Просто не будет, верно?

– Ты выглядишь, как дерьмо какое-то, Фушигуро. На самом деле, Сукуна и сам в душе не ебет, какого хера именно эта реплика – первое, что вырывается из его рта, стоит только увидеть Мегуми. Это попросту… Случается. Случается каждый долбаный раз, когда Сукуна оказывается рядом с ним, когда открывает свой идиотский рот рядом с ним, когда дышит одним гребаным воздухом рядом, черт возьми, с ним. И связь между его ртом и мозгом отчего-то тут же отказывает. Ну охренительно просто, чего уж там. А сейчас еще и декорации охуительно подходящие – гребаный университетский сортир, где Сукуна обнаруживает Мегуми, когда сам выходит из кабинки. Тот моет руки, сосредоточенный исключительно на этом занятии и совершенно его не замечающий. То, что царапает неприятно, болезненно. И попросту тревожно. Потому что, ну, это же Мегуми – у него с внимательностью и интуицией все отлично, зашибись просто, а уж присутствие Сукуны он и вовсе всегда отлавливает в какие-то считанные секунды, стоит только им на орбите друг друга оказаться. Ну… Раньше отлавливал, да. Теперь же что-то идет очень, очень не так – уже в течение последних нескольких недель и с каждым днем это становится лишь очевиднее и очевиднее. По крайней мере, для самого Сукуны. Вот и сейчас он в самые первые секунды, когда только видит Мегуми – тут же замирает. Пользуется тем фактом, что тот его еще не заметил – и что при этом отражение Мегуми можно разглядеть в зеркале напротив. Не то чтобы Сукуна принимается тут же пялится на него… Ну ладно, да, именно это он и делает. Но на то есть очень конструктивные, серьезные причины! Еще раз, что-то идет очень, очень не так – с самим Мегуми что-то идет очень, очень не так. Вот и сейчас, когда Сукуна смотрит на его отражение – он не залипает восторженно, завороженно или еще какое дерьмо в таком духе… Ну, может, и залипает все же. Совсем чуть-чуть. Неважно. Но суть в том, что на самом деле в куда большей степени Сукуна ощущает гребаное беспокойство, которое лишь нарастает и нарастает с каждой секундой, пока он на Мегуми смотрит. Потому что сейчас, когда они не срутся в очередной долбаный раз, но при этом расстояние между ними – считанные футы и можно беспрепятственно смотреть, не скрываясь, Сукуна отчетливо видит все то, что замечал в течение последних нескольких недель. Въевшиеся в кожу под глазами тени, становящиеся все гуще и гуще с каждым днем. Знакомые точеные скулы, острота которых обычно притягивает глаз – в исключительно объективно приятном смысле, – а теперь та же острота кажется неприкрыто болезненной, уж слишком неестественной. Мраморно-белая кожа, к настоящему моменту ставшая такой бледной, что почти отдает синевой, и истончившаяся будто до ощущения пергаментной. Его гребаные глаза, которые не выходит полноценно рассмотреть сейчас, когда взгляд Мегуми направлен на руки – но даже так можно отчетливо увидеть, насколько неправильно тусклыми, блеклыми, даже, черт возьми, безжизненными они стали. А ведь раньше эти глаза, пусть большую часть времени непроницаемые, нечитаемые. Но сильные, яркие, пробирающие до самых костей – полыхали жизнью. На самом деле, существуют, конечно, и прочие подобные признаки, которые Сукуна планомерно отлавливает в течение этих чертовых недель. Которые с каждым днем лишь нарастают и нарастают, становятся лишь отчетливее. Которые наглядно демонстрирует – с Мегуми что-то, черт возьми, не так. С ним что-то происходит. И это что-то явно максимально далеко от хорошего. Пока Сукуна ощущает, как внутри него по мере наблюдения лишь нарастает и нарастает тревога, то, что он хочет сделать на самом деле – так это спросить, что происходит, случилось ли что-то, можно ли чем-нибудь Мегуми помочь… …хотя ему определенно должно быть плевать. Должно быть. Должно. Должно. Должно, черт возьми! Да Сукуна в принципе не должен всех этих признаков замечать! Все-таки Мегуми отлично умеет делать вид, будто он в порядке, отлично умеет корчить невозмутимую мину при хреновой игре – большинство, Сукуна уверен, совершенно не замечают, что с ним что-то не так. Вот только сам он – замечает. Еще как замечает. А с должно-быть-плевать у него как-то совершенно не срастается. Но у Сукуны ведь в принципе нет права на подобные вопросы – они не друзья, не приятели, даже не хорошие знакомые. Они просто срутся время от времени – с подачи самого Сукуна в подавляющем большинстве случаев, а может и вообще во всех. Теперь же даже эти их срачи пошли сошли на нет. Хотя он все равно мог бы сейчас сказать что-то адекватное. Мог бы попросту промолчать и уйти. Мог бы… Да много чего мог бы! Вот только вместо любых других, хотя бы относительно нормальных, адекватных вариантов, в том числе и вариантов того, что мог бы сказать – из идиотского рта Сукуны вырывается то, что вырывается. …ты выглядишь, как дерьмо какое-то, Фушигуро. Черт возьми! А ведь Сукуна так даже не думает – и близко не думает. А ведь, на самом-то деле, несмотря на все эти вызывающие тревогу и беспокойство признаки – Фушигуро гребаный Мегуми остается до раздражающего красивым и залипнуть даже теперь там определенно есть, на что. И это – опять же – просто долбаные объективные факты. Вот только сейчас как-то совершенно не до залипаний, сейчас хочется понять, да что с ним происходит-то, черт возьми, сейчас хочется что-то сделать с этой царапающей изнанку тревогой, которая нихрена не позволяет свободно дышать. Но идиотский рот Сукуны – говорит то, что говорит. Но идиотский рот Сукуны каждый гребаный раз в присутствии Мегуми, в адрес Мегуми выдает какую-то лютейшую хероту. Даже если сам Сукуна совершенно этого не хочет. Даже если обычно, со всеми остальными, отлично выходит свою хероту, свой яд, свою едкость контролировать, сцеживая их исключительно по собственному желанию. По собственному усмотрению. Но идиотский рот Сукуны рядом с Мегуми снова, и снова, и снова теряет связь с мозгом. Но идиотский рот Сукуны уже против воли растягивается в фальшиво-самодовольном оскале, когда он замечает, как после этой реплики Мегуми замирает. Даже если на самом деле максимально от гребаного самодовольства далек. Но идиотский рот Сукуны снова. И снова. И снова все к чертям портит. Когда дело касается Фушигуро Мегуми.

