«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

Осенний вечер опустился на Сеул тяжёлым, иссиня-чёрным саваном. Дождь, утихший на какой-то час, припустил с новой силой, барабаня по панорамным окнам кофейни «Serendipity». Внутри уже зажгли вечернюю иллюминацию — тёплые янтарные лампы Эдисона мягко освещали опустевший зал, создавая обманчивое ощущение уюта и безопасности. Но для двух людей, оставшихся здесь после закрытия, этот уют казался хрупким бумажным домиком посреди бушующего урагана. Мин Юнги сидел на высоком барном стуле, устало опустив голову на руки. Перед ним стояла остывшая чашка чёрного кофе. За последние сутки он чувствовал себя так, словно его пропустили через огромные жернова. Отъезд взвинченного Хосока, его страшная решимость, бледное лицо Джина, которое Юнги до сих пор видел перед глазами, — всё это давило на плечи неподъёмным грузом. Пак Чимин тихо подошёл со спины. Его шаги, как всегда, были почти бесшумными, грациозными, лисьими. Он бережно опустил ладони на напряжённые, каменные плечи Юнги и начал медленно, методично разминать затекшие мышцы. Юнги не вздрогнул, не отстранился — он лишь тяжело, прерывисто вздохнул, позволяя себе эту секундную слабость, этот глоток чужого, искреннего тепла. — Ты слишком много думаешь, Юнги-я, — тихо, почти невесомо прошептал Чимин, наклоняясь к самому его уху. Из-за его движений ворот оверсайз-свитера, принадлежащего Мину, съехал в сторону, обнажая изящную ключицу. — Твои плечи как два гранитных валуна. Расслабься хоть немного. — Как тут расслабиться, Чимин-а? — Юнги перехватил одну из его ладоней, прижимая её к своей щеке, чувствуя мягкую, гладкую кожу. — Наш мир трещит по швам. Я знаю Джина больше десяти лет. Он никогда, слышишь, никогда не был в таком состоянии. Этот придурок вбил себе в голову, что должен стать мучеником, святым, который спасёт чужие браки и семейные бизнесы. А в итоге? В итоге он просто медленно убивает себя в своей пустой квартире. Чимин обошёл стул и сел на соседний, не отпуская руки Юнги. Его обычно сияющие, кокетливые глаза сейчас были полны глубокой, искренней грусти. — А Чонгук? — тихо спросил Чимин, и в его голосе послышались слёзы. — Тэхён звонил мне час назад. Он поехал в «Eclipse», чтобы привезти Гуку хотя бы нормальной еды. Знаешь, что Чонгук сделал? Он даже двери кабинета не открыл. Сказал через селектор, чтобы Тэ катился к чёрту. Он закрылся там, Юнги. Он уничтожает бухгалтерию, переписывает контракты, пьёт виски как воду и никого не впускает. Мой маленький, глупый Гук-а... Он ведь всегда был таким ранимым под этой своей горой мышц и татуировок. Джин-хён ударил его в самое больное место. Чонгук ведь поверил. Поверил, что его просто использовали как дешёвую куклу. Юнги резко повернулся к Чимину, его глаза гневно блеснули под козырьком чёрной кепки. — Джин сделал это не из жестокости, Чимин! Ты ведь сам это понимаешь. Он испугался. Когда ты видишь, что из-за твоего счастья может рухнуть жизнь твоего младшего брата, ты не думаешь о себе. Ты рубишь по живому. Да, он выбрал самый уродливый, самый страшный способ. Он солгал. Но он думал, что так Чонгуку будет легче разлюбить. Он не знал, что у Чонгука внутри не просто влюблённость, а чёртов ядерный реактор, который без Джина начнёт плавить всё вокруг. Чимин молча подался вперёд и крепко, отчаянно обнял Юнги за шею. Он уткнулся носом в его плечо, сжимая пальцами чёрную ткань толстовки. Юнги замер на секунду, а затем медленно, но с пугающей, собственнической силой обнял его в ответ, утыкаясь подбородком в мягкие блондинистые волосы. В этой тихой, опустевшей кофейне они были единственными, кто не лгал друг другу. Они нашли свой островок безопасности посреди чужого пепелища, но горький дым этого пожара всё равно проникал им в лёгкие. — Нам нужно быть сильными, Чимин-а, — хрипло произнёс Юнги, закрывая глаза. — Потому что когда эта лавина окончательно сойдёт, нам придётся собирать наших друзей по кускам. В то же самое время в кабинете директора клуба «Eclipse» царил полумрак, разбавляемый