«Предел прочности» (или «Территория абсолютного притяжения»)

В кабинете Чонгука, казалось, выкачали весь воздух. Звенящая, давящая тишина после крика младшего Чона стояла такая плотная, что было слышно, как за панорамным стеклом приглушённо ухают басы начинающейся клубной ночи. Чонгук тяжело дышал, его кулаки были сжаты с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а на зататуированном правом предплечье отчётливо проступили вены. В его голове набатом стучало одно-единственное слово: «Токио». Этот гордый, невыносимый Ким Сокджин снова всё решил за них двоих. Снова собрал свои безупречные вещи, упаковал свои фальшивые ледяные слова в чемоданы и вознамерился сбежать на другой конец океана, оставляя Чонгука здесь — задыхаться в собственном гневе и пепле разрушенных надежд. Чонгук резко отодвинул ногой стул, намереваясь схватить со стола ключи от машины. Его движения были рваными, опасными. Он был готов сорваться прямо сейчас — ворваться в кофейню, разбить эту чёртову дверь его квартиры, найти его где угодно, лишь бы схватить за плечи и заставить посмотреть в глаза. — Чонгук, стой! Прекрати! — Ким Тэхён среагировал мгновенно. Он вскочил на ноги и буквально перекрыл собой выход из кабинета, упираясь ладонями в широкую грудь друга. — Куда ты собрался в таком состоянии? Ты же пьян! Ты разобьёшься на первом же перекрёстке! — Отойди, Тэ, — глухо, с трудом сдерживая рычание, процедил Чонгук. Его взгляд, устремлённый на друга, был абсолютно диким. — Отойди, пока я тебя не снёс. Он уезжает. Ты слышал, что сказал Чимин? Этот ублюдок снова бежит. Он сломал меня, растоптал, а теперь просто покупает билет в один конец? Я не позволю ему это сделать. Я из-под земли его достану. — Чонгук, успокойся, ради бога! — Пак Чимин, всё ещё плача от испуга, подбежал сбоку, судорожно хватая Чонгука за локоть. Его пальцы дрожали. — Его нет у себя! Ты никого там не найдёшь! Джин-хён уехал! Чонгук замер, его взгляд медленно переместился на бледное лицо Чимина. — Что значит «уехал»? Куда? В аэропорт? — Нет, Гук-а, нет, — в разговор наконец вмешался Хосок. Он поднялся с дивана, бережно, но твёрдо отстранил Тэхёна и Чимина и встал прямо перед младшим братом. Его голос звучал спокойно, приземляюще, как всегда бывало, когда в их семье назревала настоящая катастрофа. — Джин-хён не в аэропорту. И он не в Токио. Он уехал к своей маме. Вчера у него был страшный приступ мигрени, Юнги буквально силой выставил его из кафе. Джин полностью истощён, Чонгук. Он истощён морально и физически из-за той лжи, которую сам же и воздвиг. Он уехал в родительский дом, чтобы просто прийти в себя и побыть с родным человеком. Там сейчас и Намджун. Чонгук медленно опустил руки. Ярость в его груди никуда не исчезла, но она наткнулась на глухую стену беспокойства. «У мамы...» — пронеслось в голове. Картинка того, как Ким Сокджин, этот вечно безупречный, сильный старший брат, сидит бледный и больной в доме матери, больно кольнула где-то под рёбрами. — Хён... — Чонгук посмотрел на Хосока, и в его глазах, помимо злости, мелькнул первобытный, детский страх. — А если я опоздаю? Если он уедет раньше? Если он соберёт вещи и просто растворится? Ты не понимаешь, он ведь упрямый как чёрт. Если Ким Сокджин что-то вбил себе в голову, его танком не сдвинешь. Хосок вздохнул, мягко опуская ладонь на затылок брата, прижимая его к своему плечу — точно так же, как делал в детстве, когда Чонгук разбивал коленки или проигрывал важные соревнования. — Не опоздаешь, Гук-а. Намджун там, он контролирует ситуацию. Джин не улетит завтра утром, у него элементарно нет сил стоять на ногах. Дай ему отдохнуть. Дай ему