«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

Холодный сеульский дождь барабанил по лобовому стеклу машины Чон Хосока с такой яростью, словно сама природа пыталась заставить его повернуть назад. Дворники едва справлялись с потоками грязной воды, размазывая по стеклу тусклые блики уличных фонарей. Внутри у Хосока бушевал точно такой же шторм. Слова пьяного Чонгука, его рваные, отчаянные рыдания на плече и этот мёртвый, отрешённый взгляд, с которым младший брат ушёл утром из квартиры Намджуна, — всё это стояло перед глазами. Хосок резко затормозил у обочины прямо напротив вывески «Serendipity». Кафе, которое ещё несколько дней назад казалось ему символом нового, счастливого этапа в жизни их объединённой семьи, теперь вызывало внутри лишь глухую, давящую тревогу. Он заглушил мотор, накинул капюшон куртки и быстрыми шагами направился к стеклянным дверям. Колокольчик над входом звякнул, впуская в уютный, залитый мягким светом зал порцию сырого воздуха. В кафе было непривычно безлюдно для обеденного времени. За парой столиков сидели редкие посетители, уткнувшись в свои ноутбуки, а из динамиков тихо лился меланхоличный джаз. За барной стойкой стоял Мин Юнги. Он методично, с каким-то отрешённым упорством натирал хромированные детали эспрессо-машины, но стоило Хосоку сделать несколько шагов вглубь зала, как Мин резко поднял голову. Его проницательный взгляд мгновенно подметил и бледность Хосока, и его сжатые в кулаки руки, и тяжёлое, рваное дыхание. — Привет, Хосок, — тихо произнёс Юнги, откладывая полотенце в сторону. — Если ты ищешь Намджуна, то его здесь нет. — Я ищу не Намджуна, Юнги-я, — Хосок подошёл к бару, опираясь ладонями о дубовую столешницу. Его голос звучал глухо и непривычно жёстко. — Где Джин? Мне нужно поговорить с ним. Прямо сейчас. Сам на сам. Юнги тяжело вздохнул, и на его бледном лице отразилась глубокая, затаенная усталость. Он облокотился на стойку, скрестив руки на груди, и посмотрел на Хосока снизу вверх. — Джина нет в кафе, Хоба. И сегодня не будет. — Что значит «не будет»? — Хосок нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Ему казалось, что старший Ким просто пытается сбежать, спрятаться от ответственности за то, что натворил. — Он совладелец этого места. У вас только-только прошло открытие! Где он? — У него сильнейший приступ мигрени, — отрезал Юнги, и в его голосе прорезались защитные, стальные нотки. Он не собирался позволять кому-либо нападать на своего лучшего друга, даже если этот кто-то — парень Намджуна. — Он вчера едва доехал до дома. Его тошнило от боли, он не мог смотреть на свет. Я сам отправил его отлёживаться и запретил подходить к телефону. Джин последние дни жил на одних таблетках и кофе, Хосок. Его организм просто отказал. Так что если у тебя к нему какие-то претензии по поводу поставок или меню — говори мне. Я за него. Хосок замер, и его праведный гнев на секунду пошатнулся, натыкаясь на сухую, безжалостную реальность. «Значит, Намджун был прав... Он действительно увядает», — пронеслась в голове мысль. Но образ сломленного Чонгука, запершегося в клубе, был сильнее. — Это не касается кафе, Юнги, — уже тише, но всё так же твёрдо сказал Хосок. — Это личное. Очень личное. И это не может ждать. Юнги внимательно посмотрел в глаза Хосока и всё понял. Он понял, что тайное перестало быть тайным. Ночной срыв Чонгука, о котором он догадывался, наконец-то докатился до его старшего брата. — Если это то, о чём я думаю... — Юнги опустил плечи, его голос стал почти беззвучным. — То имей сострадание, Хосок. Джину сейчас не легче, чем твоему брату. Он вывернул себя наизнанку ради вас всех. В этот момент дверь подсобного помещения тихо приоткрылась, и оттуда на цыпочках вышел Пак Чимин. Чимин выглядел на удивление по-домашнему: на нём был огромный, явно с чужого плеча вязаный свитер Юнги тёмно-серого цвета, который смешно свисал с