лишь синим свечением мониторов. Чон Чонгук сидел за столом, его рубашка была измята, верхние пуговицы оторваны, а на скуле виднелась небольшая ссадина — результат того, что час назад он в ярости разбил тяжелый стеклянный стакан о стену. Он просматривал отчёты, но цифры расплывались перед глазами из-за дикой головной боли и затянувшегося похмелья. Дверь кабинета резко открылась. Чонгук даже не поднял головы, готовый рявкнуть на любого вошедшего: — Я сказал, никого не... — Замолчи, Чонгук. Этот властный, глубокий голос заставил младшего Чона мгновенно осечься. Он резко поднял голову. На пороге его кабинета стояли родители. Отец — высокий, статный мужчина с проседью на висках, чьё лицо сейчас казалось высеченным из гранита, и мать — бледная, с заплаканными глазами, судорожно сжимающая в руках дорогую кожаную сумку. За их спинами виднелась виноватая фигура Хосока, который лишь коротко посмотрел на брата, безмолвно говоря: «Я должен был это сделать». — Мама? Папа? — Чонгук медленно поднялся со своего кресла. Его сонный, пьяный дурман мгновенно улетучился, уступая место защитной, ледяной броне. — Что вы здесь делаете в такое время? В клубе технический день, здесь грязно. Если у вас вопросы по документам Кан... — Хватит лгать, сын, — отец прошёл вглубь кабинета, его тяжёлые шаги эхом отдавались в тишине комнаты. Он остановился прямо перед столом Чонгука, опираясь ладонями о деревянную поверхность и глядя сыну прямо в глаза. — Хосок нам всё рассказал. Абсолютно всё. Чонгук на мгновение замер. Его взгляд метнулся к Хосоку, и в нём вспыхнула дикая, первобытная ярость. — Ты... ты обещал молчать, хён! — выкрикнул Чонгук, его голос сорвался на хрип. — Какого черта ты полез в мою жизнь?! — Потому что твоя жизнь превращается в грёбаное кладбище, Чонгук! — не выдержал Хосок, делая шаг вперёд. — Ты посмотри на себя! Ты спишь в этом подвале, ты пьёшь сутками! Ты собрался жениться на девушке, которую не любишь, просто чтобы наказать себя и Джина! — Тихо! — рявкнул отец, и оба брата мгновенно замолчали. Мужчина повернулся к Чонгуку. Его взгляд смягчился, но в нём появилась глубокая, отцовская скорбь. — Чонгук... Посмотри на меня. Когда умер Кан-старший, мы с мамой действительно подумали, что ваш союз с Юной — это спасение для всех. Мы радовались, что ты взрослеешь. Но мы никогда, слышишь меня, никогда не хотели строить твоё благополучие на твоих слезах. Хосок сказал, что ты плакал вчера ночью от боли. Это правда? Ты действительно любишь брата Намджуна? Чонгук сжал зубы так, что на щеках заиграли желваки. Он отвернулся к окну, пряча лицо от родителей. Его широкие плечи судорожно дернулись. — Это не имеет значения, папа, — глухо, мёртво ответил Чонгук. — Всё кончено. Ким Сокджин чётко дал мне понять, кто я для него. Я был просто развлечением. Ошибкой. Скукой. Он сам вышвырнул меня из своей жизни. Так что свадьба с Юной — это лучшее решение. Я помогу ей с компанией, и мы... — Чонгук-а, — мама подошла ближе, её тёплые, дрожащие ладони легли на его напряжённое предплечье. Из её глаз снова покатились слёзы. — Мальчик мой... Ты ведь совсем не умеешь врать. Ты любишь его так, что готов уничтожить себя. Отец Намджуна и Джина был хорошим человеком, их семья сделала много добра, и хорошо воспитала сыновей.. Если Ким Сокджин сказал тебе те слова... Намджун уверен, что он солгал. Он сделал это, чтобы защитить вас. Чтобы защитить Хосока и Намджуна от скандала. — Да мне плевать, почему он это сделал! — вдруг неистово закричал Чонгук, резко оборачиваясь к матери. В его глазах стояли крупные, злые слёзы. — Понимаете вы или нет?! Даже если он лгал из своего грёбаного благородства, даже если он пытался спасти мир — он не имел права так со мной поступать! Он растоптал мою гордость! Он выставил меня ничтожеством, малолеткой, об которого можно вытереть ноги и выкинуть на помойку! Я ненавидеть его хочу, мама! Я хочу забыть его имя! Если Ким Сокджин решил, что он бог и может решать за нас двоих — отлично. Я сыграю эту роль до конца. Я женюсь на Юне. Отец Чонгука