хотя бы пару дней тишины. Ты ведь сам только вчера пришёл в себя. Если ты сейчас ворвёшься в дом его матери со своей яростью и обидой, ты просто убьёшь его окончательно. И себя вместе с ним. Пожалуйста, Чонгук. Услышь меня. Давай подождём. Чонгук стоял неподвижно, уткнувшись носом в плечо Хосока. Глубокий, прерывистый вздох вырвался из его груди. Силы, которые он так усердно собирал весь день, казалось, снова начали покидать его. Он безумно боялся потерять Джина навсегда, но мысль о том, что он может навредить ему ещё сильнее, заставила его отступить. — Хорошо, хён... — глухо пробормотал Чонгук, отстраняясь. — Хорошо. Я подожду. Но только пару дней. Больше я не выдержу. Тэхён и Чимин облегчённо выдохнули. Чимин поспешно вытер слёзы рукавом огромного свитера и потянул Чонгука обратно к столику с едой. — Вот и отлично... Давайте... давайте сядем обратно. Нам нужно поесть. Чонгук, ты должен быть сильным, когда пойдёшь к нему. Тебе нужны силы, чтобы разбить его дурацкое упрямство. Они снова сели вокруг низкого столика. Пиво больше не казалось таким весёлым, но гнетущее напряжение сменилось тихим, сосредоточенным ожиданием. Друзья продолжали сидеть почти до рассвета, разговаривая обо всём на свете — о старых школьных временах, о глупых планах на лето, о съёмках Тэхёна — делая всё возможное, чтобы Чонгук хотя бы на пару часов отвлёкся от удушающих мыслей о Токио. Чонгук слушал, иногда кивал, но его взгляд то и дело возвращался к экрану телефона, на котором по-прежнему не было ни одного уведомления от Ким Сокджина. Тем временем на окраине Сеула, в тихом доме матери Кимов, время словно замедлило свой ход. Здесь не было неонового безумия Итхэвона, не было басов, от которых дрожали стёкла, и не было удушающего запаха кофе, смешанного с виной. Ким Сокджин спал почти четырнадцать часов подряд. Родные стены, тихий шёпот матери на кухне и мягкое одеяло, пахнущее лавандой, сослужили службу получше любых сильных анальгетиков. Когда он наконец открыл глаза ближе к полудню следующего дня, комната была залита мягким, рассеянным солнечным светом. Голова больше не разрывалась от боли — осталась лишь лёгкая, тупая тяжесть, напоминающая о перенесённом шторме. Джин медленно поднялся, накинул простой домашний халат и вышел в гостиную. На диване с планшетом в руках сидел Намджун. Заметив брата, младший Ким мгновенно отложил гаджет в сторону и тепло улыбнулся. — Проснулся, соня? Мама ушла в магазин за свежей рыбой, хотела приготовить твой любимый суп. Как голова? — Намного лучше, Джуни, — Джин сел рядом с братом, устало опираясь спиной на мягкие подушки. — Кажется, я наконец-то чувствую себя живым человеком, а не сломанным автоматом по выдаче кофе. — Это потому, что ты дома, хён, — Намджун мягко толкнул его плечом. — Ты слишком долго тащил всё на себе. Тебе нужно было просто остановиться. Следующие два дня прошли в удивительном, целительном спокойствии. Джин проводил время так, как не позволял себе последние несколько лет. Он помогал маме возиться в небольшом саду на заднем дворе, перебирал старые семейные фотоальбомы, подолгу сидел на веранде с чашкой теплого чая, кутаясь в плед. Намджун всегда был рядом — они много разговаривали о детстве, вспоминали отца, спорили о пустяках. Никто из них ни разу не упомянул имя Чон Чонгука или Кан Юны. Это было негласное соглашение — создать для Джина безопасный вакуум, где его израненное сердце могло хотя бы немного затянуться. Джин чувствовал, как к нему постепенно возвращаются силы, а кожа на лице приобретает здоровый оттенок. Однако мысль о Токио не покидала его — она просто затаилась, ожидая своего часа. Поздним