Просто не будет, верно?

После такого Сукуна абсолютно уверен, что это наверняка был первый и единственный их раз. Что Мегуми, судя по тому, как он ушел – наверняка, черт возьми, уже обо всем жалеет. Жалеет, что позволил Сукуне к себе приблизиться. Жалеет, что позволил Сукуне к себе прикоснуться. Жалеет, что позволил в принципе этому случиться. Жалеет. Жалеет. Жалеет. Эти мысли горькие, болезненные и попросту до пиздеца невыносимые – но отрицать их и игнорировать все-таки невозможно, как бы сильно ни хотелось. Потому что сам он-то пожалеть ни о чем не может. Не хочет. Попросту не в состоянии. Потому что, несмотря на всю эту спешку, на весь этот холод, на все это никаких-сентиментальностей-и-прелюдий, несмотря на то, как Мегуми ушел-ушел-ушел, прострелив Сукуну льдом и оставив его непонимающе, растерянно, надломленно моргать вслед, не зная, что он сделал не так… Ну, несмотря на – это все же было охрененно. Это все же снесло ему башню, снесло ему все ориентиры самым восхитительным и разрушительным образом. Это все же был. Пожалуй. Лучший секс в жизни Сукуны.

***

…без каких-либо пожалуй. Определенно был.

***

Так что ему отчаянно хотелось бы повторения. Отчаянно хотелось бы, на самом-то деле, большего – хотелось бы не в долбаном кабинете, не в спешке, не сплошное быстрый-секс-и-ничего-большего. Хотелось бы утащить Мегуми в постель, хотелось бы готовить его долго и размеренно, хотелось бы довести его до самого пика наслаждения и швырнуть за тот пик, отпечатав у себя на изнанке сетчатки его восхитительный образ в этот миг – а затем тут же бережно поймать и приземлить. Ни за что и никогда не позволив разбиться, лишь в чистом концентрате удовольствия искупав. Все эти желания – для самого Сукуны такие незнакомые и несвойственные, ни с кем и никогда ему ничего подобного не хотелось, не подозревал даже, что может однажды захотеться. Но когда речь заходит о Мегуми… С ним даже подобные мысли ощущаются правильными. Да, немного пугающими – оттого, насколько все это незнакомое, непривычное, – но все равно такими невероятно желанными, нужными, правильными-правильными-правильными, что страх оказывается предельно легко всем этим заглушить, перекрыть. Вот только, очевидно, ничего подобного Сукуне не позволено. Едва ли когда-нибудь позволено будет. Черт, да даже то, что было в этот раз – вряд ли когда-нибудь повторится. Но теперь Сукуна знает, каково это – держать Мегуми в своих руках, быть в нем, понимать, как он отзывается, как реагирует, как требует в ответ ровно столько же, сколько сам отдает. Не меньше – но, увы, и не больше. Хотя так отчаянно хочется больше, и больше, и больше ему отдать. Как ощущаются его длинные, сильные пальцы в собственных волосах, хваткой на собственных бедрах; как ощущается под ладонями его крепкое, поджарое тело, его литые, точеные мышцы; как ощущается под губами биение его пульса, сильное и быстрое, уверенное – такой упоительный ритм жизнь, оседающий на языке; какие рваные выдохи вырываются из него, когда удовольствие все же прорывается наружу. Каким жаждущим и голодным Мегуми может быть, даже оставаясь при этом максимально сдержанным и контролирующим себя. Черт. От одних только воспоминаний – уже кроет масштабно. Безусловно, знание обо всем этом – невероятно ценное, важное, туда, за ребра спрятанное. Вот только каким образом сейчас, когда это знание у Сукуны все-таки есть, когда он так отчетливо может представить, может вспомнить, каково все это, как все это ощущается – ему теперь без всего этого, черт возьми, существовать? Как бороться с желанием, с нуждой, с потребностью узнать больше? Узнать все о том, как еще Мегуми на удовольствие может реагировать, как в принципе наибольшее удовольствие ему доставить, какие чувствительные точки, чувствительные места на его теле приведут к наибольшему его наслаждению, изучить его от макушки до пят, от рваных выдохов до поджимающихся пальцев на ногах – изучить руками, губами, языком, зубами. Изучить медленно, обстоятельно и неспешно, концентрируясь лишь на нем одном и на его наслаждении, совершенно забывая о себе самом, как о неважном, несущественном. Узнать, каковы на вкус его губы, его рваные выдохи. Его редкие и бесценные рычание стоны.

***

Бля. Бля. Бля.

***

Благословлен Сукуна знанием о том, каково это – Фушигуро Мегуми в руках своих держать. Но этим же знанием он проклят.

***

Потому что едва ли ведь все это когда-нибудь повторится – потому что уж точно ему никогда не будет позволено большего. Не позволено будет изучить и узнать. Потому что легче ведь нихуя не становится, легче дышать, легче существовать – знание ни черта в принципе легче не делает, только сложнее, тяжелее, одновременно прекраснее от самого факта этого знания и ужаснее от осознания невозможности большего. Его болезнь по Фушигуро Мегуми не сходит на нет. Напротив, кажется, лишь усугубляется. Лишь прогрессирует.

***

А Сукуна определенно болен.

***

Совершенно определенно он по Фушигуро Мегуми болен – и в не состоянии это даже перед самим собой отрицать, не в состоянии об этом хоть сколько-то пожалеть. Даже если догадывается. Предчувствует. Черт возьми, точно знает. Что эта болезнь с высокой вероятностью станет для него летальной. Но все же из головы отказывается выбираться то, как по итогу Мегуми ушел. Насколько недовольным и раздраженным выглядел после того, как Сукуна ему отсосал – насколько холодным и отстраненным был, отворачиваясь и оставляя лишь смотреть в свою удаляющуюся спину. А ведь тот спросил разрешения, черт возьми! Да, при этом все же не уточнил, что именно сделать собирается… Вот только уж точно никак не ждал, что Мегуми будет по итогу недоволен этим. Но что-то явно, так очевидно пошло не так – а вот что именно, Сукуна в душе не ебет. Даже близко представить себе не может, в общем-то – если бы предварительно ни о чем не спросил, если бы сделал хоть что-то без согласия, тогда бы понял, конечно. Хотя так он в принципе ни с кем никогда не поступил бы. С Мегуми – тем более. Одна мысль вызывает острое омерзение к самому себе. А Сукуна же, как мог, отслеживал его реакции, пытаясь вычислить хоть что-то негативное, демонстрирующие, что он движется в очень неверном направлении – поэтому уверен ведь, что Мегуми было действительно хорошо. Он охрененно реагировал, он отзывался, он рвано дышал, он вжимался пальцами в волосы Сукуны – и все это явно было признаками пусть сдержанного, но все же удовольствия. И то, как он кончил… Гребаное произведение искусства. В процессе все шло, казалось, просто отлично – а вот по итогу… По итогу выяснилось, что проебаться Сукуна все-таки каким-то образом умудрился. Вопрос только – где именно? В чем именно? Да еще и те, почти последние слова Мегуми, брошенные с какими-то странными, нечитаемыми интонациями. Сопровождаемые каким-то совершенно неясным, острым взглядом, в котором, как сейчас, при попытках вспомнить, проанализировать, понять случившееся – будто бы читался намек на что-то, отдающее, кажется, горечью. А теперь эти слова снова и снова эхом отдаются в голове Сукуны… …суть не в том, чтобы мне было хорошо. Но сколько их мысленно ни повторяй, сколько ни верти их, пытаясь под разными углами, с разных сторон и ракурсов рассмотреть – понятнее они от этого ни черта не становятся. В чем тогда вообще может быть гребаная суть? Не в этом ли суть секса в принципе, по определению – в том, чтобы хорошо было, в обоюдном удовольствии, наслаждении? Но Мегуми… Казалось, будто Мегуми был раздражен из-за того, что ему оказалось хорошо. Будто собственное хорошо не просто не подразумевалось для него – но в принципе было последним, чего он хотел, к чему стремился. Будто оставалось тем, к чему он не стремился в принципе. Да в этом же нет никакого долбаного смысла! Если только… Если только Мегуми не считает, будто не заслуживает, чтобы ему хорошо было, – в какой-то момент всех этих судорожных размышлений вспыхивает в голове Сукуны догадка. Это абсурдно. Это бессмысленно. В это верить совершенно не хочется. Но все-таки это единственное, что могло бы хоть что-то объяснить. От вероятности подобного беспокойство, и без того уже настойчиво царапающееся за его ребрами, лишь становится сильнее. Но нет. Нет, это чушь какая-то, – тут же пытается Сукуна старательно отмахнуться, пытается прогнать от себя подобные идиотские мысли, в которых никакого долбаного смысла нет. …ведь нет же, да? …ведь чушь же, правда? Конечно, самый простой вариант здесь – задать вопрос Мегуми, спросить у него самого, что это вообще значило, о чем он в принципе говорил, черт возьми. Вот только абсолютно очевидно, что этот вариант нихрена на самом деле не рабочий. Не станет тот ничего Сукуне отвечать, объяснять, это ясно и так – едва ли даже в собственном воображении получится выстроить сценарий обратного. Либо пошлет в ответ, либо попросту проигнорирует, как вовсе не заслуживающего внимания – что, пожалуй, еще вероятнее, учитывая весь этот холод и безразличие. Поэтому остается только продолжать прокручивать все это в голове. Снова. Снова. И снова. Пытаясь хоть немного понять. Пытаясь отыскать причины, отличные от того единственного, отдающего беспокойством и тошнотой, что до сих пор в голову пришло – будто Мегуми и впрямь может считать, что никакого хорошо не заслуживает. Но верить в это совершенно не хочется. Не хочется.

***

Ведь если не Фушигуро Мегуми. То кто вообще в этом гребаном мире какого-то хорошо заслуживает, а?

***

Вот только, если это все же не правда – а правдой оно не может, не должно быть, – тогда остается лишь один возможный вариант. Тогда остается лишь бояться того. Что это все же Сукуна сделал что-то не так, где-то проебался. От мысли об этом в подреберье забивается чувство вины и принимается горечью внутренности травить – а ведь он даже не знает, за что именно виноватым себя ощущает. Сам понять не может ни черта, как ни пытается. Хотел бы узнать, хотел бы прямо спросить. Хотел бы, черт возьми, исправить. Но ответа же все равно не получит.

***

Черт возьми!