внимательно посмотрел на разгорячённого, задыхающегося от обиды и боли сына. Он подошёл, положил свою тяжёлую руку ему на плечо и тихо, но веско произнёс: — Свадьбы не будет, Чонгук. Я сам поговорю с матерью Юны завтра утром. Мы найдём способ помочь их компании финансами и юристами без этого фальшивого брака. Я не позволю тебе сломать жизнь этой девочке и себе. А с Ким Сокджином... с Ким Сокджином ты будешь разбираться сам. Но как мужчина. Без этого алкогольного бреда и подвального самоистязания. Ты меня услышал? Чонгук ничего не ответил. Он лишь бессильно опустил голову, чувствуя, как последняя опора, его мнимая броня из злости и согласия на брак, рассыпается в прах под строгим, но любящим взглядом отца. На следующий день дождь наконец-то сменился бледным, холодным солнцем, которое не грело, а лишь слепило глаза, отражаясь от мокрого асфальта. Кан Юна сидела в небольвом, уединённом VIP-кабинете ресторана при отеле в Каннаме. Она была в строгом траурном костюме, волосы собраны в аккуратный пучок. Она выглядела уставшей, но в её осанке появилась та самая взрослая, строгая собранность, которую приносит с собой внезапное горе. Дверь открылась, и в кабинет вошёл Чонгук. Он выглядел намного лучше, чем вчера: свежая чёрная рубашка, аккуратно уложенные волосы, но взгляд оставался всё таким же холодным и отстранённым. Он сел напротив неё, молча кивнув. — Привет, Чонгук-а, — тихо произнесла Юна, наливая ему тёплый жасминовый чай. — Спасибо, что приехал. Твой отец сегодня утром звонил моей маме. Чонгук замер, его пальцы сжали ручку чашки. — Да? И о чём они говорили? Юна слабо, горько улыбнулась. Она внимательно посмотрела на парня, с которым провела последний год, и в её глазах не было злости. Только тихая, взрослая грусть. — Твой отец сказал, что свадьбы не будет, Чонгук. Он предложил нам полный пакет инвестиций от вашей холдинговой компании, выделил лучших адвокатов для судов с миноритариями отца, но сказал, что принуждать тебя к браку он не станет. Чонгук опустил глаза, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлое чувство вины перед этой девушкой. — Юна... Извини. Я... — Не надо, Чонгук, — Юна мягко накрыла его ладонь своими тонкими пальцами. — Не извиняйся. Знаешь... я ведь не дура. И я не плохая девушка, как тебе, может быть, казалось в последнее время. Я видела, что ты со мной не из-за любви. Весь этот год ты был рядом, потому что так было правильно, потому что наши семьи дружат. Ты был заботливым, нежным, идеальным... но твоё сердце всегда спало. А последние несколько недель... Чонгук, ты ведь горел. Ты уходил по ночам, ты возвращался с такими глазами, будто увидел бога. А после похорон моего отца ты вдруг стал призраком. Она сделала глоток чая, её голос слегка дрогнул. — Я знаю, что ты согласился на эту свадьбу только ради меня и родителей. Из жалости. Из чувства долга. Но мне не нужен муж-робот, Чонгук. Мне не нужен мужчина, который, обнимая меня ночью, будет думать о ком-то другом. Твой отец поступил благородно. Он спас мою компанию, но спас и тебя. И меня. Иди к тому, из-за кого ты так страшно сходишь с ума, Чонгук. Не мучай нас обоих. Чонгук смотрел на Юну, и внутри него впервые за долгие дни родилось чувство глубокого, искреннего уважения к этой девушке. Она оказалась намного сильнее, проницательнее и чище, чем все те условности бизнеса и статуса, которыми их окружали. — Спасибо тебе, Юна, — тихо произнёс Чонгук, и в его голосе впервые за долгое время прорезались тёплые, живые нотки. — Ты заслуживаешь того, кто будет любить тебя всем сердцем. Правда. Юна лишь слабо кивнула, отводя взгляд к окну. Она отпускала его. Но Чонгук знал: даже если он теперь свободен от обязательств перед Юной, стена между ним и Ким Сокджином никуда не делась. И эта стена была построена из самой уродливой, самой ядовитой лжи. Ближе к вечеру в кафе «Serendipity» началась предпраздничная суета — близились выходные, и персонал вовсю готовил заготовки. Мин Юнги стоял за баром, настраивая помол кофе, когда входная дверь тихо открылась. Юнги поднял