его изящных плеч, и простые джинсы. В руках он держал кружку с горячим лимонным чаем. Увидев Хосока, блондин замер, его лисьи глаза мгновенно потеряли остатки сонной неги. — Хоби?.. — тихо позвал Чимин, переводя взгляд с Хосока на Юнги. — Ты... ты чего такой взвинченный? Хосок посмотрел на друга, затем на Юнги, и пазл в его голове сложился. Чимин не ушёл после вчерашнего разговора. Он остался здесь, с Юнги, помогая ему закрывать кафе и разделяя с ним эту тяжёлую, гнетущую тишину. В любой другой ситуации Хосок бы порадовался за друга, который так долго и упорно штурмовал неприступную крепость Мин Юнги, но сейчас у него просто не было на это эмоционального ресурса. — Чимин-а, привет, — Хосок постарался смягчить тон. — Я просто... мне нужно уладить одно дело с Джин-хёном. Я поеду к нему домой. — Хосок, постой, — Чимин отставил кружку на барную стойку и подошёл ближе, мягко касаясь руки друга. — Я знаю, что ты злишься. Я вчера был у Чонгука, я видел, в каком он состоянии. Но поверь мне, Джин-хён... он сделал это не из эгоизма. Он испугался за вас с Намджуном. Он думал, что их связь разрушит всё, что вы строили четыре года. Он решил уничтожить себя, чтобы спасти ваше счастье. — Спасти наше счастье ценой жизни моего брата?! — Хосок не выдержал, его голос сорвался на глухой, яростный шёпот. — Мой брат сегодня ночью выл у меня на плече, Чимин! Он согласился на свадьбу с Юной, потому что ему теперь плевать, жив он или мёртв! Это, по-твоему, спасение?! Это гребаная казнь! Чимин отшатнулся от этой вспышки боли, его глаза наполнились слезами. Юнги мгновенно сделал шаг вперед, закрывая Чимина собой, его рука легла на талию блондина — собственнически, защищающе. Это движение было настолько естественным для Юнги, что Хосок понял: эти двое нашли друг друга посреди этого хаоса. Чимин обнял Юнги со спины, утыкаясь носом в его лопатки, и Мин тихо, едва заметно погладил его ладонь своими пальцами. — Поезжай, Хосок, — тихо, но веско сказал Юнги, протягивая через стойку связку ключей. — Это дубликат от квартиры Джина. Если он не откроет дверь — заходи сам. Но прошу тебя... не добей его. Он и так на грани. Хосок молча взял ключи, бросил последний взгляд на прижавшихся друг к другу Чимина и Юнги и быстрыми шагами вышел из кафе, растворяясь в серой пелене сеульского ливня. Дом Ким Сокджина встретил Хосока звенящей, мёртвой тишиной. Подъезд элитного жилого комплекса казался стерильным и холодным. Поднявшись на нужный этаж, Хосок остановился перед тёмной деревянной дверью — той самой, через которую Чонгук несколько дней назад умолял о любви, получая в ответ лишь ледяные удары лжи. Хосок нажал на звонок. Один раз. Второй. Третий. За дверью не было слышно ни звука. Вспомнив слова Юнги, Хосок достал ключи, вставил дубликат в замочную скважину и дважды повернул его. Замок тихо щёлкнул, и дверь поддалась. В квартире стоял густой, удушающий полумрак. Все окна были плотно зашторены тяжёлыми гардинами, не пропускавшими ни единого луча дневного света. Пахло лекарствами, мятой и застоявшимся воздухом. Было так тихо, что Хосок слышал стук собственного сердца. Он аккуратно разулся и прошёл в гостиную. На большом сером диване, свернувшись в клубок и укрывшись тёмным пледом по самую голову, лежал Ким Сокджин. Он не двигался, и Хосоку на мгновение показалось, что тот без сознания. — Джин-хён, — тихо позвал Хосок, останавливаясь у края дивана. Плед медленно зашевелился. Джин с трудом повернул голову, мучительным движением открывая глаза. Его лицо было пугающе бледным, почти прозрачным в полумраке, губы пересохли и потрескались, а вокруг глаз залегли глубокие, чёрные тени. Он выглядел настолько истощённым и разбитым, что Хосок почувствовал, как его ярость начинает медленно превращаться в жгучую, горькую жалость. — Хосок?.. — голос Джина был едва слышным, сухим и хриплым, словно он не говорил несколько дней. Он