***

Ну, а как самое, чтоб его, логичное следствие всего этого. Следствие собственных судорожных размышлений, близких к гребаной рефлексии, хотя ничем подобным раньше в принципе не страдал – да, Сукуна абсолютно уверен. Никакое повторение случившегося точно не произойдет. Абсолютно уверен – на подобное не только хоть сколько-то рассчитывать. Даже смутно, отдаленно, по самому краю сознания и сердца надеяться – уже явно было бы слишком, незаслуженно много для него. Абсолютно уверен – теперь ему останется лишь тоскливо смотреть Мегуми вслед, будучи жалким, беспомощным и нуждающимся; останется лишь снова, и снова, и снова возвращаться к воспоминаниям об этом, единственном их разе, одновременно таком болезненном и отдающем горечью. Не физически – лишь ментально, конечно же. Но все равно. Настолько охренительном. Высеченным не только в памяти, но будто где-то там, за ребрами. С высокой вероятностью теперь Сукуне не стоит ждать даже редких перепалок между ними, уже ставших привычными, нужными, какого-то черта даже, кажется, важными – скорее всего, Мегуми вовсе примется полностью игнорировать сам факт его существования. Уже ведь и так почти полностью игнорировал еще до случившегося. Так-то Сукуна еще как тоскует по этим их перепалкам, и без того едва не сошедшим на нет за последние месяцы; тоскует по обмену острым сарказмом; тоскует по едким, интеллектуальным дискуссиям, которые заставляли его мозг приятно поскрипеть шестеренками, успевшими заржаветь в окружении этого серого, унылого мира с его серыми, унылыми людьми. Тоскует по тому, как яркие и пронзительные глаза Мегуми едва уловимо вспыхивали чем-то острым, мрачным, сильным, охренительно бесовским в те моменты, когда они в своих взаимных потоках тщательно выверенного яда увлекались настолько, что самому Сукуне казалось. Во всем гребаном мире только они двое и остались. Скорее всего, так лишь для него одного все и ощущалось – но этот отблеск в завораживающих глазах, теперь таких неправильно, таких страшно тусклых и безжизненных, точно ему не мерещился. Часто пришибал его по макушке так, что сбивался со слова, сбивался с мысли. Сбивался с орбиты. Наверняка со стороны выглядел тем еще оглушенным ебланом, лишь восторженно открывая и закрывая рот, прежде чем удавалось опять связь с реальностью, связь с собственным гребаным мозгом заново отыскать. Прежде чем удавалось натянуть на губы оскал и что-нибудь ядовитое вновь выплюнуть. Прежде чем удавалось притвориться, будто особенного ничего не произошло совершенно, будто не слетел немного с рельс на полной гребаной скорости, до хруста костей. Если судить по тому, как Мегуми в такие моменты вскидывал бровь. Какой невпечатленный взгляд бросал – притворяться получалось хуево, ну или это он просто слишком внимательный и проницательный, а потому мимо его внимания подобное пройти попросту не могло. Хотя при этом явно не догадывался, что такие реакции Сукуны вообще значили. Понял ведь все только тогда, в уборной. Когда он совсем уж спалился. Так что, да, Сукуна чертовски, так невъебенно сильно тоскует по всему этому, со стороны, может быть, кажущемуся незначительным, а для него попросту бесценному – потому что это в принципе все, что у него когда-либо было. Потому что на большее не может даже рассчитывать. По Мегуми в целом он тоскует так мощно, что задыхается этой тоской к хренам – вроде бы, тот все еще где-то рядом, вроде бы, часто в пределах видимости, вроде бы, иногда вовсе на расстоянии вытянутой руки, вроде бы, в сущности ничего ведь и не изменилось толком. Они же никогда и не были хоть сколько-то близки. Даже в их единственный раз… Ну, оказались близки разве что телами, но одновременно с этим бесчисленные пропасти между ними провалами черноты появлялись такие, что будь у Сукуны тысяча лет – едва ли смог бы преодолеть, едва ли нашел бы для этого способ, шанс, путь. Так-то Мегуми ведь у него никогда и не было, лишь этот дозволенный ему быстрый осколок, просто-секс-и-ничего-большего, без-сентиментальностей-и-прелюдий. Осколок, который, кажется, все… Мог бы Сукуна сказать – разрушил. Но было ли в принципе, что разрушать-то? Все-таки – он тоскует. Тоскует по тому факту, что раньше Мегуми хотя бы его существование замечал. Тоскует по его бритвенно-острому сарказму, которым он мог бы исполосовать все внутренности до мощного кровотечения. Тоскует по бесовскому блеску его глаз. Тоскует по жизни в этих глазах. Тоскует по жизни в самом Мегуми. Теперь же, когда знает, каково в руках своих его держать – тоскует лишь сильнее, лишь тотальнее, лишь разрушительнее. Тоскует, жаждая вновь получить хотя бы то, что было дозволено в их гребаный единственный раз – по возможности перехватить ладонями поперек живота, скользнуть пальцами по литым мышцам пресса. По возможности зарыться носом в изгиб шеи и плеча, чтобы дышать, дышать, дышать. По возможности хотя бы создать иллюзию близости. Обмануться на считанные, доступные ему минуты, наслаждаясь сдержанными, восхитительными реакциями, и рваными выдохами, и пальцах в собственных волосах, на собственных бедрах, и всем-всем-всем, что в принципе удалось бы жадно выхватить, что было бы дозволено получить. Черт возьми, Сукуна тоскует. Тоскует. Тоскует. Тоскует. Но его тоска на самом деле не стоит совершенно ни черта на фоне беспокойства, на фоне страха за Мегуми. Потому что, если бы существовал шанс того, что он вновь станет собой, вновь станет живым и ярким, вновь станет огнем там, за всем своим невероятным контролем и сдержанностью; что происходящее с ним, чем бы оно ни было – наконец отпустит, пройдет, излечится-исцелится. За это Сукуна все бы отдал. Никогда больше к Мегуми даже не приблизился бы, остался бы на задворках его жизни лишь тоскующим, жалким, никчемным зрителем, о существовании которого тот даже не знает – только пусть живет, живет, живет. Или не остался бы вовсе, если нужно – отдал бы за это собственную жизнь, собственное сердце, душу. Вот только кому нужно его гнилое сердце? Вот только кому понадобится его изъеденная рубцами душа? Едва ли отыщется такой дьявол, бес, демон, который на подобную сделку согласился бы. Так что по итогу Сукуна и без того уже, в сущности, зритель – тоскующий, жалкий, никчемный, существование которого Мегуми попросту не замечает. При этом – помочь ему совершенно, ничем не способным, как бы сильно этого ни хотел. Отчаянно цепляющийся за их единственный раз, отчаянно жаждущий его невозможного повторения… на самом деле, отчаянно жаждущий большего. Но не имеющий права рассчитывать даже на гребаное повторение. Так что Сукуна пытается смириться. Пытается смириться, потому что это ведь и не должно ничего особенного значить, потому что его самого должен более чем устраивать просто-секс-и-ничего-большего, потому что он должен быть неебически рад все упрощающему никаких-сентиментальностей-и-прелюдий. Потому что сам Фушигуро Мегуми – это ведь так, просто короткая вспышка на полотне жизни. Увидел. Зажмурился, чтобы момент перетерпеть. А после – развернулся, забыл, пошел себе дальше. Так что это ведь совсем не должно, черт возьми, быть хоть сколько-нибудь сложно – смириться. Смириться с тем, что теперь тот не останется в его жизни – что сам Сукуна не останется в жизни Мегуми – даже яростными, оскаленными перепалками, даже ножевыми по внутренностям от острого сарказма, даже взаимным выверенным ядом, разъедающим кости. Смириться с тем, что это был их единственный гребаный раз. Смириться с тем, что на этом все. Точка. Финальный аккорд. Что больше между ними ничего не будет…

***

…смириться смириться смириться…

***

…смириться не выходит ни черта. Ни черта не выходит убедить самого себя, будто Мегуми – это просто короткая вспышка, от которой зажмурился-забыл-пошел-дальше. Потому что на самом деле он, даже холодный и безразличный. Даже потускневший и безжизненный. Это – огонь. Огонь, который что-то зажигает в Сукуне, который вынуждает его обмерзлые внутренности вновь оттаять, который разгорается в нем кострищем, пожаром, который одновременно заставляет его ощущать себя живым и что-то в нем испепеляет. Огонь, которому он готов позволить испепелить себя до костей.

***

Огонь. Забыть о котором – невозможность. Смириться с отсутствием которого в собственной жизни.

***

Невозможность.

***

Черт. Черт. Черт.

***

Где-то на этом моменте, где-то среди нитей своих болезненных, лихорадочных, ломающих мыслей – до Сукуны доходит, что он. Кажется. В принципе годами не ощущал себя таким живым, как после знакомства с Мегуми, как из-за перепалок с ним, как благодаря возможности попросту в глаза ему заглянуть, попросту одним воздухом с ним дышать, знать, что они по одной земле ходят. А может. Вовсе таким живым – или вообще живым – себя не ощущал никогда раньше.

***

Кажется, сам Мегуми. Это жизнь Сукуны.

***

Черт возьми.

***

Уже одно только это осознание должно быть разрушительным – но кое-что бьет по ребрам гораздо сильнее. Потому что, если Мегуми – это жизнь Сукуны. Хотелось бы тоже для него жизнью стать – совсем не в каком-нибудь разрушительном, собственническом, ужасающем смысле. В том смысле. Что хотелось бы жизнь в его потускневшие глаза вдохнуть.

***

…вот только это невозможно, верно? Вот только это ведь – исключительно одностороннее, верно? Вот только Сукуна вообще, по определению помочь не способен никак. А уж тем более – жизнь вдохнуть.

***

Больно. Больно. Больно.

***

Но за Мегуми все равно – больнее, чем за самого себя.

***

Больнее – но и боль за собственными ребрами это полностью не глушит. Не может остановить процесс внутреннего разрушения, внутреннего распада. Не может поспособствовать тому, чтобы смириться. Смириться. Смириться, черт возьми, с тем, что ничего и никогда больше не будет, что следовало бы держаться на расстоянии, что, наверное, это в принципе самое лучшее, что Сукуна в состоянии для Мегуми сделать, чем в состоянии ему помочь – на гребаном расстоянии держаться. Смириться, да? Это не должно быть сложно, да?

***

Сложнее. По ощущениям. Ничего в жизни Сукуны не было.

***

Но в чем он уверен точно – так это в том, что ничего и никогда от Мегуми не потребует, что не станет к нему каким-либо образом силой лезть, что и впрямь будет на расстоянии держаться, если тот хочет, если так нужно, если так лучше. Внутренности собственные через мясорубку пропустит – но будет. Для этого Сукуне и не обязательно смиряться, верно? Лишь научиться кое-как существовать с гребаным кровавым месивом внутри самого себя, с уродливым фаршем из костей и внутренностей, размазанным по изнанке – вот это как раз сложно быть не должно. Ведь кажется. Он и без того уже – подобное месиво.

***

А там уж, с течением времени, с неделями, часами, минутами, растянутыми вечностью – может быть, и получится смириться. Ведь Сукуна и без того знает, что рассчитывать ему не на что; ведь даже быть зрителем в жизни Мегуми, тоскующим, жалким, никчемным – это уже много. Поэтому, может быть. Может быть…

***

…вот только довольно быстро выясняется. Что на самом деле смиряться ему ни с чем и не нужно.