голову и едва не выронил холдер из рук. В зал вошёл Ким Сокджин. На нём было длинное чёрное пальто, белый шарф, тщательно скрывающий бледную шею, и тёмные очки, несмотря на то, что солнце уже зашло. Его лицо было белым как полотно, движения оставались медленными, скованными — было очевидно, что приступ мигрени ещё не отпустил его окончательно, и каждый шаг давался ему с огромным трудом. — Джин?! Ты какого черта здесь делаешь?! — Юнги мгновенно выскочил из-за бара, хватая друга за локоть и буквально силой усаживая его на самый дальний, скрытый от чужих глаз стул у стены. — Я же сказал тебе сидеть дома! У тебя из-за шума кофемашины сейчас голова взорвётся! Джин медленно снял очки. Его глаза были тусклыми, воспалёнными, вокруг них залегли глубокие тени. Он слабо, вымученно улыбнулся, пытаясь изобразить свой привычный, заботливый тон. — Всё в порядке, Юнги-я... Я не могу бросить тебя одного в пятницу вечером. Намджун говорил, что будет большой наплыв гостей. Я просто... посижу здесь, займусь счетами. — Да плевать мне на счета! — рявкнул Юнги, но тут же понизил голос, видя, как Джин болезненно зажмурился от громкого звука. Мин вздохнул, сходил за бар и принёс другу стакан тёплой воды и чашку специального травяного чая без тенина. — Пей. И посмотри на меня. Хосок был у тебя вчера? Джин замер, его пальцы судорожно сжали тёплый стакан. Он опустил глаза, и его длинные ресницы затрепетали. — Был... — И? Он всё знает. Намджун всё знает. Родители Чонгука, насколько я понял из утреннего звонка Намджуна, тоже в курсе. Твоя великая миссия по спасению мира провалилась, Джин. Твоя ложь больше никого не защищает. Свадьбы Чонгука и Юны не будет, их родители всё отменили. Что ты собираешься делать теперь? Чонгук знает, что ты солгал. Он в ярости. Джин долго молчал. Он смотрел на то, как пар поднимается от травяного чая, и его лицо казалось маской древнегреческой трагедии — красивое, холодное и абсолютно мёртвое. Когда он заговорил, его голос был настолько тихим, что Юнги пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать слова. — Я ничего не собираюсь делать, Юнги. — Что?.. — Мин нахмурился. — Джин, ты с дуба рухнул? Парень из-за тебя чуть в окно не вышел, его семья всё поняла, тебя никто не винит... — Чонгук ненавидит меня, Юнги, — перебил его Джин, и в его голосе прорезалась такая глухая, ледяная безысходность, что Юнги стало страшно. — И он имеет на это полное право. Я наговорил ему таких вещей, которые мужчина никогда не прощает. Я растоптал его чувства. Даже если он знает, что это была ложь... это ничего не меняет. Гордость Чонгука, его раненое эго — это то, что я никогда не смогу исправить. Я сломал его доверие к миру. И каждый раз, когда он будет смотреть на меня, он будет вспоминать ту ночь у моей закрытой двери. Это не любовь, Юнги. Это будет сплошная, кровоточащая мука для нас обоих. Джин поднял глаза на друга. В их глубине не было слёз — там была пугающая, стерильная пустота. — Я много думал об этом сегодня ночью, пока не мог уснуть от боли... — Джин сделал глоток воды, его рука слегка дрожала. — Кафе работает. Ты прекрасно справляешься. Намджун счастлив с Хосоком, их отношениям больше ничего не угрожает. Моя миссия здесь закончена. Я... я подумываю о том, чтобы вернуться в Японию, Юнги. В Токио у меня остались связи, там открывается новый филиал ресторанной сети моих знакомых, они звали меня на должность арт-директора. Мне нужно уехать. Из этого города, из этого района... подальше от «Eclipse» и от этих неоновых вывесок. Так будет лучше для всех. Особенно для Чонгука. Ему нужно время, чтобы забыть меня. А в Сеуле мы рано или поздно столкнёмся. Юнги смотрел на своего лучшего друга и понимал, что Ким Сокджин снова включает свой привычный, разрушительный режим бегства. Он готов был собрать чемоданы и улететь в другую страну, лишь бы не смотреть в глаза той буре, которую он сам породил. Ломаные линии их судеб снова вели в тупик, и на этот раз у Мин Юнги не было слов, чтобы остановить этот безумный, добровольный занос в бездну.