***

Но Сукуне должно быть на это плевать. Но Сукуна в принципе не должен замечать, что с Мегуми что-то не так. Но Сукуна и сейчас должен бы попросту пройти, черт возьми, мимо, не задерживаясь, не цепляясь инстинктивно взглядом за знакомую темноволосую макушку. Но Сукуна…

***

…но Сукуне не плевать – и он уже давно перестал сам себя убеждать в обратном, потому в принципе не склонен к такой ерунде, ебучий самообман. Попросту нахрен это дерьмо. …но Сукуна замечает – потому что, черт возьми, все месяцы их знакомства снова, и снова, и снова против воли ловил себя на том, что за Мегуми наблюдает; что отлавливает любые детали в его поведении, мимике, жестах, какие только может; что наконец пришел к той точке, где может заметить, выхватить признаки, указывающие. С ним что-то, черт возьми, не так. Ужасающе не так. …но Сукуна попросту не в состоянии пройти мимо, когда что-то внутри сжимается тревогой, беспокойством, почти страхом. И хочется узнать, в чем дело. Хочется помочь. Хочется как-то вернуть в эти гребаные глаза жизнь.

***

Каким долбаным образом Сукуна в принципе пришел к этому моменту, когда оказался в таком гребаном пиздеце? Да будто он сам знает, черт возьми!

***

…вот только. На самом деле. Очень даже знает.