***

Проходит несколько дней – пусть для Сукуны те и ощущаются тысячелетием тоски и агонии, от этого они не перестают быть всего лишь днями, – в течение которых он продолжает снова и снова выискивать Мегуми в коридорах, в кабинетах, на улице. За каждым гребаным углом. Снова и снова прикипает к нему взглядом, когда все же находит. А находит на самом деле сразу, если только тот поблизости есть – взгляд моментально прикипает к нему сам собой, выискивать-то совсем и не нужно. Потому что. Кажется, все внутри Сукуны. Инстинкты, интуиция, псиная чуйка – на одного лишь Мегуми направлены, настроены, поэтому тут же, если они в пределах видимости друг друга оказываются, раньше, чем мозг в принципе успевает включиться. А уже – голова поворачивается в его направлении. А уже – глаза находят его безошибочно. А уже – в любой гребаной толпе Сукуне без проблем удается выхватить нужный, так легко для него узнаваемый идеальный, стальной жердью выпрямленный силуэт; нужную, так легко для него узнаваемую темноволосую макушку. Конечно же, срабатывает это лишь в одном направлении – так что Мегуми в то же самое время его не замечает совершенно. Будто Сукуны на орбите его планеты не существует вовсе. В каком-то смысле это все упрощает – если только игнорировать мощный и прицельный укол боли от осознания того, насколько мало он для Мегуми значит. Но это ведь совсем не новость. Но это ведь вполне понятно и логично. Так что – игнорировать совсем легко. Легко, черт возьми. Тем более, что таким образом предоставляется возможность наблюдать без того, чтобы спалиться, чтобы оказаться за своим наблюдением застигнутым. Это, наверное, должно бы звучать, какая-то сталкерская нездоровая хрень. Не должно бы – и впрямь звучит. Вот только на самом деле все наблюдения Сукуны сводятся к тому, что он хмурится сильнее и сильнее, что мощнее и мощнее ощущает разгорающееся внутри беспокойство, пока пытается отследить признаки – не стало ли Мегуми хуже. Или, напротив – с отчаянной надеждой – не стало ли лучше. Надежда никогда не оправдывает себя. Ну конечно же, бля. Зато вот признаки ухудшения – все сильнее темнеющие тени под глазами, все болезненней заостряющиеся черты лица, кожа, становящаяся все более бледной и тонкой, – все это для взгляда Сукуны более чем очевидно, даже с учетом того, что он продолжает сохранять между ними расстояние. Заставляет себя это делать. Хотя по изнанке мажет горечью догадки – кажется, Мегуми не заметил бы в любом случае; будто даже прегради Сукуна ему путь – скользнул бы безразличным, невидящим взглядом, обогнул равнодушно и пошел себе дальше. От этого совсем не больно… …ладно, больно до одури – но собственную боль удается и дальше успешно игнорировать. Особенно на фоне все нарастающего беспокойства, вызванного вот этими едва уловимыми, для кого-то наверняка незаметными – такими кричащими для Сукуны признаками ухудшения. Поэтому в его наблюдениях за Мегуми удовольствия мало. Нет, тот все еще невероятно красив. Смотреть на него все еще – как привилегия, гребаное благословение. Смотреть на него все еще – перехваченное дыхание, сердце, сбитое в ритм восторга и благоговения. Но – беспокойство и страх за Мегуми все это надежно перекрывают, надежно перекрывают собственные руины, боль, разруху, позволяя вовсе забыть о них на те секунды, пока Сукуна на него смотрит, пока стискивает челюсти крепче, пока сжимает кулаки отчаяннее. Пока заставляет себя оставаться на месте. Пока борется с так и неиссякаемой потребностью скользнуть ближе, спросить, что сделать, чем помочь, что в принципе происходит-то, а. Можно было бы надеяться, что отсутствие Сукуны рядом, отсутствие его мудачизма, его ядовитых комментариев, его самого в принципе – сумело бы что-то для Мегуми упростить, хоть немного состояние улучшить. Вот только причина этого состояния – явно не в нем. Это что-то куда серьезнее. Куда глубже. Куда мощнее и разрушительнее. Было бы чертовски эгоцентрично считать, будто Сукуна в принципе способен такое влияние на жизнь Мегуми оказать. Частично он не уверен даже, ради кого из них двоих на самом деле в большей степени это расстояние сохраняет, удерживает – может быть, всего лишь ради самого себя. Может быть, всего лишь из-за того, что не знает, а сумел бы выдержать, если бы и впрямь путь преградил. А в ответ получил лишь все тот же безразличный, невидящий взгляд, не узнавающий, вскользь мажущий – пока сам Мегуми только обогнул бы и прошел равнодушно мимо. Мимо. Мимо. Стоит просто представить себе это – уже отдает горечью. Поэтому, да, не может Сукуна с уверенностью сказать, не удерживает ли это к чертям убивающее его расстояние лишь ради себя же самого. Все-таки, он ведь мудак. Эгоцентричный, черт возьми, мудак. Который только теперь осознает, как совершенно не ценил то, что сейчас кажется бесценным – то, как когда-то Мегуми очень даже замечал его присутствие, отслеживал этот факт тут же, стоило им только на орбитах друг друга оказаться. Да, при этом он смотрел с плотно сжатыми губами, с едва уловимым подозрением в ярких и таких живых, живых, живых радужкам. С явным ожиданием какой-нибудь хрени, которую Сукуна вот-вот скажет или вытворит. Что было более чем справедливо, на самом-то деле. Но все же – Мегуми замечал его, признавал его существование, смотрел на него и, казалось, по-настоящему видел. Теперь же Сукуна – воздух. Меньше, чем предмет интерьера, за который взгляд хотя бы мимолетно может зацепиться. На самом деле, это тоже вызывает тревогу за Мегуми – факт его настолько сильного погружения в самого себя, что он, всегда внимательный и проницательный, перестает замечать изменения в окружающем мире. Но здесь сложно сказать, в чем на самом деле проблема. Так ли все с другими людьми, перестал ли и их присутствие замечать, считывать иногда вплоть до того, что те могут оказаться совсем рядом, прямо перед глазами – а Мегуми не увидит, пока не обратят на себя внимание окликом? Может, даже тогда увидит не сразу. Или дело исключительно в самом Сукуне? В его неважности? Ненужности? На эти вопросы с уверенностью ответить он не может – не знает, готов ли к этим ответам, черт. Потому что на самом деле второй вариант кажется куда правдоподобнее. Вероятнее.

***

А убеждаться в его реальности не очень-то хочется. Чего уж там.

***

Но все эти наблюдения, все это беспокойство. Весь этот страх. Они совершенно не отменяют того, что с каждым прошедшим днем – с каждым прошедшим часом, минутой, секундой – Сукуна все отчетливее и отчетливее ощущает тоску по Мегуми, потребность по нему; все отчетливее и отчетливее понимает, что теперь. После всего, случившегося между ними. Его болезнь по Фушигуро Мегуми продолжает прогрессировать, становясь лишь все сильнее и сильнее прежнего. Черт возьми. Иногда, когда Сукуна смотрит на него – всегда лишь со стороны, всегда лишь на гребаном расстоянии, – пока внутри беспокойство и страх мешаются с тоской и потребностью, мешаются с отчаянием, вызванным такой смесью всего, что не перечислить. Это отчаяние становится лишь мощнее от того, как хочется. Как нуждается подойти и… Даже не спрашивать ничего, вовсе не говорить – просто ткнуться лбом в крепкое, широкое плечо, ткнуться безнадежно, разломано, жалко, ткнуться просто, чтобы вдохнуть глубоко-глубоко, забивая себе легкие, забивая себе нутро, забивая себе весь мир одним лишь Фушигуро Мегуми. Просто, чтобы постоять вот так, отчаянным, разрушенным и нуждающимся. Просто с горечью, болезненно наслаждаясь присутствием, существованием, секундной близостью – а затем также молча, ничего не требуя, ни о чем не прося и не умоляя, заставить себя от плеча оторваться, заставить себя отвернуться, заставить себя уйти, уйти, уйти. Чтобы вновь стать только зрителем. Незамеченным и ненужным. Состоящим сплошь из руин, завернутых в показательные, злые оскалы и внешнюю видимость, иллюзию нормального, цельного существования. Но даже это ведь – слишком. Но даже этого ведь – нельзя, никак нельзя. Ответно же Сукуна так и продолжает получать сплошь литую стену безразличия, сплошь мажущие по нему невидящие, непроницаемо-тусклые взгляды, снова и снова подтверждающие, что Мегуми даже не игнорирует осознанно – что уже ударило бы прицельно. А попросту не замечает бессознательно. От этого лишь больнее. Больнее. Больнее. Больнее – за себя, если дело все-таки исключительно в самом Сукуне. Больнее – за Мегуми, если все-таки окажется, что вот таким же образом перестал замечать он и других людей тоже. Что вот настолько он внутрь себя, в свою боль, в свой разлом погружен, не обращая внимания на окружающий мир. Суть в том, что, в любом случае.

***

…больнее, черт возьми.

***

Очень быстро, парадоксально, убивающе быстро, доходит Сукуна до того мгновения, когда уже вполне буквально, в голос, во всю мощью легких выть хочется от тоски по Мегуми, хочется из гребаной кожи выбраться. Вывернуться гнилыми внутренностями наизнанку в глухой, бессмысленной надежде, что болью физической перекроет вот эту. Боль по Фушигуро гребаному Мегуми. Прошло ведь всего несколько долбаных дней – а его уже так изнутри на лоскуты рвет, раздирает во что-то кровавое-рваное, с точащими сколами костей. Ощущается – будто и впрямь тысячелетие схлынуло. Бессмысленное тысячелетие полусуществования, бесплодных попыток убедить себя, будто все нормально, в порядке, терпимо, будто все это существование не свелось каким-то образом, совершенно незаметно для самого же себя, к одному-единственному человеку. Будто вполне реально продолжать без него дышать. Продолжать без него себя по земле тащить. Будто их гребаный быстрый-секс-и-ничего-большего, никаких-сентиментальностей-и-прелюдий не перевернул к чертям все, что когда-либо о мире и о самом себе знал – что, на самом-то деле, уже одним своим появлением в жизни Сукуны именно это. К чертям все перевернул, сам того не зная. Фушигуро Мегуми не сделал. Убеждать себя, конечно же, получается хреново – самообманом ведь никогда не страдал, ведь казалось же, будто вполне осознает и признает все, что у него там, за ребрами, к этому одному-единственному, неповторимому, невозможному, забравшемуся в самые кости человеку. Даже если предпочитает об этом не думать – все-таки осознает-признает. Казалось. Не должен был всего лишь секс что-то изменить. Ведь это просто физиология. Просто удовлетворение потребности по ободному желанию, по обоюдному согласию, к обоюдному удовольствию. Это не должно ничего значить – потому что не значило никогда. Для Сукуны. Нет. С другой стороны… Также никогда ведь и не было никого, к кому он испытывал бы то, что испытывает к Мегуми. Поэтому – стоит ли в принципе хоть сколько-то удивляться, если и секс с ним, даже вот такой, быстрый, грубый, жесткий, каждым своим мгновением демонстрирующий тот факт, что не должен ничего значить. На самом деле. Значит все? Но Сукуна и не удивлен. Пришиблен, разрушен, разломлен – но не удивлен. Вот только что делать с этим – никакого гребаного понятия не имеет. Именно потому, что не сталкивался. Именно потому, что никогда с подобным справляться не приходилось. Именно потому, что вообще считал – так не бывает. Так крыть по кому-то не может. А рассказы о подобном – это так, для сентиментально-слащавых книг в мягких переплетах, всякая розово-сопливая ерунда, далекая от реальной жизни. Оказалось – бывает. Вот только ни розово-сопливым, ни слащаво-сентиментальным не ощущается. Когда так изнутри выламывает, когда рассыпается пеплом все, мир-небо-внутренности, когда болью от дна и до края топит – это катастрофа и крушение, это ужас и разрушение, это истекающая кровью реальность. Но даже так. Даже так…

***

…все равно Сукуна это ни на что не променял бы. Все равно не отказался бы от того. Что у него к Мегуми. От того, что сам полностью, кажется, пока понять все-таки не в состоянии, чем рушит и на куски грозит разорвать – но что также заставляет себя ощущать живее, чем за всю гребаную жизнь, даже в моменты тотального крушения и абсолютного разлома. Даже если бы мог – не отказался бы. Лучше уж стать руинами. Лучше уж.

