«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

После того тяжёлого, удушающего разговора с Юнги Ким Сокджин так и не ушёл домой. Несмотря на протесты друга, на глухие раскаты боли, которые то и дело взрывались в затылке при каждом резком звуке, он упрямо остался в кафе до самого закрытия. Джин двигался медленно, словно во сне, методично пересчитывая вечернюю выручку, проверяя чеки и аккуратно протирая фарфоровые чашки. Ему жизненно необходимо было занять свои руки и голову хоть чем-то механическим, чтобы не сойти с ума от мыслей о Чонгуке, о Японии и о том пепелище, в которое превратилась его жизнь. Когда последние посетители покинули зал, а Юнги, бросив на него полный глухой тревоги взгляд, ушёл вместе с Чимином, Джин остался один. Он выключил основной свет, запер двери и долго стоял посреди тёмного зала, глядя на бледную луну, пробивающуюся сквозь остатки туч. В этот момент решение уехать в Токио казалось ему единственным спасительным кругом. Бегство — позорное, трусливое, но такое необходимое, чтобы просто выжить. Рано утром, едва первые робкие лучи рассвета окрасили крыши сеульских высоток в нежно-розовый цвет, Джин уже сидел в своей машине. На этот раз он поехал не к себе в пустую, холодную квартиру, где каждый угол напоминал о Чонгуке, а на окраину города — в тихий, зелёный район, где жила его мама. Ему до боли, до детских слёз захотелось спрятаться там, где его никто не стал бы судить, где можно было просто побыть слабым. Мать встретила его на пороге в уютном домашнем кардигане. Ей не нужно было ничего объяснять — материнское сердце всё поняло без слов. Она увидела его бледное, измученное лицо, ввалившиеся щёки и потухший взгляд. Без лишних вопросов она крепко обняла своего старшего сына, утыкаясь носом в его широкое плечо. — Сокджин-а... Мой дорогой мальчик, — тихо шептала она, гладя его по растрёпанным волосам. — Заходи скорее. Я как раз приготовила твой любимый суп с говядиной и редькой. Тебе нужно поесть и поспать. В родных стенах, где пахло сушёными травами, домашней выпечкой и детством, Джину впервые за две недели стало легче. Родные стены словно впитывали в себя ту удушающую боль, которая сковывала его грудь. Мама усадила его за стол, налила горячего, ароматного бульона и просто сидела рядом, мягко поглаживая его по руке. Джин ел медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, а спазм в висках, мучивший его столько дней, начинает постепенно отступать. Ближе к полудню к ним присоединился Намджун. Младший брат приехал тихим, притихшим, без своего обычного рабочего пыла. Он зашёл на кухню, переглянулся с мамой и, подойдя к Джину со спины, крепко обнял его за плечи, утыкаясь лбом в его затылок. — Хён... Прости меня, — тихо произнёс Намджун. — Хосок мне всё рассказал. Ты... ты ведь сделал это ради нас. Какой же ты глупый, хён. Нам не нужно было такое спасение ценой твоей жизни. Джин слабо улыбнулся, накрывая ладонь брата своей. В этой уютной родительской кухне, окружённый любовью самых близких людей, он впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Но глубоко внутри него мысль о Токио уже пустила прочные корни. Он понимал, что его присутствие в Сеуле будет лишь вечным напоминанием о боли для Чонгука. Пока Ким Сокджин искал утешения в родительском доме, на другом конце города, в небольшой уютной квартире Мин Юнги, царила совсем другая атмосфера. После закрытия кафе Юнги и Чимин приехали домой абсолютно без сил. Юнги, обычно такой закрытый и неразговорчивый, сейчас сидел на диване, завернувшись в большой шерстяной плед вместе с Чимином. На столе дымились две кружки с имбирным чаем. Чимин лежал, положив голову на колени Юнги, и лениво перебирал пальцами края его толстовки. На его лице отражалась глубокая задумчивость. Его лисьи глаза были прикованы к лицу старшего, который хмуро смотрел в окно на проезжающие внизу машины. — Юнги-я... — тихо позвал Чимин, слегка потянув его за рукав. — Ты весь день сам не свой. Что тебе сказал Сокджин-хён перед тем, как ты усадил его пить чай? Там ведь было что-то ещё, кроме разговора о Хосоке, верно? Юнги тяжело