***

Конечно, все это не произошло вдруг резко, по щелчку пальцев какого-нибудь ебанутого то ли бога, то ли дьявола, то ли просто случайного, пытающегося повеселить за его счет беса. Хотя, может быть, и произошло. Просто поначалу Сукуна, еблан такой, все же пытался в гребаный самообман – и это даже кое-как ему удавалось. Хах. Потому что, на самом-то деле – и сейчас он в состоянии это признать… ну, почти в состоянии – к Фушигуро Мегуми собственный взгляд прикипел с первой же долбаной секунды, как только его увидел. Но Сукуна ни черта не виноват! Просто Мегуми… привлекает внимание. Вот и все. Ну, так-то да, он сдержанный, тихий, говорит мало и всегда по делу, предпочитает держаться в тени, явно не фанат чужого внимания – но ничего из этого не отменяет того, что Мегуми, умный, красивый, саркастичный, способный кого угодно, включая самого Сукуну, на место поставить. Внимание, черт возьми, привлекает. Поэтому, даже если и залип на нем с первого же взгляда – Сукуна оказался уверен тогда, Сукуна продолжает быть уверен сейчас – это была и остается совершенно не его вина. Совершенно. На самом деле, часть его хотела бы обвинить во всем самого Мегуми – а вот нечего потому что таким залипательным быть! Но даже Сукуна не настолько мудак, чтобы такой херней страдать и действительно в чем-то его винить. Во-первых – потому что в принципе как-то совсем уж дико винить Мегуми в том, что он такой, какой есть. А во-вторых… Ну, потому что Сукуна попросту и не хотел бы, чтобы он хоть в чем-то был каким-то другим. Ведь залипать-то против воли выходит уж точно не по плохим причинам… Черт. В общем и в целом суть сводится к тому, что взгляд его прикипел к Мегуми тут же, как только его увидел – тот попросту… выделялся. Стоял там, весь такой спокойный и сдержанный, красивый и неприступный, с яркими, пронзительными глазами, в которых светился острый, цепкий ум и проницательность. Гордый – но не горделивый. Уверенный – но не самоуверенный. Грань тонкая – но Сукуна всегда с легкостью ее улавливает. А Мегуми, как позже неоднократно подтверждалось – с легкостью по ней балансирует, никогда не переступая и не превращаясь в раздражающего самовлюбленного мудака. В отличие от самого Сукуны, например – но он-то эту грань переступает вполне осознанно, с широким оскалом и целиком и полностью осознавая, что именно делает. Как минимум просто потому, что может. Да и раздражать людей вокруг бывает весьма увлекательно. Основное но здесь заключается в том, что вот раздражать Мегуми ему не хотелось никогда. Даже в тот, первый день, поймав себя на том, что пялится на него, как какой-то совсем уж отбитый еблан-сталкер, и тут же заставив взгляд отвести. Даже в тот, первый день, принявшись тут же здраво и рационально убеждать самого себя, что ничего особенного в этом Фушигуро Мегуми нет – просто красивая картинка, за которой наверняка ничего стоящего не скрывается. Даже в тот, первый день, пока инстинкты вопили, что на самом деле определенно скрывается – и нечто очень и очень любопытное, определенно стоящее внимание. Даже в тот, первый день – Сукуна совсем не хотел его раздражать. Хотел лишь убедиться, что же внутри него самого на самом деле право – его здравое-и-рациональное или же его инстинкты. Но дело в том, что инстинкты-то Сукуну не подводили никогда. Тогда как здравое-и-рациональное… Ну, он определенно может быть здравым и рациональным, когда сам захочет и когда это действительно нужно – а еще может быть редкостным ебланом и мудаком. В любом из этих состояний инстинкты всегда при нем. Так что на самом деле Сукуна уже в тот, ебучий первый день, правду очень даже знал – собственное внимание не попусту вот так сходу к Фушигуро Мегуми прикипело, а первое впечатление о том, что он определенно стоит куда большего, чем все, кто его окружают, абсолютно правдиво. Ну а со временем Сукуна лишь осознавал все более и более отчетливо, что даже чертовски недооценил его с первого взгляда. Так что, да, он не хотел раздражать, бесить, злить. Он – какой поразительный для него самого поворот событий! – хотел просто поговорить. Даже и впрямь попытался в обычный, нормальный разговор с Мегуми. Но вышло из этого… Нихрена не вышло. Вообще-то для Сукуны, едкого, оскаленного, фонящего опасностью и угрозой, обычный-нормальный-разговор – не особенно частое явление. То есть, безусловно, он может поддерживать обычную беседу и какую-то иллюзию собственной обычности, ну, вроде как, адекватности, когда это правда нужно. Просто в повседневности Сукуна считает, что нахуй это дерьмо. Обычно он говорит людям вокруг все, что о них думает, обожает то, как шарахаются от его оскалов, и даже не пытается ауру угрозы и опасности как-то скрыть – вот нахрен оно ему упало вообще. Большая часть людей абсолютно не стоит усилий, чтобы под них подстраиваться и пытаться какую-то там конструктивную беседу с ними вести. Бля. Да большинство людей в конструктивную беседу и не могут, в общем-то – потому что большинство людей тупы и унылы просто до пиздеца и никакого интереса для Сукуны не представляют. Не ведет он с ними обычные гребаные беседы не потому, что не может – а потому, что не хочет. Потому что не видит попросту смысла тратить на них свое время.