***

Вот только отказаться Сукуна в любом случае и не может. Не думает, что такое осуществимо в принципе.

***

Черт возьми.

***

Вот только именно тогда, именно в этот момент, когда Сукуна ощущает себя уже в шаге от пропасти, опасно близким к тому, чтобы потерять все более хлипкое, расшатанное равновесие и ухнуть в бездну с той грани, на которой эти гребаные несколько дней едва-едва балансирует. Вдруг. Абсолютно внезапно. Но все меняется. Все устремляется в том направлении, которого он меньше всего ждал – которого ждать себе в принципе, по определению запрещал. Потому что Мегуми, который все эти несколько дней так и продолжал не замечать сам факт его существования где-то на орбите своей планеты; который так легко мазал по нему абсолютно безразличными, невидящими, страшно-тусклыми взглядами. Который будто бы в принципе, стоило только Сукуне перестать доебываться, перестать перед его глазами настойчиво мелькать, продолжая внимание на себя обращать, о себе напоминать. Действительно тут же о нем и забыл – как со страхом и ожидалось… …в очередной гребаный раз этот Фушигуро гребаный, чтоб его, Мегуми – опрокидывает на лопатки как раз-таки все возможные ожидания относительно себя, делая то, на что даже надеяться Сукуна никогда не посмел бы. Не посмел бы. Но, тем не менее, спустя нескольких дней, – спустя тысячелетие агонии, – после очередной пары, в течение которое он лишь в этот темноволосый затылок и мог пялиться, не в состоянии хоть слово из лекции выхватить и запомнить. Даже не пытаясь это сделать. Вдруг Мегуми сам к нему подходит. Сам останавливает его.

***

Сам, черт возьми.

***

Уже одного этого факта достаточно, чтобы мир Сукуны. С собственной орбиты основательно слетел.

***

А уж когда, после всех прошедших дней, в течение которых Сукуна попросту для Мегуми, кажется, не существовал – он вновь наконец оказывается под прицелом этих пусть неправильно тусклых, пусть страшно безжизненных, но все равно остающихся такими прекрасными глаз. Мир и вовсе не куски к чертям разлетается, одновременно не позволяя дышать – но позволяя вдохнуть впервые с того момента, когда под их прицелом в прошлый раз оказывался. Парадоксально, невозможно, абсурдно. Но. Тем не менее. Остается реальностью. На какое-то время они просто замирают, друг на друга глядя – взгляд напротив непроницаемый, нечитаемый, но Сукуна все равно пропадает в нем, пропадает и пропадает, ощущая, как рваный сердечный ритм ломится в ребра, и в кадык, и в затылок, при этом лишь смутно догадываясь, что его собственный взгляд сейчас наверняка от непроницаемости далек. Вот только нормально соображать он сейчас ни черта не состоянии. Продолжал ведь все эти дни так старательно расстояние между ними удерживать – а теперь, вот, это расстояние сократилось до каких-то считанных футов, по крайней мере, физически, потому что ментально-то мили и пропасти все еще здесь, никуда не делись. Кажется, их количество лишь увеличилось. Кажется, продолжает увеличиваться вот прямо сейчас. Но даже такая близость – уже выбивает из головы мысли, выбивает из реальности, выбивает, оставляя ошарашенно замереть не в состоянии хоть попытаться понять, а что происходит-то, собственно. А почему, собственно, они просто посреди кабинета стоят и смотрят друг на друга. Чего-то ждут? Ведь очевидно же, что Мегуми не мог подойти просто так. Что должны быть у этого причины… Но мысль царапается по краю сознанию – и улетучивается, не в состоянии в сбоящем, едва ли работающем мозге задержаться. Кажется – на самом-то деле, ответ должен был элементарным, он прямо здесь, у Сукуны под носом, но он слишком занят тем, что дышит-и-одновременно-не-дышит, слишком занят грохотом сердечного ритма в ушах, слишком занят тем, что как пришибленный завороженно пялится. Пялится. Пялится. Ведь действительно же тосковал, скучал. Ведь сколько бы ни убеждал себя, будто и просто со стороны наблюдать достаточно, оставаясь незамеченным и ненужным – на самом-то деле недостаточно ни черта, на самом-то деле даже простым присутствием вот здесь, на расстоянии считанных футов, простым фактом того, что вновь под прицелом этих глаз казался, уже кроет, уже ведет. Ведь сколько бы ни убеждал себя, будто плевать. Будто неважно. Будто быстрый-секс-и-ничего-больше лишь на один раз вполне устраивает и никакого повторения, продолжения, ничего большего не хочется, и вообще этот Фушигуро Мегуми он же так, лишь вспышка, зажмурится-забыть-пойти-дальше… Ну. Уж в эту хрень Сукуна и сам-то ни мгновения не верил. В общем-то, он вполне готов вот так, просто на Мегуми пялясь, провести следующие несколько дней – следующее тысячелетие, которое при таком раскладе будет от агонии максимально далеко, на противоположном гребаном полюсе. Это кажется очень даже неплохим вариантом для того, чтобы и впрямь таким образом тысячелетие провести. Отличным вариантом. Вот только ничего подобного, конечно же, не предвидится – потому что очень скоро становится ясно, чего именно Мегуми ждал. И это действительно оказывается предельно очевидно, если бы мозг Сукуны в состоянии был соображать хоть на один гребаный процент – понял бы, черт возьми. Потому что в тот самый момент, когда дверь закрывается за последним из тех, кто кроме них двоих в лектории присутствовал – что считать получается разве что краем сознания. В тот самый момент, когда они оказываются одни. Наконец Мегуми, который, очевидно, как раз этого мгновения и ждал – предельно очевидно ведь, черт возьми! Как можно был не понять?! Вдруг заявляет абсолютно флегматично. Не меняясь ли лицом, ни взглядом. Предельно ровным голосом: – Есть смазка и презервативы? Совершенно выпавший из реальности, все еще не вернувший себе возможность соображать Сукуна в ответ оторопело моргает. У него весь гребаный мир до одних только глаз Мегуми сузился – после прошедших дней-тысячелетия тоски по нему в эти секунды ничего больше не осталось. В эти секунды ничего больше и не нужно. Но все-таки его хватает хотя бы на то, что осознать сам факт каких-то прозвучавших слов. Вероятнее всего, просто потому, что он, пусть и проваливающийся в глаза напротив – все же по периферии зрения считывает движение этих тонких, часто поджатых губ, вкус которых так старательно запрещает себе хотеть узнавать. Так что Сукуна заставляет себя кое-как встряхнуться. Заставляет себя кое-как в происходящее, в реальность включаться. Получается предсказуемо хреново, на самом деле, не помогает и ментальный хук по роже – может, помог бы буквальный, но инстинкты все-таки подсказывают, что Мегуми такое уж точно не оценит. А он уже и так знает, какой Сукуна эгоцентричный, наглухо отбитый мудак – не стоит, пожалуй, демонстрировать вот такие, новые грани того, насколько же отбитый. Да, вряд ли удастся удивить – уж точно не его. Но все-таки. Не стоит. Вот только гребаный мозг все еще отказывается хоть сколько-нибудь соображать, отказывается услышанные слова обрабатывать, на них реагировать – к счастью, хотя бы инстинкты, интуиция не так сильно подводят. Поэтому отвечает Сукуна также оторопело, бессознательно, инстинктивно. – Есть, – выдыхает рвано и сипло. Даже не осознавая при этом, а что именно у него есть-то… Лишь затем, лишь после того, как будто со стороны собственный ответ услышал – до него начинает доходить, что именно Мегуми спросил; наконец микросхемы в собственной голове, пусть от перегрузки принимаются искрить, но информацию все же постепенно обрабатывают. Следом доходит и то, что именно он сам ответил. Вновь Сукуна моргает. Затем еще раз. И опять. И. Бля. Реальность обрушивается на него ошметками неба, пока ситуация начинает теперь уже доходить по-настоящему, равно как и тот факт, какой же он безнадежный еблан – потому что, ну, да, правду сейчас бессознательно выдал. Действительно есть.

***

Есть – как бы по-идиотски и бессмысленно это ни было. Есть. Хотя знал ведь.

***

Точно знал, что между ним и Мегуми ничего больше не будет, никакого повторения, никакого продолжения, никакого гребаного чего-то-большего. А ни о ком другом в течении этих дней… на самом деле, в течении, кажется, уже месяцев, если так прикинуть, черт – даже не задумывался. При этом уверен Сукуна, что, представься ему такой шанс – лишь безразлично мазнул бы взглядом по любому из тех, кто захотел бы с готовностью ноги перед ним раздвинуть. Оставшись абсолютно к подобной перспективе безразличен. Вот только смазку и презервативы все равно с собой зачем-то таскал, ага. Даже не думая о сексе с кем-нибудь еще, ага. Хотя так-то для Сукуны в принципе совершенно не проблема кого-то найти – рядом уйма его одногодок, студентов и студенток, которые радостно ему на член запрыгнут, стоит лишь поманить, стоит лишь на это отдаленно намекнуть. Зачастую и намекать не нужно – сами намекнут, сами предложат. К счастью, вид его в последние дни, едва сдерживающего рычание и бросающего угрожающие взгляды на всех, кто рисковал подойти на расстояние ближе нескольких футов – кажется, был достаточно пугающим для того, чтобы предлагать не рискнули, чтобы к нему не лезли. …к счастью, бля. С каких в принципе пор для Сукуны отсутствие перспективы потрахаться, когда к нему самому подкатывают и даже дергаться лишний раз не нужно, никаких усилий не нужно прилагать к поиску кого-то подходящего и счастливо согласного – хотя ему в принципе никогда и не отказывали, – это к гребаному счастью? Очевидно, с тех самых пор, как никого кроме Мегуми ему – и не хочется. А это… Это произошло раньше их единственного гребаного раза. Проблемой как-то совершенно, даже отдаленно не став – и внимания-то Сукуна ведь не обратил на тот факт, что трахаться прекратил. Сколько раз он за это время кому-нибудь отказывал, ничего не замечая? Придумывая для этого какие-нибудь предлоги – больше эти предлоги самому себе адресуя, чтобы себе-то и объяснить, почему вообще отказывает кому-нибудь длинногому, смазливому, его возраста, радостно и полностью осознанно едва не умоляющему себя нагнуть? Черт. Вот только, раз не проблема – то и жалеть об этом как-то совсем не тянет. А зачем, а о чем жалеть-то? Ведь и о том, что к Мегуми у него – жалеть совершенно не выходит и не хочется, а это лишь логичное следствие всего. Искать же ему замену – бессмысленно. Это Сукуна знает точно. Не только потому, что уверен – невозможно Фушигуро Мегуми замену найти, невозможно найти кого-то, кто даже отдаленно с ним сравниться сможет, а уж тем более сможет его, черт возьми, заменить. Но и потому… Опять же – не нужны Сукуне никакие бледные копии, в принципе никто другой не нужен. Либо сам Мегуми – либо никого вовсе. Осознание этого принять поражающе легко. Будто он на самом деле и так уже давно знает все это – просто лишь сейчас наконец знание оформилось в мысль. Так что, да, и презервативы, и смазка – при нем, но совсем не потому, что хотел потрахаться с кем-нибудь еще; ведь и впрямь максимально от этого желания далек. А потому что безнадежный еблан, который ни на что с Мегуми больше не рассчитывал. Действительно не рассчитывал ведь…