вечером второго дня, когда Джин и мама уже ушли спать, Ким Намджун сидел на кухне, лениво листая ленту новостей. Тишину дома нарушил тихий вибросигнал его телефона. На экране высветилось имя Хосока. Намджун поспешно принял вызов, стараясь говорить как можно тише. — Да, Хоба? Привет. У вас всё в порядке? — Привет, Джуни, — голос Хосока в трубке звучат непривычно серьёзно и уставше. — У нас относительно спокойно, если это можно так назвать. Чонгук взял себя в руки, вернулся к работе в клубе, трезвый как стёклышко. Но, Намджун... Случилось то, чего мы боялись. Чимин вчера случайно сболтнул Гуку про Токио. Намджун едва не выронил телефон, его сердце испуганно забилось. — Что?! Чимин рассказал ему про Японию? Боже... Что устроил Чонгук? Он поехал искать Джина? — Нет, мы его удержали, — вздохнул Хосок. — Тэхён и Чимин были рядом, я буквально силой заставил его пообещать, что он даст Джину пару дней на отдых. Но Чонгук знает всё, Джуни. Он знает, что Джин планирует уехать навсегда на следующей неделе. Он в ярости, но это... это правильная ярость, Намджун. В нём проснулся мужчина, который готов бороться за свою любовь, несмотря на всю ту ложь, которую Джин ему наговорил. Как там хён? Намджун обернулся на тёмную дверь коридора, ведущего в спальню брата. — Ему намного лучше, Хоба. Приступ прошёл. Он улыбается, помогает маме. Родные стены его действительно лечат. Но он всё ещё твердит Юнги про Токио. Он считает, что Чонгук его никогда не простит. — Значит так, Джуни, — твёрдо сказал Хосок. — Завтра Джин, скорее всего, решит вернуться к себе в квартиру или в кафе. Ты должен привезти его домой. Но о том, что Чонгук знает про Японию, — ни слова. Пусть Джин думает, что его план всё ещё в силе. Ему нужно столкнуться с Чонгуком лично. Лицом к лицу. Только так они смогут разорвать этот замкнутый круг. И ещё... Я сегодня всё рассказал своей маме о возврощении хёна в Японию . Намджун удивлённо приподнял брови. — Госпоже Чон? И как она отреагировала? — Сначала был шок, конечно. Она ведь уже видела Юну своей невесткой, — тихо ответил Хосок. — Но моя мама... ты ведь её знаешь. Она слишком сильно любит Чонгука. Когда она узнала, как он плакал и как Джин уничтожает себя ради нас... она приняла решение. Мама сказала, что сама поедет поговорить с Джином, как только он вернётся в свою квартиру. Она хочет посмотреть ему в глаза и объяснить, что семья Чон не строит своё счастье на чужих сломанных жизнях. Намджун почувствовал, как к горлу подступает ком благодарности. Семья Хосока оказалась невероятно благородной и чуткой. — Спасибо, Хоба. Спасибо твоей маме. Я сделаю всё, как ты сказал. Завтра я привезу Джина в Сеул. На третий день пребывания в родительском доме Ким Сокджин окончательно пришёл в себя. На его щеках появился здоровый румянец, взгляд стал ясным, а движения — уверенными. Он искренне поблагодарил маму, крепко обнял её на прощание и пообещал, что будет звонить каждый день. — Сокджин-а, помни, что ты не один, — тихо сказала мама, провожая сыновей до машины. — Что бы ты ни решил, мы всегда поддержим тебя. Но не беги от того, что дорого твоему сердцу. От себя всё равно не убежишь. Джин лишь грустно улыбнулся, садясь на пассажирское сиденье машины Намджуна. По дороге в Сеул братья почти не разговаривали — Намджун сосредоточенно следил за дорогой, чётко выполняя инструкции Хосока и храня в секрете то, что Чонгук уже в курсе его планов на Токио. Намджун довёз Джина прямо до его жилого комплекса. — Хён, я бы поднялся с тобой, но мне нужно срочно в бюро, там проект горит, — соврал Намджун, крепко пожимая руку брата. — Ты точно в порядке? — Абсолютно, Джуни. Иди, работай. Спасибо