попытался приподняться на локтях, но тут же поморщился от резкой вспышки боли в висках и бессильно опустился обратно на подушку. — Как ты... зашёл? Юнги дал ключи? — Да, Юнги, — Хосок сел на низкий журнальный столик прямо напротив лица Джина. Он не стал включать свет, понимая, что для больного хёна это будет пыткой. — Нам нужно поговорить, Джин. И ты знаешь, о чём. Джин закрыл глаза, и из-под его плотно сомкнутых век медленно выкатилась одна единственная слеза, исчезая в складках подушки. — Если ты пришёл сказать, какой я ублюдок, Хоба... то не нужно. Я знаю это сам. Намджун... Намджун уже всё знает? — Знает, — ответил Хосок. — Я всё рассказал ему сегодня утром. После того, как привез Чонгука в его квартиру. Пьяного в хлам. Сломленного. Умирающего от боли, Джин. Джин судорожно вздохнул, его пальцы впились в ткань пледа с такой силой, что побелели костяшки. — Как он?.. — прошептал старший, и в этом коротком вопросе было столько накопленной, невыплаканной любви и отчаяния, что у Хосока перехватило дыхание. — А как может быть человек, которому тот, кого он любит больше жизни, заявил, что он просто «игрушка для разгона скуки»? — Хосок подался вперед, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Зачем, Джин? Зачем ты вылил на него эту грязь? Зачем ты заставил его поверить, что всё ваше время вместе было фальшивкой? Ты ведь любишь его! Намджун говорит, что ты увядаешь здесь, Юнги говорит, что ты живешь на таблетках. Зачем эта жертва?! Джин резко открыл глаза, и в их глубине, сквозь пелену боли и слез, вспыхнула та самая гордая, отчаянная сила, которая всегда отличала старшего из Кимов. — Затем, Хосок, что у него есть обязательства! — Джин приподнялся, садясь на диване, хотя каждая секунда этого движения приносила ему физические мучения. — Вы с Намджуном четыре года строили свои отношения. Вы счастливы. Твои родители... твои родители смотрят на Намджуна как на родного сына. И тут появляемся мы с Чонгуком. Ты представляешь, какой это был бы скандал? Тайный роман за спинами братьев! Измена Юне, чей отец только что умер! Если бы Чонгук бросил её сейчас, в этот траур, твоя семья была бы опозорена. Твоя мама никогда бы не простила этого Чонгуку, она бы возненавидела меня, а вместе со мной — и Намджуна! Это разрушило бы ваш союз, Хосок! Джин задыхался от слез, его грудь рвано вздымалась. — Я не мог позволить Чонгуку уничтожить свою репутацию и твое счастье с Намджуном ради нашей... нашей внезапной влюбленности. Ему двадцать пять, Хоба! Он импульсивный, горячий, он готов был сжечь мир! Кто-то должен был быть взрослым в этой ситуации. Я знал, что если я просто скажу ему «мы не можем быть вместе», он не отступит. Он бы продолжал бороться, приходить, умолять. Единственный способ заставить его уйти и вернуться к Юне — это сделать так, чтобы он меня возненавидел. Чтобы он разочаровался во мне. И я сделал это. Я взял всю грязь на себя. Хосок слушал эту исповедь, и тяжелые, соленые слезы сами собой катились по его щекам. Он протянул руку и накрыл ладонь Джина своей. — Джин-хён... какой же ты дурак, — тихо, с глубокой скорбью произнес Хосок. — Ты думал о нас с Намджуном. Думал о родителях. Но ты совершенно забыл спросить Чонгука, чего хочет он. Ты решил, что его любовь — это просто импульс. Но он любит тебя по-настоящему. Он согласился на эту свадьбу с Юной, Джин. Он сказал родителям «да». Но он мертв внутри. Ты спас наши отношения с Намджуном, но ты вырастил чудовище из моего брата. Он никогда не простит тебя, и он никогда не будет счастлив с Юной. Вы оба закопали себя заживо. Джин опустил голову на колени, и его плечи наконец-то затряслись от беззвучных, разрывающих душу рыданий. Ложь во благо оказалась самым страшным, самым медленным ядом, который отравил всех вокруг. Вечер того же дня застал Хосока в доме его собственных родителей. Большой особняк семьи Чон, обычно такой гостеприимный