***

…но, возможно. Где-то там, дальше и глубже, бессознательно и надломленно – не рассчитывал, да, и все-таки смутно, отчаянно и болезненно на что-то надеялся. Потому что ну, очевидно – еблан же. И безнадежный, ага.

***

А теперь – вот, и впрямь Сукуна оказывается в том моменте, даже отдаленно не ждал которого абсолютно. Даже смутной надежды на который не существовало. Отпусти он немного свое воображение, позволь себе немного в какие-то гребаные мечты провалиться – то, скорее, решил бы, что в какой-то момент не выдержит, сломается, сам придет к Мегуми, может, вовсе приползет. Тут уж на что сил хватит. Ничего требовать ни за что не стал бы, конечно же, а уж тем более к чему-либо принуждать – но не исключает вероятности, что в отчаянную мольбу сорвался бы. А дальше, может, Мегуми пожалел бы его, никчемного и разрушенного, или что-нибудь в таком духе. Подобный сценарий, подобные мысленные картинки отдают тошнотой. Уж точно Сукуна не хочет, никогда не захотел бы, чтобы тот был с ним лишь из жалости – даже один раз, даже быстро-грубо-жестко и к ободному удовольствию. Но. Тем не менее. Реальность в любом случае от такого тошнотворного сценария оказывается далека. Потому что в реальности – Мегуми подходит к нему сам, привычно спокойный и уверенный, невозмутимый и непроницаемый. Потому что в реальности он спрашивает, есть ли у Сукуны смазка и презервативы – пока тот, все еще не понимающий, в происходящее не верящий, пытается понять, действительно ли это значит то, о чем он подумал. Но что еще это в принципе может значить-то, а? Зачем еще такие вопросы задавать, кроме самого очевидного варианта? Вот только… возможен ли в принципе этот очевидный вариант? В реальности? Не во сне и не в галлюцинации?.. – Готов ими воспользоваться? – тем временем интересуется Мегуми все также флегматично, лишь филигранно вскидывая точеную бровь. Всего несколькими твердыми, ровно сказанными словами отбрасывая любые сомнения. Переворачивая Сукуне мир. В очередной раз. И – черт.

***

черт черт черт

***

То есть, это все же происходит? То есть, никаких других трактовок происходящего быть и не может? То есть, сейчас Сукуна не галлюцинирует, не спит, не ловит трип – потому что даже в галлюцинации, во сне, в трипе его воображение не способно допустить, что происходящее сейчас вообще возможно? То есть…

***

…пока осознание медленно настигает его, медленно укореняется где-то там, в подкорке; пока гребаный мозг происходящее до сих пор еще лишь пытается догнать и осознать – Сукуна уже готовится выпалить ответ поспешно, вновь на инстинктах. Вдруг испугавшись того, что сейчас шанс свой упустит, что Мегуми сейчас посмотрит на его пришибленную рожу – и решил, что нахуй надо. Развернется и уйдет. Кто стал бы его винить, а? Поэтому времени на рефлексию, на экзистенциальный кризис, на переосмысления бытия и медленно начинающий накатывать и накрывать, болезненно-острый, горчащий восторг – у Сукуны ни черта нет. На то, чтобы позволить своему мозгу наконец начать, нахрен, работать, целиком и полностью происходящее осознав – нет тоже. Но для этого ответа, к счастью, мозг Сукуне и не нужен – все ведь предельно очевидно. – Еще как, – хрипом выдыхает он.

***

Потому что – с Мегуми? Конечно же. Еще как, черт возьми, готов.

***

Вот таким образом все и впрямь повторяется. Вновь кабинет, вновь никаких-сентиментальностей-и-прелюдий, вновь лишь-быстрый-секс-и-ничего-больше, вновь Мегуми поворачивается к нему спиной, вновь можно лишь утыкаться носом в шею, лишь оставаться следами зубов на горле, плечах, шейных позвонках. Лишь пропадать в обволакивающем Сукуну жаре, цепляясь за узкие крепкие бедра, скользя ладонями по поджарому животу, по литым кубикам пресса, по ведущей к паху дорожке волос. Но – ничего больше. Ничего. Ничего. Ничего. Находясь близко настолько, что молекулы тел должны перемешаться – при этом находясь на расстоянии миль, и пропастей, и световых лет. Восхитительно. Разрушительно. Но несколько раз Сукуне все-таки приходится прикусить свой гребаный язык, когда с него чуть не срывается какой-нибудь идиотизм. Какой-нибудь вопрос о том, например, не хочет ли Мегуми все-таки в его комнату переместиться, или мог бы он повернуться лицом, потому что так отчаянно хочется его видеть, в его глазах пропадать, узнать, каким в принципе его взгляд становится, когда наливается наслаждением. Насколько голодными и жаждущими могут быть бесы его глаз, насколько темной может быть их чернота. Вот только позволять себе ничего из этого – точно нельзя. Точно это все испортит. Заставил осколками разлететься. С Мегуми же станется зашипеть со сдержанной, ледяной яростью – развернуться и уйти прямиком посреди всего, в то же самое мгновение, как только Сукуна лишнее себе позволит, и останавливать же его не будет никакого гребаного права. Так что уж тем более нельзя позволять себе то глупое, сентиментальное, слащавое, что, может быть – лишь может быть, – тоже с идиотского языка чуть не срывается. Что ошарашивает даже самого Сукуну. О чем он думать отказывается. Правила здесь явно задает Мегуми – а ему самому остается либо подчиниться, либо, очевидно, валить, потому что никто ведь его силой не держит, потому что его явно без каких-либо проблем отпустят, лишь равнодушно пожав плечам и тут же забыв о нем. Забыв. Забыв. Забыв. От этого – больно там, за ребрами, но сейчас совсем не до того. Для боли время будет потом. Поэтому Сукуна – самому себе полностью забыться не позволяет, чтобы и впрямь не ляпнуть чего-нибудь, что все испортит. Не сделать чего-нибудь, что все испортит. Поражает то, что тянет его при этом говорить и делать что-то слащавое и сентиментальное, нежное и мягкое, чего сам от себя-то никогда не ждал. Здесь бы рассмеяться истерично – только как-то совсем не до смеха. Валить для него точно – не вариант, так что он прикусывает язык, стискивает челюсти, глушит идиотски-ласковые комментарии, зарываясь носом в изгиб шеи и плеча Мегуми, сжимая на его коже зубы, балансируя между тем, чтобы одновременно не сделать слишком больно. Но и не позволить себе быть слишком нежным. Это оказывается куда сложнее, чем можно было бы ожидать. Кто бы мог подумать, что однажды Сукуне окажется сложно сдерживать нежность? Вот же черт! Тем не менее, это оказывается также охренительно, как и в прошлый раз – может быть, еще охренительнее. Кроет тотально и масштабно, как ни с кем никогда не крыло – как ни с кем другим, уверен он, накрыть и не может. А затем, стоит звездам наконец вновь вспыхнуть за собственными веками… …и вновь Мегуми пытается уйти, не кончив. Но Сукуна – вновь – отказывается вот так его отпускать. Из-за чего получает раздраженный, острый взгляд, когда перехватывает его, зло скалясь на себя мысленно, пытаясь прогнать туман остаточного удовольствия из головы и сконцентрироваться на происходящем, на здесь-и-сейчас. В чем неплохо помогает отчаяние, моментально накрывающее из-за того, что Мегуми опять вот так пытается. Черт возьми. Уйти.

***

Чего Сукуна не может допустить. Обязан хотя бы попытаться не допустить.