***

Но вот Мегуми…

***

Что ж, уже в тот самый день, на их совместной паре, перед началом которой Сукуна его впервые и увидел – Мегуми наглядно продемонстрировал, что он не просто красивая картинка, что цепкий ум и проницательность в его ярких, пронзительных глазах вовсе не померещились. Случилось это в тот момент, когда Мегуми холодно-вежливо, несколькими острыми, умными репликами поставил на место их препода-гомофоба. Впечатляющее было зрелище. Сукуна очень даже оценил. Так что он, привыкший хорошо читать людей, тут же убедился, что этот Фушигуро Мегуми и впрямь изрядно отличается от большинства. В лучшую сторону отличается. Что его точно не назовешь тупым, унылым или серым, из общей массы не выбивающимся – и его ум, и его сила ощущаются за версту, хотя ничего из этого он совсем не выпячивает, невозмутимый, терпеливый, молчаливый, сдержанный. Но именно из-за того, что не выпячивает, что не пытается корчить из себя кого-то и что-то кому-то доказывать – внимание привлекает лишь сильнее. Так что, да, еще в тот, самый первый долбаный день, ради него Сукуна тут же решил сделать исключение – ну, решил попытаться сделать это исключение – и все-таки просто поговорить самым обычным, адекватным образом. Потому что ну он ведь правда умеет, когда захочет…

***

…вот только очень быстро выяснилось, что это его умение к чертям Сукуне отказывает. Если дело касается Фушигуро Мегуми.

***

Потому что вся эта попытка в обычный-адекватный-разговор как раз очень, до поражающего, черт возьми, быстро и совершенно незаметно для самого Сукуны – превратилась в перепалку, наполненную сарказмом и ядом. Он даже не успел отследить тот момент, когда именно это произошло. Сейчас, пытаясь понять, в какую секунду все пошло не так – охренеть, насколько не так, – Сукуна, кажется, припоминает, как какого-то черта оскалился и сказал что-то о том, будто Мегуми считает себя выше других, раз у него есть извилины полторы, тогда как у большинства людей даже их не найдется. Хотя ничего подобного даже не считает – и тогда не считал тоже! Ну, о Мегуми – не считает. А вот та часть, которая об остальных людей – не просто считает, точно знает. Приписывать большинству полторы извилины – будет гребаным незаслуженным комплиментом для них. Ну, а в ответ Мегуми, конечно, терпеть молчаливо это дерьмо не стал – и холодно-едко, предельно ровным голосом, кажется, парировал, что это слишком уж громкие слова для того, чье эго скоро пробьет небеса. Этого уже хватило, чтобы Сукуна остался в восторге. Пусть внешне этот факт он никак и не выказал, продолжая лишь самодовольно скалиться. Причины же для своего восторга у него были вполне конструктивные и объективные – попросту мало кто мог на равных его едкость и сарказм поддерживать… да вообще никто, на самом-то деле. Мало кому вообще хватало смелости что-то ядовитое Сукуне ответить. Мало кто в принципе мог что-то ему ответить толковое, даже если кому-то кое-как и удавалось наскрести смелости на хоть одну попытку. А вот у Мегуми проблем с этим не возникло – на Сукуну он смотрел, как на равного, без тени страха в непроницаемых, ярких глазах, отвечая ему с сухим сарказмом, со сдержанной едкостью, со спокойной, уверенностью дерзостью. И это было попросту, черт возьми, восхитительно.