тебе за эти дни, — Джин искренне улыбнулся, вышел из машины и направился к подъезду. Квартира встретила его привычной прохладой и тишиной. Джин открыл шторы, впуская в комнаты вечерний свет угасающего сеульского дня. Он заварил себе некрепкий чай, сел на диван и достал ноутбук — нужно было посмотреть авиабилеты до Токио на следующую среду. Внутри него всё ещё жила глубокая, серая тоска, но он был готов довести свой план до конца. Около восьми вечера в дверь его квартиры позвонили. Джин вздрогнул, откладывая ноутбук. «Намджун что-то забыл?» — подумал он, направляясь к прихожей. Он открыл дверь и замер от неожиданности. На пороге стояла госпожа Чон — мама Хосока и Чонгука. Она была, как всегда, элегантно одета, но её лицо выражало глубокую, серьёзную сосредоточенность. — Здравствуй, Сокджин-а, — мягко произнесла она. — Извини, что пришла без приглашения. Мы можем поговорить? — Г-госпожа Чон?.. — Джин растерялся, его сердце тревожно забилось. — Да, конечно... Заходите, пожалуйста. Извините за беспорядок. Разговор в гостиной длился около часа. Мама Чонгука не кричала, не обвиняла Джина. Она сидела напротив него, пила чай и говорила так, как говорят мудрые, любящие матери. Она рассказала ему о том, как сильно изменился Чонгук за последний год, как они с отцом заметили, что его сердце наконец-то проснулось. — Сокджин-а, — тихо произнесла женщина, мягко касаясь руки Джина. — Хосок рассказал нам всё. И про твою ложь Чонгуку тоже. Я знаю, что ты хотел как лучше для Намджуна и Хосока. Ты благородный мальчик. Но ты совершил ошибку, решив, что можешь распоряжаться чужими чувствами. Наш Чонгук... он ведь однолюб. Если он выбрал тебя, он не сможет быть с Юной. И мы с его отцом никогда не благословим брак, построенный на лжи и разбитых сердцах. Свадьба отменена. Чонгук свободен. И ты тоже свободен от своих выдуманных обязательств перед нашей семьей. Не уезжай в Японию, Сокджин. Не ломай жизнь моему сыну и себе. Когда госпожа Чон ушла, Джин остался сидеть на диване в полном шоке. Весь его идеальный, выверенный план мученического спасения мира рассыпался как карточный домик. Обязательств больше не было. Родители Чонгука всё знали и... они благословляли их? От этой мысли внутри Джина впервые за долгое время затеплился крошечный, пугающий огонёк надежды. Но страх перед тем, что Чонгук его никогда не простит за ту жестокую ложь, всё ещё сковывал его по рукам и ногам. Джин подошёл к панорамному окну, глядя на светящийся огнями Сеул. Время близилось к полуночи. Вдруг в тишине квартиры раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Джин вздрогнул. Сердце мгновенно ушло в пятки, а внутри всё перевернулось от странного, дикого предчувствия. Шаги к прихожей казались бесконечными. Его пальцы коснулись дверной ручки, дрожа от волнения. Он сделал глубокий вдох и потянул дверь на себя. На пороге стоял Чонгук. Он был без куртки, в одной чёрной рубашке, рукава которой были небрежно закатаны. Его волосы были слегка растрепаны ветром, дыхание было тяжёлым, рваным, словно он бежал вверх по лестнице, не дожидаясь лифта. Но самым страшным и прекрасным был его взгляд — трезвый, острый, пронзительный, полный той самой дикой, первобытной силы и любви, которую Джин так отчаянно и безуспешно пытался похоронить. Чонгук смотрел на Джина в упор, и в его глазах больше не было того пьяного отчаяния. Там была непоколебимая, мужская решимость. — Привет, хён, — тихо, но с пугающей глубиной в голосе произнёс Чонгук, делая шаг вперёд, прямо через порог его квартиры. — Я слышал, ты собираешься в Токио? Нам нужно поговорить. На этот раз — без закрытых дверей.