***

Вновь пересекшись взглядом с глазами напротив – Сукуна видит, что они все еще залиты чернотой зрачков, но уже без следа голода в них, который на этот раз даже толком не получилось отследить, Мегуми такой возможности не оставил. Видит эти глаза вновь замкнутыми, вновь нечитаемыми, даже сейчас тусклыми, даже сейчас безжизненными. От чего отчаянием топит лишь сильнее и сильнее. – Это, черт возьми, оскорбительно, вот так тебя отпускать, – говорит Сукуна с фальшивым оскалом, расплывающимся по губам, говорит показательно-насмешливо, легкомысленно, хотя на деле максимально от этого далек. Говорит, всем своим видом пытаясь продемонстрировать, будто особенного это не значит для него совершенно ничего. Разве что задетое гребаное эго – на которое на самом деле поебать тотально и абсолютно. А больше – ничего. Ничего. Ничего. Потому что уверен – если Мегуми решит, будто это что-то большее для Сукуны значит. Будто его, Мегуми, наслаждение что-то важное, что-то ключевое значит – а так оно, черт возьми, и есть, – то лишь ощетинится и отпрыгнет, то точно прикоснуться к себе, подарить себе хотя бы какой-то проблеск удовольствия не позволит. Какого черта происходит, Сукуна все еще не понимает – почему тот норовит вот уже во второй раз уйти, сам удовольствия не получив? Но он опять без каких-либо сомнений готов просить. Готов умолять. Из его рта уже почти вырывается очередное. …разреши мне. Но Мегуми, будто предчувствуя это, – а может быть, внимательный и проницательный, попросту без проблем считывает все по самому Сукуне, который моментально серьезнеет, который умолять действительно готов. Остреет взглядом сильнее и выплевывает также остро: – Ладно. Но только рука. Из-за чего Сукуна кивает с облегчением. Так-то он бы с удовольствием вновь Мегуми отсосал – но не собирается спорить и рисковать тем, что тот все же уйдет. Тем более не собирается опять делать что-либо, заранее абсолютно все, а не только сам факт согласия, не говорив. Учитывая в целом его реакцию в прошлый раз. Учитывая собственные сомнения в том, что все же мог сделать что-то не так – и прилагающееся к ним, лишь усилившееся за прошедшие дни чувство вины, пусть и не ясен все еще его источник. Секунду-другую Мегуми несвойственно ему колеблется – и Сукуна осознает, что тот вновь почти поворачивается к нему спиной, от чего почему-то по изнанке глотки растекается горечь… Но в результате он просто утыкается в чужое плечо лбом. Утыкается так, будто там, в этом плече лицо прячет. Хотя, может, Сукуна надумывает – убеждает он самого себя, ощущая при этом одновременно и беспокойство из-за самого этого жеста, и незнакомый, теплый трепет из-за того, как ощущает лоб Мегуми на собственном плече, как ощущает его тяжесть, его касание. Отголосок его дыхания на коже. Остаться надеется, что беспокойство бессмысленно, что все-таки надумывает – задавать сейчас вопросы сейчас точно не вариант. Ответа ведь все равно точно не получит – только разрушит все к чертям, когда Мегуми наверняка лишь отпрыгнет. Лишь ощетинится. Лишь отшатнется – и коснуться уже не позволит. Так что Сукуна сосредотачивается на том, что ему все-таки позволено и обхватывает ладонью его член, хотя, не удержавшись, все-таки зарывается носом ему в волосы. Вдыхает осторожно и тихо-тихо, максимально не заметно. Со страхом ждет, что Мегуми все-таки отшатнется, одернет, скажет перестать сентиментальничать и лишнее себе позволять, в какие-то слащавости проваливаться… и также тихо-тихо выдыхает, когда этого не происходит. Принимается двигать рукой. В голове мелькает мысль – не приносит ли вот это, возможность удовольствие доставить, наслаждения куда большее самому Сукуне? Отдается болью. Отдается горечью. В этот раз ему не удается увидеть, как Мегуми кончает – тот попросту, продолжая лбом в плечо утыкаться, не позволяет этого. Но рваный выдох и то, как он сильнее сжимает пальцы у Сукуны на бедрах – тот прячет себе за ребра. Прячет себе за ребра эти проявления хоть какого-то наслаждения. После этого Мегуми приходит в себя за считанные мгновения, почти сразу отталкивает Сукуну – движение острожное, но твердое, выверенное, уколом боли прилетающее в диафрагму, – пересекается с его глазами своими. Лишь чуть сильнее потемневшими – но абсолютно осознанными, привычно непроницаемыми, серьезными… но, как отчаянно хочется надеяться. Отчаянно хочется надеяться, что не кажется. Все же чуть более живыми. Но понять, кажется или нет – у Сукуны возможности не остается. Потому что тут же Мегуми отворачивается, тут же быстро в порядок себя приводит – в рекордные сроки, но при этом, каким-то образом, исключительно отточенными движениями, без видимой спешки. А затем, не оставляя возможности успеть хоть сколько-то в себя прийти и как-то отреагировать – тут же уходит. Уходит. Уходит. В этот раз вовсе ничего не говоря.

***

Пока Сукуне вновь остается лишь смотреть в его удаляющуюся стальную спину – и рушиться. Рушиться. Рушиться.

***

А потом это повторяется.

***

Повторяется снова.

***

Повторяется опять.

***

При этом каждый раз происходящее повторяется по уже становящемуся привычным, ментально-болезненному сценарию с отчетливым привкусом горечи. Всегда – вот так. Быстрый-секс-и-ничего-больше. Без-сентиментальностей-и-прелюдий. Лишь спина Мегуми, повернутая к Сукуне. Меняются разве что какие-то незначительные переменные – в остальном все остается неизменным. Быстрым и грубым. Жестким и без слащавостей. Со строго ограниченным заданными условиями количеством действий – стоит коснуться чуть нежнее. Стоит позволить себе быть чуть ласковее. Стоит сказать что-то, отдаленно отдающее мягкостью – и моментально Мегуми простреливает острым взглядом, резко одергивает, делает и без того строго очерченные рамки еще отчетливее, устанавливает между ними еще больше стен. А у Сукуны при этом выбор – либо придерживаться его правил, безоговорочно, никаких собственных правил устанавливать не пытаясь, либо… Никто здесь его все еще не держит, да. Уж точно Мегуми никогда не станет держать – поэтому выбора-то на самом деле и нет, ведь вариант развернуться и уйти, который и без того вариантом никогда не был, таковым вовсе кажется все меньше и меньше. С каждым разом происходящее между ними – затягивает в себя все сильнее и сильнее, как в трясину, как в пропасть, как в бездну. Не выбраться. Не хочется выбираться – остается захлебываться чернотой. С каждым разом происходящее между ними – становится все более и более охренительным, а вместе с тем все более и более разрушительным. Прямо пропорциональная гребаная зависимость. И просто – зависимость. Чем явственнее, чем острее наслаждение – тем больше пепельных руин оно после себя, в процессе себя там, за ребрами оставляет. Это попросту невыносимо. Но и отказаться от этого абсолютно невозможно. Остается – действовать правилам настолько безукоризненно, насколько в принципе получается, лишь иногда срываясь, когда Сукуна инстинктивно нежно прижимается губами к острому плечу, когда пальцы его сами собой тянутся ласково огладить низ поджарого живота, когда не удается отследить и остановить движение прежде, чем ведет носом мягко по чужому виску. Поразительно то, как все эти действия, совершенно ему несвойственные – сами собой вырываются в отношении Мегуми. Поразительно то, как он сам в этих действиях нуждается. Но – нельзя. Но – запрет на подобное тотальный и безоговорочный. Вот только, несмотря на все увеличивающееся болезненное давление на ребра, грозящее их к чертям переломить, несмотря на все усиливающее ощущение горечи, и отчаяния, и безнадежности, и разрухи, разрухи, разрухи. Несмотря на то, что, хотя физически они бывают так близко, как это только возможно. Ментально расстояние между продолжает и продолжает растить. Мили-пропасти-световые-годы. Все равно совсем без Мегуми – стократно хуже. Все равно лучше уж разруха от вот такой их близости, лучше горечь наслаждения рядом с ним, лучше возможность хотя бы так его касаться, хотя бы так быть рядом, хотя бы – чем вовсе без него, чем физически оставаться лишь на расстоянии, без возможности его сократить. Тем более, что там, за пределами из быстрого-секса-и-ничего-больше – они остаются друг другу совершенно чужими, никаких перепалок больше, даже пересечений взглядов. Там Сукуна для Мегуми – ничто. Здесь…

***

…здесь тоже – ничто. Но здесь хотя бы позволено его держать.

***

Это ведь уже – много больше, чем когда-либо рассчитывал получить. Так что жаловаться он уж точно не планирует. Чего-либо требовать – не планирует тем более. Нет у него на это права. В общем-то, Мегуми же предельно честен с ним – а совсем не его проблема, если с каждым их разом Сукуне внутренности все сильнее травит, если ему все отчаяннее жаждется большего, если все мощнее хочется выйти за рамки, сломать стены. Опрокинуть на того, кто в его руках – и на расстоянии световых лет – все те тонны нежности, которые за ребрами копятся и копятся. Которые грозят вскоре к чертям проломить клетку костей.

***

Все это – проблемы лишь самого Сукуны. Поэтому не на что ему, черт возьми, жаловаться.

***

…сладко не будет, – в какой-то момент мелькает в его голове болезненное. Отдающее горечью. Вот только фанатом сладкого он ведь в принципе никогда и не был.

***

Хах.

***

Но кое в чем безоговорочно подчиняться заданным правилам он все-таки не может. Точно также, как готов сделать абсолютно все, чего бы Мегуми ни захотел, чего бы ни пожелал, готов во всем ему подчиниться – но ровно до тех пор, пока это самому Мегуми вред не причинит, не причинит боль. Вот и здесь – что-то схожее. Потому что, когда еще несколько раз он пытается опять уйти, не кончив – с этим мириться Сукуна отказывается. Вот это – возможность того, что Мегуми уйдет, совсем удовольствия не получив, с гребаным стоящим членом – тоже ощущается, как причинение ему вреда. Будто… Будто на самом деле Сукуна просто его использует, чтобы самому наслаждение получить – при этом совершенно наплевав на самого Мегуми. А ведь от этого он максимально далек. Ведь ничего подобного не хочет даже близко. Ведь совсем неясно, зачем ему тогда в принципе все происходящее, если даже кончать – отказывается. В голове вновь вспыхивают мысли о том, будто Мегуми считает, что никакого хорошо для себя не заслуживает – в это все еще верить не хочется, но это чем дальше, тем более кажется самым правдоподобным вариантом, как бы горько и больно от него ни было. Тем не менее – мириться с этим Сукуна, черт возьми, отказывается. Он подчиняется всем остальным заданным правилам.

***

Но. Только не этому.

***

Поэтому Сукуна решает в принципе не допускать того момента, когда Мегуми может ускользнуть от него, не кончив сам – не проблема ради этого забыть о собственном удовольствии, отодвинуть его на задний план. Сделать это не так уж сложно. Всего лишь для начала убеждиться в том, что кончит он. Чтобы только затем позволить себе наконец последовать за ним.

