой, ледяной взор задержался на Джине, который сидел бледный как полотно. — Как скажете, мама, — ровно, без единой эмоции в голосе ответил Чонгук. — Юне сейчас нужна поддержка, и я сделаю всё, что от меня требуется. Мы обсудим это позже, когда пройдет время. Юна тихо выдохнула и прижалась своей щекой к его плечу, а старшие удовлетворенно закивали, переводя разговор на другие темы. Джин понял, что больше не может дышать этим воздухом. После ужина, когда гости начали собираться, Джин вышел на просторную террасу заднего двора, чтобы сделать хотя бы один нормальный вдох. Прохладный ночной воздух немного отрезвил его, но боль в груди никуда не ушла. Он стоял, оперевшись руками о деревянные перила, и смотрел на темный сад. Шорох шагов за спиной заставил его обернуться. Из дома на террасу вышел Чонгук. Он был один, без Юны. В его руке была зажата сигарета, которую он тут же прикурил, выпуская густой клуб дыма в ночное небо. Он не подошел близко — остановился в паре метров, прислонившись спиной к кирпичной стене дома. — Красивый вечер, правда, Сокджин-хён? — тихо, с горькой, едва заметной ухмылкой произнес Чонгук. Его голос больше не был теплым или бархатным. Он был сухим, как осенняя листва. Джин сглотнул вязкую слюну, поворачиваясь к нему всем телом. — Чонгук... Нам не стоит разговаривать наедине. Юна может выйти. — Юна пьет чай с нашими мамами, — Чонгук сделал еще одну затяжку, и огонек сигареты на секунду осветил его резкие, красивые и абсолютно мертвые черты лица. — Ты ведь этого хотел, хён? Когда орал на меня через закрытую дверь своей квартиры. Ты ведь этого от меня требовал? Чтобы я вернулся в «реальную жизнь», радовал родителей, женился на Юне. Джин молчал. Его сердце разрывалось от жалости и любви к этому парню, но он заставил себя стоять смирно, не показывая своей слабости. Чонгук медленно подошел ближе. Теперь между ними был всего шаг. Джин видел каждую татуировку на его руке, чувствовал знакомый запах табака, но этот запах больше не грел — он душил. Чонгук посмотрел Джину прямо в глаза — глубоко, страшно, выжигая остатки их общего прошлого. — Ты ведь сказал, что я был просто мимолетным влечением. Скукой. Игрушкой, которая тебе надоела, — тихо, почти интимно прошептал Чонгук, и в его голосе на секунду прорезалась та самая дикая, первобытная боль, которую он так тщательно прятал последние два дня. — Ты хочешь, чтобы я женился на Юне? Хочешь, чтобы я окончательно исчез из твоей жизни и стал примерным зятем? Хорошо, хён. Как скажешь. Чонгук швырнул окурок на пол террасы, раздавил его носком тяжелого ботинка и, даже не дождавшись ответа Джина, развернулся и ушел обратно в дом, громко хлопнув стеклянной дверью. Джин остался стоять в темноте. Он смотрел на раздавленный окурок у своих ног и понимал, что его ложь сработала идеально. Чонгук возненавидел его. Чонгук сломался и подчинился сценарию, который Джин для него написал. Они спасли свои семьи, спасли Намджуна и Хосока, но цена этой победы была слишком высока — две абсолютно мертвые, искалеченные жизни, погребенные под тяжестью чужого, слепого счастья.