***

Затем. Таким образом. Еще одна реплика. И еще…

***

И вот они уже полноценно. И интеллектуально. Срутся.

***

Дело в том, что уже с первой вот такой их ссоры-перепалки-дискуссии Сукуна сходу понимает, что сраться с Фушигуро Мегуми ему совершенно определенно нравится, он совершенно определенно от этого в невероятном, попросту охренительном восторге. Черт, да перепалки с ним можно возвести в ранг искусства! Вот только… Ну, также почти сходу становится очевидно, что Мегуми максимально от какого-то там восторга далек и в принципе на дух его не выносит. За что даже винить нельзя. Учитывая, что с тех пор Сукуна принялся регулярно цепляться к нему – неприкрыто доебываться, если уж честно, – лишь бы на очередную перепалку спровоцировать, да в целом вел себя с ним, как гребаный мудак. Но, черт возьми, абсолютно ничего не мог с этим поделать. Точно также, как и в самый первый раз, когда он правда, ну действительно пытался в обычный цивилизованный разговор с Мегуми – но потом из его собственного рта вдруг начала вырываться какая-то совершенно неконтролируемая, переполненная едкостью срань. Это повторяется снова. А потом еще раз. И опять. Какого-то черта способность Сукуны быть адекватным – а он ведь правда это умеет, чтоб его! – рядом с Мегуми отваливалась и продолжает отваливаться к хуям раз за долбаным разом, как бы ни пытался хоть какую-то толику этой гребаной адекватности показать. Но вот Мегуми рядом. А вот Сукуна хочет просто поздороваться с ним, или сказать абсолютно обычное и заурядное, или просто задать какой-то совершенно незначительный вопрос, или даже что-то приятное сказать, черт возьми… Но в следующую секунду снова-еще-раз-опять ловит себя на том, что уже скалится и язвит, пытаясь его внимание привлечь. Бля-я-я. То есть, не пытаясь никакое внимание привлечь, да кому вообще внимание этого Фушигуро Мегуми здесь нужно?.. …но, возможно, все же немного пытаясь. Потому что попросту не знал и до сих пор не знает, как еще это сделать, как еще это внимание прилечь, если не едкими репликами, не оскалами. Потому что попросту Сукуне казалось – и продолжает, черт возьми, казаться, – что, стоит ему перестать до Мегуми доебываться, перестать к нему цепляться, перестать его на перепалки провоцировать – тот вовсе о его существовании забудет. А совсем не хотелось, чтобы забывал. Потому что все яснее и яснее Сукуна убеждался, что Мегуми невероятно умен, и сдержанно-дерзок, и поразительно контролирует себя в своей невозмутимости; и его чувство юмора, все эти иногда мрачноватые шутки, которые он выдает с ничего не выражающим лицом, попросту уморительны; и та сила, которой от него фонит, лишь подтверждалась и подтверждалась – как ментальная, так и физическая, хотя он определенно не фанат кулаками махать, но явно может, если какой-нибудь мудак по-настоящему вынудит. Потому что все яснее и яснее Сукуна убеждался, что там, за всей этой непроницаемостью и спокойствием. Скрываются галактики и вселенные. А уж наблюдая за тем, как Мегуми взаимодействует со своими друзьями, как легко говорит с ними – все еще немногословный, зато каждой репликой в цель попадающий, – как редко, но зато прицельно, прямо по собственной сердечной мышце Сукуны, улыбается рядом с ними короткими полуулыбками, абсолютно прекрасными… Черт. Все это что-то делало с гребаными внутренностями Сукуны – что-то до пиздеца пугающее, но совсем, совсем не неприятное. И хотелось, на самом деле, чтобы Мегуми рядом с ним самим тоже вот так, на какую-то толику расслаблялся – как со своими друзьями, – а не был вечно напряжен, будто в ожидании удара. И хотелось, чтобы и с ним тоже Мегуми мог так свободно, легко говорить, а не только сыпать ответным сарказмом, защищаясь. И хотелось, чтобы и ему тоже Мегуми улыбался этими своими совершенно восхитительными полуулыбками… …а выходило то, что выходило. По итогу получалось, черт возьми, так, что целиком и полностью Сукуна заслуживал не разговоров и полуулыбок, а именно того, что получал – этой напряженности, будто в ожидании удара, этой готовности в любую секунду начать защищаться, этих их переполненных ядом перепалок. И, да, их перепалки оставались прекрасны. Но… Отчаянно хотелось снизить в них уровень яда, снизить градус раскаленной ярости. Вот только Сукуна же до сих пор в душе не ебет, как это сделать вообще – особенно учитывая, что связь между ртом и мозгом продолжает предавать его каждый раз, когда Мегуми рядом, и он снова и снова принимается какое-то едкое дерьмо цедить, даже если ментально себе за это хуками въебывает и на деле хотел бы что-то приятное сказать. Черт возьми! Так что в результате Сукуна привлекал к себе внимание Мегуми, как умел – по-мудацки себя ведя и поливая его ядом. Попросту не зная, как еще, черт возьми, это сделать.