***

В тот первый раз, когда вбивающийся в него Сукуна пытается до члена Мегуми дотянуться, к нему прикоснуться, смыкая зубы на остром плече и концентрируясь сквозь дымку в голове на удовольствии чужом – вполне ожидаемо, тот пытается его руку оттолкнуть, зло взрыкнув. Но сдаваться так просто, так просто подчиняться Сукуна отказывается – в этом конкретном случае. Отлично зная, что после Мегуми вновь попытается уйти с гребаным стоящим членом. Так что, ощутив вспышку раздражения, на секунду разбивающую в принципе любое наслаждение. Сам Сукуна ответно рычит ему в ухо угрожающе: – Либо так – либо я тебе отсосу потом. Охуеть угроза, бля. Для кого-то другого это уж точно было бы максимально от угрозы далеко – на противоположном гребаном полюсе. Но речь же не о ком-то другом. Речь о Фушигуро Мегуми. Так что совершенно не удивляет, когда уже в следующую секунду Сукуна оказывается ментально прострелен острым, раздраженным взглядом, брошенным из-за плеча – если бы только взглядами можно было убивать… Ну, повезло ему, что нельзя, ага. Поэтому, да, в данном случае его угроза явно именно угрозой и звучит. Черт. Все-таки Мегуми – исключение из всех возможных правил, абсолютно ни на кого не похожий. На секунду-другую они сцепляются взглядами, оба раздраженные и распаленные, разъяренные и голодные – на самом деле угроза Сукуны не стоит абсолютно ничего, потому что не стал бы он в принципе делать ничего из того, чего не захотел бы сам Мегуми – отсасывать ему в том числе, особенно вспоминая, чем по итогу все обернулось в прошлый раз. Хочется думать, что тот об этом знает. Мысль, что не знает. Что может считать, будто на такое Сукуна способен – отдает горечью. Хотя так-то он уверен, что на Мегуми в принципе никакие угрозы сработать не могут – скорее, наоборот, лишь сильнее ощетиниваться и сопротивляться, противостоять и бороться его заставят. Восхитительный сильный упрямец. Так что Сукуна не думает, что вот это, его псевдо-угроза, может вообще сработать – но все равно продолжает на своем настаивать, все равно отказывается в данном конкретном случае отступать и сдаваться. Даже осознавая, как сильно рискует. Даже если паника уже начинает вскидываться в подреберье, разъедая и без того размывшееся удовольствие – а ну как Мегуми и впрямь сейчас оттолкнет, пошлет, уйдет. Никогда больше не подпустит… Но, совершенно неожиданно, тот вдруг, еще раз напоследок зло зыркнув – перестает руку Сукуны за запястье удерживать, отпуская после секундного колебания и все же позволяя к себе прикоснуться. Раздраженно, остро бросает напоследок: – Ты же все равно не отъебешься от меня на эту тему, – после чего все же отворачивается, переставая взглядом препарировать. А Сукуна и не против совсем – пусть препарирует. Только бы смотрел. Смотрел. Смотрел. Но прямо сейчас он утыкается лбом Мегуми в шейные позвонки – и смеется коротко, невесело с горьким облегчением, оседая на его коже сиплым выдохом: – Да, не отъебусь. В принципе не отъебется – не сможет, сил в себе на это не найдет, – пока наконец Мегуми не отмахнется от него, не забудет о нем совсем, не перестанет позволять хотя бы то, что между ними все-таки есть. Но это будет – потом, в каком-то разрушительном будущем. А прямо сейчас Сукуна наконец все же обхватывает член Мегуми ладонью. И это, черт возьми, хоть что-то. *** Вот таким образом все продолжается, вновь повторяется, повторяется и повторяется. Быстрый-секс-и-ничего-больше. Никаких-сентиментальностей-и-прелюдий.

***

Общий сценарий так и остается неизменным.

***

Все, что по-прежнему позволено Сукуне – это трахать Мегуми сзади, кусать его шею, скользить ладонями по его торсу и дрочить ему – да и то право на последнее было чуть не с боем отвоевано. И – ничего больше. Ничего больше. Ничего. Ничего. Ничего. Ничего, в сущности, не меняется. Стоит Сукуна на секунду все же поддаться незнакомой потребности внутри себя, лишь на Мегуми направленной, и попытаться быть чуть мягче, чуть бережнее. Стоит ему забыться – и попробовать снизить их всегда бешеный, грубый, жесткий темп. Стоит позволить своей руке на торсе Мегуми, на его члене быть чуть ласковее; стоит позволить своим укусам на его шее чуть нежнее стать. Стоит самому себе позволить стать чуть, черт возьми, нежнее. Как Мегуми все также быстро это пресекает. Возвращает их к быстрому, к грубому, к жесткому, зло рычит на Сукуну и на его идиотские нежности, приказывая… …прекратить уже это гребаное сентиментальное дерьмо, Рёмен. Если цитировать самого Мегуми. Кто бы мог подумать, что однажды получится оказаться в той точке, где ему, самому Сукуне, приказывают перестать сентиментальным быть – хотя всегда ведь считал себя максимально от этого далеким в принципе? Где все сложнее будет этому приказу подчиняться?

***

Черт.

***

Так что вот так все и остается. Отстраненно – даже когда физически они ближе некуда. Безразлично и безлико – даже когда Сукуна оставляет кусачие метки у Мегуми на шее. Холодно до арктических льдов – даже когда воздух между ними раскаляется от разделенного на двоих жара, голода, жажды. С литыми, стальными стенами между ними, абсолютным и непрошибаемыми, лишь все более и более крепкими, через которые, кажется, вовсе невозможно пробиться, – даже когда Мегуми прямо здесь, в руках Сукуны. А все равно ощущается, будто за сотни миль. За тысячи пропастей. За миллионы световых лет от него.

***

Вот же черт.

***

В какой-то момент в голове Сукуны мелькает мысль о том, что, может быть, это некая разновидность кармы – пусть он никогда в подобное дерьмо и не верил. Но. Как расплата за все те разы, когда он сам на всякие слащавости-сентиментальности презрительно хмыкал, когда холодно обрубал любые попытки тех, с кем у него был просто секс-на-одну-ночь – попытаться на что-то большее намекнуть. Когда испытывал отвращения к самой идее того, чтобы с кем-то из тех, с кем просто трахается – чего-то большего захотеть. Абсурд ведь, правда?

***

Теперь же Сукуна – по другую сторону. Там, где он сам – жаждет сентиментальностей, и слащавостей, и возможности нежность свою на свободу отпустить, и большего, и большего, и большего. Все это – с одним лишь Мегуми.

***

Никого другого попросту быть не может.

***

Где-то вся эта толпа, боги-дьяволы-бесы, вот так Сукуну подъебавшие – должны сейчас изрядно угорать. Кучка уебков. Ну а карма, если все-таки существует – то это, конечно, редкостная мразь.

***

Тем не менее, так или иначе – но Сукуна все же оказывается здесь и сейчас, в том моменте, где сам стал тем, кто отчаянно жаждет расстояние между собой и другим человеком не увеличить. А сократить. Ментальное расстояние, то самое, которое мили-пропасти-световые-годы. Но любая попытка это сделать – продолжает жестко пресекаться со стороны Мегуми. За пределами вот этих осколков близости-на-расстоянии-миль – продолжает он вовсе существование Сукуны словно не замечать. Их перепалки так и не возвращаются. Полностью на нет сходят, пока Мегуми даже, черт возьми, почти не смотрит в его сторону. При этом он выглядит все более бледным, все более осунувшимся, все более тусклым и безжизненным. Но стоит только Сукуне, которого беспокойством все сильнее изнутри изъедает – не выдержать, сорваться, все же попытаться осторожно спросить, в чем дело, что происходит, чем помочь. Помочь. Помочь. Как он моментально натыкается на все те же литые стальные стены. Можно было бы подумать, что, возможно, хотя бы во время секса Мегуми хоть немного опустит свои барьеры с пущенным по ним высоковольтным током и можно будет хоть немного к нему подступиться… Но – нет. Даже близко ни черта подобного. Он продолжает даже в такие моменты свой поражающий, абсолютный контроль удерживать так, что – ни единой гребаной трещины, ни единого шанса подловить мгновение, когда очередной вопрос не наткнется на гребные стены. Кажется, лишь наоборот. Стены эти становятся лишь тем абсолютнее и непрошибаемее, чем физически ближе они становятся. Кажется, в принципе, чем ближе Сукуна и Мегуми становятся, черт возьми, физически – тем дальше, и дальше, и дальше они оказываются ментально, даже когда начинает казаться, что дальше уже в принципе невозможно. Осознание этого – болью. Осознание этого – отчаянием. В то время, пока превращающееся в страх беспокойство Сукуны за Мегуми, пока превращающийся в ужас страх Сукуны за Мегуми лишь нарастают и нарастают – он цепляется только за тот факт, что, по крайней мере, когда они трахаются, Мегуми все же выглядит более… Живым. Его глаза выглядят более живым. Факт, который, на самом деле, может оказаться лишь его воображением, лишь принятием желаемого за действительное. Но. Чем дальше. Тем сильнее и сильнее Сукуна уверен, что это все-таки ему не мерещится, не кажется. Потому что, обычно в последнее время, в последние недели, месяцы тусклые и безжизненные – глаза Мегуми, по крайней мере, вспыхивают голодом, раздражением, остротой, пока они соприкасаются телами, пусть внутреннее продолжая оставаться на расстоянии, кажущемся непреодолимым. По крайней мере, это удается выхватить в те моменты, когда вообще представляется шанс взгляд его перехватить. Ведь всегда. Всегда. Всегда. Всегда. Остается лишь в его спину смотреть, лишь безнадежно лбом в заднюю сторону его шеи утыкаться. Да и сам Мегуми во время вот этого, на них двоих разделенного, более едкий, саркастичный – начинает сильнее напоминать самого себя. А Сукуна одновременно отчаянно цепляется за этот их быстрый-секс-и-ничего-большего, никаких-сентиментальностей-и-прелюдий; одновременно болезненно, с горечью, но все же рад видеть, что Мегуми так выглядит хоть немного. Черт возьми. Живым…

***

…но в то же время – основательно из-за происходящего рушится. Рушится. Рушится.

***

Не может не рушиться, когда Мегуми – вот же он, в собственных руках Сукуна. А все равно продолжает казаться, что на расстоянии сотен миль. На расстоянии тысяч пропастей. Когда строго ограничено то, что Сукуна в принципе рядом с ним, по отношению к нему позволено. Когда хотя бы шаг, хотя бы одно движение, один намек по направлению к нежности – и тут же его жестко на место Мегуми ставит. Когда теперь Сукуне больше не позволено даже увидеть, как он кончает – тот всегда, каждый гребаный раз от него лицо прячет. Хотя не особенно-то Мегуми и нужно это делать, учитывая, что он в принципе неизменно поворачивается к Сукуне спиной. Позволяет трахать себя у стены, на столах, прижав, нагнув. Но никогда – лицом к лицу. Никогда, черт возьми. Да и нет никаких сомнений, на самом деле, кто происходящее контролирует, неважно при этом, кто кого трахает – абсолютно весь контроль, за каждым движением, каждым, кажется, даже гребаным вдохом, лишь за Мегуми. На самом деле, Сукуна и рад ему этот контроль отдать. В принципе сделал бы что угодно, о чем бы только тот ни попросил, чего бы ни потребовал – скажи Мегуми, кто жаждет выебать его, прикажи ноги перед ним раздвинуть, и Сукуна радостно подчинился бы без сомнений. Это то еще откровение для него самого, на самом деле. Потому что еще недавно он был уверен, что в принципе ничего подобного даже близко не хочет, и уж точно никому бы подчиняться не стал по определению, да еще и так безоговорочно – а уж тем более в чем-то подобном. Но с Мегуми… С Мегуми – уже подчиняется без каких-либо проблем. Вот только ведь так – лишь с ним одним. Вот только ведь верно это – лишь для него одного. Ни с кем больше и никогда Сукуна на такое не пошел бы, никому больше и никогда такого не позволил бы. Хотя тот ведь, на самом-то деле, не приказывает и не требует ни секунды – каким бы жестким и грубым ни было все, между ними происходящее, без-сентиментальностей-и-прелюдий, Мегуми всегда спрашивает, всегда оставляет выбор, всегда оставляет возможность отказаться. Не то чтобы Сукуна хоть на секунду хотел бы этим выбором воспользоваться, черт возьми. Но в этом – так узнаваем тот Мегуми, которого он знает. Который никогда и ничего против чужой воли, против чужого желания делать не стал бы – откуда ему знать при этом, что, сколько выбор Сукуне не предоставляй. Отказаться он по определению не в состоянии? Выбор ему этот ни черта и не нужен? Только не когда речь заходит о Мегуми. Только не когда сам так оглушительно, так абсолютно, так ломающе, так до страшного мощно его хочет – как никого и никогда не хотел. Так что проблем с подчинением ему. Подчинением его желаниям у Сукуны – почти никаких. Почти – за исключением того, как с каждым гребаным днем лишь сильнее, и сильнее, и сильнее хочется отпустить на свободу, опрокинуть на Мегуми хотя бы толику той нежности, что копится в подреберье с каждым днем, часом, минутой, секундой, когда попросту на него даже всего лишь смотрит. Почти – за исключением того, что с каждым разом, когда все сводится к пусть охренительному, но грубому, жесткому, быстрому, от этого там, далеко за ребрами, все отчетливее отдает горечью, болью. Отдает отчаянием. Почти – за исключением того, что Сукуне начинает в какой-то момент казаться, будто он для Мегуми как живой удобный дилдо. От этой мысли хочется горько расхохотаться. Для начала – потому что очень скоро Сукуна ловит себя на отчетливом осознании того, что будет ему кем угодно, кем только Мегуми захочет, кем только попросит – и дилдо гребаным в том числе, чего уж там. Но также – потому что в какой-то другой ситуации, с кем-то другим, его такой вариант в принципе очень даже устраивал бы. От Сукуны ничего не требуется, никаких прелюдий, никаких сентиментальной, никаких запросов о чем-то большем, просто грубый, жесткий, охуенный секс, о котором они не говорят, который не обсуждают, потому что в принципе за его пределами не разговаривают. Идеально же звучит, а? Да, с кем-то другим, с кем-то неважным и ненужным, но при этом охренительно трахающимся – и впрямь звучало бы идеально. Вот только на практике. Вот только здесь и сейчас. Вот только не с кем-то другим, а с Фушигуро гребаным Мегуми – нихрена подобного. Потому что с ним… с ним Сукуне отчаянно, чем дальше истлевает время – тем сильнее хочется большего, большего, большего. Тем сильнее ему происходящего недостаточно, тем явственнее он, пусть и готов для Мегуми быть кем или чем угодно – в том числе и живым-гребаным-дилдо, – но ощущает, как горечь копится в гортани, как боль простреливает грудину. Потому что Сукуна для Мегуми, кажется, значит одно абсолютное ничего. Тогда как Мегуми для Сукуны…