вздохнул. Он запустил пальцы в мягкие светлые волосы Чимина, нежно массируя его кожу у корней. Это движение уже стало для них привычным, интимным жестом доверия. — Джин хочет уехать, Чимин-а, — глухо произнёс Юнги, и его голос прозвучал пугающе ровно. — Он планирует вернуться в Японию. В Токио. Чимин резко приподнялся на локтях, его глаза округлились от шока, а плед соскользнул с его плеч. — Что?! В Японию? Но почему?! Ведь всё уже раскрылось! Родители Чонгука отменили свадьбу, Намджун и Хосок всё знают, его никто не винит! Зачем ему бежать? — Потому что он трус, Чимин. Благородный, гордый, но чертовски напуганный трус, — Юнги горько усмехнулся, качая головй. — Он считает, что Чонгук никогда не простит ему ту ложь. Он думает, что сломал Чонгуку доверие к людям, и теперь их встречи в Сеуле будут приносить только муку. Джин хочет полностью исчезнуть из его жизни, чтобы дать Гуку возможность забыть всё это как страшный сон. Он думает, что делает как лучше. Опять. Этот придурок снова решает за двоих, совершенно не понимая, что если он уедет, Чонгук просто окончательно возненавидит этот мир. Чимин снова опустился на грудь Юнги, крепко обнимая его за талию. Его сердце сжалось от страшной, несправедливой боли за этих двоих. — Боже... Какие же они сложные. Зачем всё так запутывать, когда можно просто сесть и поговорить? Юнги-я, нам нужно что-то сделать... Мы не можем позволить ему уехать. — Мы ничего не можем сделать, пока Чонгук сам не захочет сломать свою гордость, а Джин не перестанет строить из себя святого мученика, — Юнги крепче прижал Чимина к себе, утыкаясь носом в его макушку. — Мы можем только быть рядом. И... молиться, чтобы они не наделали новых глупостей. Тем временем Чон Хосок сидел в квартире Намджуна в полном одиночестве. Намджун уехал к маме, чтобы поддержать Джина, и в просторных комнатах царила звенящая тишина. Хосок ходил из угла в угол, не зная, куда деть себя от скуки и съедающего изнутри беспокойства. Ему постоянно казалось, что он сделал что-то не так, что его разговор с родителями мог ухудшить ситуацию. В конце концов, не выдержав этого гнетущего одиночества, Хосок схватил ключи от машины и куртку. «Поеду в клуб. Посмотрю, как там Гук-а. Если он снова пьёт, я хотя бы буду рядом», — подумал он. Когда Хосок вошёл в «Eclipse», на часах было около девяти вечера. Клуб только открывался, посетителей практически не было, персонал лениво протирал столы и настраивал аппаратуру. Хосок без стука поднялся на второй ярус и толкнул дверь кабинета Чонгука. К его огромному удивлению, картина, представшая перед его глазами, разительно отличалась от ночного кошмара. Чонгук сидел за своим столом абсолютно трезвый, собранный и гладко выбритый. На нём был стильный тёмно-серый пиджак поверх простой чёрной футболки. Перед ним стоял ноутбук, а вокруг были аккуратно разложены папки с новыми контрактами. На столе не было ни одной бутылки виски — только чашка крепкого чёрного кофе. Лицо младшего брата по-прежнему оставалось строгим и непроницаемым, но в его движениях появилась прежняя, уверенная сила. Разговор с отцом и Юной явно отрезвил его, вернув ему контроль над собственной жизнью. — О, Хоби-хён? — Чонгук поднял голову, и в его голосе не было вчерашней злости. Только лёгкая усталость. — Ты чего здесь? Намджун опять на работе задержался? — Намджун уехал к маме, — Хосок прошёл в кабинет, снимая куртку и садясь на кожаный диван. — Мне стало скучно дома, вот и решил проверить, не тонешь ли ты тут в алкоголе. Но я вижу, ты взял себя в руки. Я рад, Гук-а. Правда рад. Чонгук слабо хмыкнул, закрывая ноутбук. — Отец прав. Хватит устраивать детский сад. Свадьбу отменили, с Юной мы поговорили... нормально поговорили. Так что мне нужно работать. Раз уж я остаюсь холостяком, придётся сделать этот клуб лучшим в Сеуле. Слушай, хён... Я с утра ничего не ел. Давай закажем сюда нормальной еды? Мяса, лапши... И, если хочешь, можем выпить по бокалу пива. Чисто по-братски. Без этого вчерашнего безумия. Хосок улыбнулся, чувствуя, как с души свалился огромный камень. — Отличная идея, Гук. Давай позовём