***

И. Да. Может быть. Лишь может быть. Все это время, все эти долбаные месяцы, пока они только яростно и ядовито срались, Сукуна все же достаточно пристально, достаточно внимательно за Фушигуро Мегуми наблюдал, чтобы теперь заметить изменения в нем. Чтобы заметить, как он, в принципе молчаливый и сдержанный – закрывается наглухо и даже со своими друзьями почти перестает общаться. Чтобы заметить, как у него под глазами въедаются в кожу все более густые и мрачные тени, как болезненно остреют его точеные скулы, как он весь начинает выглядеть осунувшимся, изможденным, бледным настолько, что едва не отдает синевой. Чтобы заметить, что, когда Мегуми все-таки говорит – его реплики стали куда более сухими, куда более короткими, куда более бесцветными. Чтобы заметить…

***

…что-то. Черт возьми. Ужасно не так.

***

Ну а из-за этого ощутить гребаное беспокойство за ребрами, которого ощущать не должен – ведь должно же быть плевать, ну! Вот только на деле Сукуне совсем не плевать. Да чтоб его. Конечно, поначалу он пытается убеждать себя, что это не его гребаное дело – вот только получается у Сукуны до пиздеца хреново и ни черта это не срабатывает. Взгляд то и дело, абсолютно против собственной воли – находит Мегуми снова, и снова, и снова, выискивает новые признаки того, что ему все хуже и хуже, что что-то с ним очевидно не так, и проблема в том, что раз за разом он эти гребаные признаки находит. Сукуне хочется скрипеть зубами. Сукуне хочется подойти – и огреть чем-нибудь потяжелее друзей Мегуми, потому что ну куда они смотрят вообще, а? Какого черта не помогают ему?! У них-то есть такая возможность, в отличие от самого Сукуны! Особенно сильно бесит, что один из этих гребаных друзей – братец-близнец самого Сукуны, бесполезный придурок Юджи. А судя по тому, что так и он продолжает сиять знакомой улыбкой – только доказывает, какой он бесполезный придурок. Потому что явно ни черта не замечает происходящего прямо перед его гребаным носом. Ну, ладно, просто справедливости ради – это ведь Мегуми. Он отлично умеет свои эмоции скрывать, в чем Сукуна уже неоднократно убеждался, так что подавляющее большинство наверняка и впрямь ни черта не замечает, что с ним в принципе что-то ужасное происходит. Для подавляющего большинства он наверняка остается таким же, как и всегда – тихим, сдержанным, предпочитающим держаться в тени. Но уж Юджи-то, братец-идиот Сукуны, на правах лучшего друга – точно заметить должен был! Просто обязан! Вот только этот тупой придурок, хоть и умеет быть интуитивно проницательным – наверняка ведется на вечное невозмутимое «я-в-порядке» в исполнении Мегуми и считает, будто тот и впрямь в порядке, раз так говорит. А если и заметил что-то непривычное в его поведении, в нем самом – наверняка решил, что это ничего особенного не значит. Очень похоже на братца-идиота Сукуны, черт возьми. Девчонка же эта, которая вечно с ними таскается – чертова Кугисаки – кажется, все же что-то замечает; по крайней мере, Сукуна видит, как она иногда посматривает на Мегуми с хмурым беспокойством, когда думает, что тот этого не увидит. Ну а толку-то, а? Все равно же ничем ему не помогает! Да какого черта в принципе никто этому гребаному Фушигуро Мегуми не помогает?! И с каждым днем, когда Сукуна замечает все новые изменения, замечает, как все сильнее и сильнее сгущаются тени под его глазами, как все сильнее и сильнее болезненно остреют скулы, как сам Мегуми все сильнее и сильнее наглухо захлопывается, закрывается, по ощущениям, планомерно на гребаную тысячу тысяч замков. Тем отчетливее и отчетливее его собственное беспокойство превращается во что-то, напоминающее уже неприкрытый страх. Бля. Да даже на собственные ебланско-едкие комментарии Сукуны уже почти не реагирует Мегуми. Если раньше это провоцировало очередную перепалку между ними – то сейчас тот просто бросает что-то сухое, нейтральное, даже не особенно ядовитое, мажет равнодушными взглядами, будто Сукуна всего лишь гребаный очередной предмет интерьера, не более того. А затем разворачивается – и уходит. Уходит. Уходит. В это время Сукуне до отчаянного хочется догнать, остановить, спросить, какого хуя, что происходит вообще, почему Мегуми вдруг в тень самого себя превратился – и почему никто, кажется, нихрена не замечает. Почему никто, черт возьми, нихрена с этим не делает. Ебланы слепые. Но нет у Сукуны никакого долбаного права спрашивать. Но знает Сукуна отлично – Мегуми даже посылать его не станет, проигнорирует, скорее всего, как в принципе не заслуживающего никакого гребаного внимания. А тут еще и на вопросы его какие-то отвечать. Хах. Охуел вообще. Тем более, что Сукуна почти уверен – он даже друзьям своим ничего не рассказал, если судить по абсолютно беззаботному виду его братца-идиота и по тому, какие непонимающе-обеспокоенные взгляды бросает на Мегуми эта Кугисаки. А Сукуна ему в принципе – никто. Так, периодически доебывающийся, наверняка жутко бесящий его еблан, с которым они иногда срутся – и о котором он наверняка тут же забыл бы, если бы только тот не доебывался. Охуеть звание, конечно.

***

Охуеть, конечно, кандидатура для того, чтобы откровенничать и душу изливать. Черт возьми!

***

Так продолжается какое-то время. Так продолжается несколько долбаных недель, в течение которых беспокойство Сукуны все усиливается и усиливается, все отчетливее напоминает страх; в течение которых он все явственнее ощущает долбаную беспомощность из-за того, что Мегуми выглядит все хуже и хуже. Закрывается от всего мира все сильнее и сильнее. А сам Сукуна абсолютно ни черта не может с этим сделать, абсолютно ничем не может ему помочь. Даже не знает, в чем дело. И нет у него права попросту спросить!

***

Черт возьми!

***

А затем. Однажды. Наступает вот этот день. Когда они случайно пересекаются в университетской уборной.

***

И как раз в этой точке все начинается.

***

Декорации. Конечно. Все еще попросту охренительные, бля.