и светлый, сегодня казался Хосоку судейским залом. Намджун остался в своей квартире — Хосок попросил его не вмешиваться на этом этапе. Это был долг Хосока как старшего брата. Он должен был исправить ту архитектуру лжи, которую они все вместе так усердно возводили. В просторной, роскошной гостиной у камина сидели отец и мать Хосока. На столе стоял нетронутый чай. Чонгука и Юны здесь не было — младший уехал обратно в клуб, наотрез отказавшись возвращаться в родительский дом. — Хосок-а, что происходит? — мама Хосока встревоженно посмотрела на старшего сына, когда тот сел в кресло напротив. — Почему Чонгук так странно себя ведет? Он сегодня утром звонил отцу, говорил о каких-то контрактах компании Кан так, словно он робот. Никаких эмоций. И к Юне он относится... так холодно. Она плачет, а он просто подает ей платок и уходит. Они ведь собираются пожениться, мы уже начали планировать... Хосок глубоко вздохнул. Он чувствовал, как внутри него рушится последний щит, защищавший покой этой семьи. Он посмотрел в глаза матери, затем отца — людей, которые так сильно любили своих детей и так искренне желали им счастья, пусть и понимая это счастье по-своему. — Мама, папа, — Хосок сжал руки в замок, его голос был непривычно тихим и звенящим от напряжения. — Никакой свадьбы не будет. Точнее... если она и будет, это станет самым страшным преступлением, которое мы совершим против Чонгука. Родители удивленно переглянулись. Отец нахмурился, откладывая в сторону планшет с рабочими графиками. — О чём ты говоришь, Хосок? Они с Юной вместе уже год. Её отец перед смертью благословил их... — Чонгук не любит Юну, папа, — перебил его Хосок, и каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Он никогда её не любил. Это был удобный, привычный союз, который устраивал вас и семью Кан. Но Чонгук... Чонгук любит другого человека. Настолько сильно, что готов был бросить всё, отказаться от бизнеса, от клуба, от всего мира, лишь бы быть с ним. Мама Хосока испуганно прижала ладонь к груди. — Другого человека?.. Но кто она? Почему он ничего не сказал? Мы ведь не монстры, Хосок, мы бы выслушали... — Это не «она», мама, — Хосок поднял глаза, и в них отразилось всё то отчаяние, которое он перенес за эти сутки. — И этот человек — Ким Сокджин. Старший брат Намджуна. В гостиной воцарилась такая оглушительная, мертвая тишина, что было слышно, как потрескивают поленья в камине. Лицо матери вытянулось от шока, её губы задрожали, а отец медленно, тяжело поднялся со своего места, его взгляд стал грозным и давящим. — Что ты такое несешь, Хосок?.. — глухо произнес отец, и его голос предвещал настоящую бурю. — Брат Намджуна? Чонгук?.. Это... это невозможно. Они ведь едва знакомы! — Они были вместе, папа, — Хосок выдержал этот взгляд, не отводя глаз. — Тайком от всех нас. Они любили друг друга. Но Джин... Джин испугался. Он испугался, что их связь разрушит мои отношения с Намджуном, испугался осуждения, испугался за Юну, которая только что потеряла отца. И Джин соврал Чонгуку. Он растоптал его, сказал, что использовал его ради развлечения, чтобы Чонгук возненавидел его и вернулся в семью. Наш Гук-и сейчас соглашается на эту свадьбу с Юной только потому, что его сердце разбито вдребезги. Он уничтожает себя на работе, он пьет каждую ночь и плачет так, как не плакал никогда в жизни. Вы хотите такой свадьбы для своего младшего сына? Вы хотите получить живой труп, который будет ненавидеть свою жену и всю свою жизнь до конца дней? Мама Хосока не выдержала, из её глаз хлынули слезы, она закрыла лицо руками, опустившись на плечо мужа. Отец Чонгука замер, его суровое лицо дрогнуло, а кулаки сжались с такой силой, что затрещали суставы. Они наконец-то увидели ту изнанку «идеального будущего», которую они так слепо проектировали для своих детей. Тайный занавес был сорван окончательно, и пути назад больше не было ни для кого.