***

…Мегуми для Сукуны. Чем дальше. Тем отчетливее ощущается целым долбаным миром.

***

Сукуна для Мегуми – просто удобный вариант потрахаться без обязательств и сентиментальностей.

***

А Мегуми для Сукуны – тот. Кому он бы всю вселенную к ногам положил.

***

Черт возьми.

***

При этом, пусть Сукуна так старательно не позволяет себе об этом думать, не позволяет себе это представлять – но удержаться бывает так чертовски сложно. Тогда он думает. Тогда он представляет. А что, если все между ними началось гораздо раньше? Каково это было бы – с тем Мегуми, которого он когда-то знал? Из которого еще не выжимал краски и жизнь чем-то разрушительным, в его жизни происходящим? Который согласился бы пойти в комнату Сукуны вместо всех этих гребаных кабинетов, не пытался бы свести все к грубому и жесткому, позволил бы обрушить на себя нежность, в нежности себя искупать… Нет, тот Мегуми, которым он есть сейчас – это все еще Мегуми, он все еще восхитительный, сильный и прекрасный, с ним все еще охренительно, даже если разрушительно. Просто не получается не думать.

***

А что, если бы?..

***

…вот только какое-то эфемерное если бы едва ли в принципе могло бы существовать. Потому что едва ли Мегуми, будто он в полном ментальном порядке, будто у него в жизни все хорошо – Сукуна в принципе понадобился бы. Едва ли вообще к себе такого мудака подпустил бы. Едва ли подписался бы на то, что между ними происходит сейчас – но при этом и едва ли захотел бы чего-то большего с кем-то вроде Сукуны в то время, когда перед ним весь чертов мир. Зачем бы ему, а?

***

Осознание этого бьет, осознание этого душит. Но отмахнуться от этого невозможно.

***

Больно. Больно. Больно.

***

Заслуженно больно.

***

Но даже так, даже когда боль за собственными ребрами Сукуны ощущается все явственнее, режет грудину все острее, все ощутимее – куда сильнее, куда прицельнее болит у него в диафрагме за Мегуми. Потому что совершенно очевидно, что ему явно не становится лучше. По крайней мере, для самого Сукуны – очевидно. Очевидно, что становится Мегуми лишь хуже, и хуже, хуже. Потому он все тише, все замкнутее, все бледнее, все сильнее походит лишь на тень самого себя, и наблюдать за этим, наблюдать без возможности что-то сделать, как-то помочь, даже, черт возьми, просто узнать, в чем дело – до отчаяния, до воя. До глотки, в кровь разодранной от беззвучного безнадежного крика.

***

В какой-то момент Сукуна все-таки не выдерживает и, раз Мегуми отказывается отвечать на его вопросы – все же пытается спросить у своего братца-идиота, не знает ли он, что с его лучшим другом происходит. Но тот, как и ожидалось – лишь хлопает удивленно глазами и спрашивает, а происходит ли что-то в принципе. Правда, потом все же хмурится и говорит, что, да, Мегуми в последнее время и в самом деле стал тише и замкнутее – хотя бы это братец-идиот Сукуны способен заметить… но тут же он добавляет, что сам Мегуми утверждает, будто у него все в порядке. Так что Юджи решил, что тот просто устает, выматывается или еще что, конечно же, безоговорочно в это гребаное все-в-порядке поверив. В ответ на это Сукуна раздраженно скрипит зубами и едва удерживается от того, чтобы приложиться или ладонью к собственному лбу – или кулаком к лицу своего братца-идиота. Вот только они оба знают, что на самом деле он никогда и ни за что бы Юджи не ударил бы, как бы тот не бесил. А в этот момент он выбесил настолько мощно, как никогда за всю жизнь в принципе. Все-таки, брат у Сукуны – тот еще тупой, доверчивый еблан. Черт возьми. При этом спрашивать что-либо у Кугисаки наверняка бесполезно. Та если и знает что-то – а это вряд ли, Юджи бы тогда тоже знал. Все равно Сукуне ни черта не скажет.

***

Поэтому остается лишь продолжать наблюдать за тем, как Мегуми, кажется, истлевает у него на глазах, как из него выжимает и краски, и жизнь, и, кажется, само дыхание – не в состоянии абсолютно нихрена с этим сделать. При этом часть Сукуны понимает, что все, происходящее между ними – может быть просто симптом того катастрофического и ужасающего, что происходит с Мегуми, ведь такое же все еще на него не похоже, весь этот быстрый-секс-и-ничего-больше, все это никаких-сентиментальностей-и-прелюдий. Из всего, что Сукуна о Мегуми знает – он уверен, что обычно тот не такой. Абсолютно уверен. Так что, наверное, стоило бы происходящее между ними прекратить – ради самого Мегуми, потому что даже то, как он кажется чуть более живым, чуть более собой, пока они трахаются, на самом деле никакое не лекарство, а уж тем более не панацея. Ощущение такое, что это – как причинять себе боль ради ощущения жизни. Мысль о том, что Сукуна может быть вот такой болью Мегуми, через которую он жизнь ощущает – отдает болью в собственную диафрагму, мощно и навылет, до осколков ребер, застрявших во внутренностях. Но такие страшные догадки лишь подтверждают – нужно все прекратить. Нужно. Достаточно вспомнить лишь то, сколько отвращения Мегуми к самому себе испытывал после того, первого их столкновения в уборной, когда Сукуна отказался от всего им предложенного – испытывает ли он отвращение к себе сейчас каждый раз после? Каждый раз, оказавшись на расстоянии от Сукуна – а может и вовсе каждый раз, когда они рядом, когда еще соприкасаются телами? Мысль вызывает тошноту. Ведь тогда, даже после кратковременной вспышки жизни в потускневших глазах – позже ему наверняка становится лишь еще хуже. И хуже. И хуже прежнего. Становится ли Сукуна для Мегуми вместо хоть какой-то разновидности панацеи – напротив, личным проклятием, которое подталкивает его только ближе и ближе к срыву? Только ближе и ближе к пропасти? Догадки мечутся в голове, страшные и горькие, ужасающие и болезненные – лишь раз за разом подтверждающие, что будь Мегуми в порядке, он бы никогда Сукуну к себе не подпустил, никогда и ничего с ним не захотел. Что захотеть мог только на вот таких условиях – когда и так на краю пропасти находится и будто бы боли в нем идет. В голове эхом отдается… …суть не в том, чтобы мне было хорошо. Чем больше появляется догадок, в чем же тогда суть – таких ужасающих, вызывающих отчаяние догадок – тем сильнее, и сильнее, и сильнее Сукуна убеждается, что нужно, нужно остановиться, нужно все прекратить. Нужно. Нужно…

***

…но, как бы все то же происходящее между ними ни рушило даже самого Сукуны – нихрена не настолько он железный, чтобы добровольно это прекратить. У него нихрена силы на такое не хватит. У него нихрена силы не хватит на то, чтобы отказаться даже от тех осколков себя, которые Сукуне готов показать Фушигуро Мегуми. Его самого на такое. Не хватит.

***

Черт возьми.

***

Потому все так и продолжается. Потому Сукуна рушится, рушится – но куда больше рушится за Мегуми, которому так очевидно все хуже и хуже, чем за самого себя. Самого себя Сукуна, черт возьми, ненавидит за то, что, кажется, абсолютно неспособен. Ему. Помочь. За то, что, возможно – даже делает ему лишь еще хуже, продолжая цепляться за хотя бы вот такой, отдающий горечью, ментально больно бьющий, задыхающий жестким и грубым наслаждением вариант их близости. Бесполезный еблан. Бесполезный эгоцентричный еблан, который даже не может все это прекратить, не может отыскать в себе силы прекратить – не ради себя, конечно. Ради Мегуми прекратить.

***

Черт.

***

В какой-то момент Сукуне начинает казаться, еще немного в таком ритме, в таком темпе, в такой больной рутине – они оба обрушатся в бездну. Ладно бы туда, в бездну, одного только Сукуну. Плевать бы. Но слишком страшно, что с ним вместе в бездну полетит и Мегуми. Что невозможно же будет никак его падение остановить, никак спасти от разрушения, сколько в себя ни укутывай, сколько собой ни прикрытый, сколько ни подставляй собственную спину черноте впереди, пытаясь собой прикрыть. Если рухнут за край – разобьются оба.

***

Оба.

***

Но остановиться до падения. Все еще ни черта не в силах Сукуны.

***

Бля.

***

Но именно тогда. Именно в тот момент, когда начинает казаться, что до совместного падения в летальный исход лишь один шаг, один миг. Один гребаный выдох. Вдруг все вновь меняется. Вдруг разворачивается в самом неожиданном для Сукуны направлении.

***

Вдруг рушится. Рушится. Рушится совсем иным. Таким страшным образом.

***

Потому что. Вдруг. Происходит это.