Тэхёна и Чимина? Они вчера за тебя так переживали. Спустя полчаса кабинет Чонгука наполнился весёлыми голосами, запахом жареного на углях мяса, острой лапши и свежего пива. Ким Тэхён прилетел первым, с порога затискав Чонгука в своих медвежьих объятиях и долго ворча на то, что тот заставил всех понервничать. Пак Чимин пришёл чуть позже, извинившись за опоздание — он долго не мог вырваться из студии. Атмосфера была удивительно тёплой и лёгкой. Чонгук поддерживал беседу, шутил над эксцентричными историями Тэхёна со съёмок и выглядел как обычный, нормальный парень. Друзья сознательно избегали темы Ким Сокджина, боясь разрушить этот хрупкий мир, который Чонгук так усердно пытался выстроить заново. Они сидели на полу вокруг низкого столика, чокаясь банками с пивом и уплетая острую свинину. Тэхён как раз бурно жестикулировал, рассказывая о том, как одна известная модель случайно перепутала кулисы и вышла на подиум в халате уборщицы. Все дружно рассмеялись, и даже Чонгук искренне, открыто улыбнулся — той самой своей кроличьей улыбкой, которую друзья не видели уже целую вечность. Чимин, немного расслабившись от выпитого пива и общей тёплой атмосферы, сидел, поджав под себя ноги. Он смотрел на улыбающегося Чонгука, и внутри него поднялась волна огромного облегчения, смешанная с горькой тайной, которую ему вчера доверил Юнги. Чимин весь день носил этот секрет в себе, и он буквально выжигал его изнутри. Ему так хотелось, чтобы всё наконец наладилось, чтобы этот кошмар закончился для всех. — Ой, Гук-а, — весело протянул Чимин, потянувшись за очередным куском мяса. — Я так рад, что ты улыбаешься. А то Юнги вчера весь вечер ворчал, что из-за вашей драмы в кофейне скоро весь фарфор перебьётся. Но теперь-то всё хорошо. Главное, чтобы Сокджин-хён перед отъездом в Токио успел передать Юнги все дела по бухгалтерии, а то мы с этим точно не разберёмся... В ту же секунду в кабинете воцарилась гробовая, ледяная тишина. Банка с пивом, которую Хосок держал в руке, жалобно звякнула о стол. Тэхён замер с открытым ртом, так и не закончив фразу. Хосок испуганно, с побелевшим лицом уставился на Чимина, безмолвно крича: «Что ты натворил?!» Чимин мгновенно осознал, что только что сболтнул лишнее. Его глаза расширились от ужаса, он судорожно прикрыл рот ладонью, бледнея на глазах. — Ой... Я... Чонгук, я не это имел в виду... Я просто... Чонгук медленно, очень медленно опустил свою банку с пивом на столик. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, словно её там никогда и не было. Черты его лица заострились, превращаясь в каменную, пугающую маску. Взгляд пьяных, весёлых глаз в одну секунду стал ледяным, острым и пугающе трезвым. Он повернул голову к Чимину, и от этого взгляда блондину захотелось сжаться в комок. — Что ты сейчас сказал, Чимин? — голос Чонгука был тихим, ровным, но в этой тишине звенела настоящая, смертоносная опасность. Каждое слово падало как тяжёлый капкан. — Повтори. Куда Сокджин-хён собирается уезжать? Чимин судорожно сглотнул, пятясь назад и ища поддержки у Тэхёна. — Чонгук... Пожалуйста, забудь... Юнги просил никому не говорить... Это просто мысли... — Чимин! — Чонгук не выдержал, резко ударив ладонью по столу так, что тарелки подпрыгнули. Его широкие плечи напряглись, а в глазах вспыхнуло то самое дикое, безумное пламя ярости и уязвлённой гордости, которое он так усердно пытался потушить весь день. — Я спросил тебя: куда уезжает Ким Сокджин?! — В Японию, Чонгук... — едва слышно прошептал Чимин, из его глаз покатились слёзы от испуга. — Юнги сказал, что Джин-хён планирует навсегда вернуться в Токио. Он хочет уехать на следующей неделе. Чтобы... чтобы не мешать тебе жить. Чонгук замер. На секунду показалось, что он перестал дышать. Ночной кошмар, обида, гордость и эта страшная, удушающая правда о том, что Ким Сокджин снова бежит, снова решает всё за него и собирается навсегда исчезнуть из его жизни, — всё это слилось в один мощный, разрушительный взрыв внутри его груди. Линии их судеб окончательно завязались в мёртвый узел, и теперь Чонгук точно знал, что он этого так не оставит.