***

И вот взгляд Сукуны, привыкший Мегуми везде выискивать – тут же прикипает к нему, стоит только из кабинки выйти. И вот ему представляется возможность вновь посмотреть на эти въевшиеся в кожу под глазами тени, на эти болезненно острые скулы, на эти тонкие поджатые губы, бледные настолько, что почти сливаются с кожей, которая сама по себе тоже на несколько тонов бледнее нужного. Что-то за ребрами сжимается. Болезненно. Горько. Беспокойно. И вот Сукуне хочется подойти – и спросить, что происходит, и предложить хоть какую-то помощь, да даже попросту встряхнуть, черт возьми, чтобы попытаться сбить с Мегуми то оцепенение, в которое он, кажется, впал. Всегда ведь был сдержанным, флегматичным. Но в то же время саркастичным, едким, сильным, острым, как, пусть осознано скрытый в тени – но отлично заточенный клинок. А теперь… А теперь – будто потускневшее солнце, скрытое за громадой туч, не пропускающей ни единого долбаного луча. Может быть, кому-нибудь такое сравнение показалось бы довольно странным – учитывая, что Мегуми всегда предпочитал скрываться в тени и никогда показательно-ярким, демонстративным солнцем не сиял. Но…

***

…для Сукуны – сиял. Бля, да и сейчас продолжает для него сиять, как бы ни потускнел, ни осунулся, каким бы безжизненным ни стал казаться. Просто отчаянно хочется, чтобы в это солнце жизнь наконец вернулась.

***

Черт.

***

Сделать бы вид, конечно, будто ничего подобного Сукуна даже близко не думает, будто это не его, ему подбросили, ага – вот только страдать самообманом и отрицанием никогда ему не нравилось, не собирается он начинать и сейчас. Пытался ведь, если уж честно – но нихрена не вышло. Сколько Сукуна ни убеждал себя, что плевать ему на Мегуми – провалился в этом основательно, что осознал быстро и перестал хуйней страдать. Правда, что именно значит его не-плевать по отношению к Мегуми, также Сукуна думать не хочет, вполне осознанно не хочет – да к черту все эти рефлексии, все эти пиздострадания, которые придут наверняка следом за такими мыслями. Просто… Не плевать, да.

***

Этим Сукуна предпочтет ограничиться. Это Сукуна вполне готов признать здесь и сейчас.

***

Признать-то, может, и готов. Но изо рта. Идиотского, чтоб его. Все равно вырывается то, что вырывается.

***

И вот в ответ на абсолютно ебланскую – да что с тобой не так вообще, Рёмен?! – реплику тут же Мегуми замирает. И вот Сукуна уже растягивает губы в гребаном оскале – хотя на деле ему совсем не до оскалов, хотя на деле ему врезать себе за эту хуету хочется, хотя на деле страхом за Мегуми Мегуми Мегуми внутренности у него сжимаются. И вот Сукуна скользит чуть ближе, и еще, и еще – его к Мегуми будто поводком тащит каждый раз, когда рядом оказывается, и каждый долбаный раз приходится себя притормаживать. Потому что нельзя же. Нельзя. Нельзя. Даже расстояние вытянутой руки для Сукуны – непозволительно близкое. И вот Мегуми, вновь приходя в движение – принимается в таком же размеренно темпе, как и раньше, домывать руки, абсолютно невозмутимый, спокойный, даже взгляд на Сукуну не поднявший. Тот уже начинает думать, что вот так Мегуми его и проигнорирует. Вот так и уйдет, вообще никак на ебланскую реплику не отреагировав – будто Сукуна не заслуживающий внимания предмет интерьера, ага. Предмет интерьера, из которого периодически ебланские реплики вырываются, чтоб его. Эти мысли царапают неприятно, царапают болезненно. Так что Сукуна уже начинает, теперь вполне осознанно, в голове прокручивать, что бы еще такого ебланского сказать, лишь бы внимание все же привлечь, лишь бы хоть на считанные секунды задержать – потому что он долбаный мудак, черт возьми, и что-то не позволяет ему так просто Мегуми отпустить. Может, не позволяет беспокойство за него, а может, и все тот же мудачизм, а может, попросту эта изъедающая изнутри гребаная потребность, чтобы Мегуми смотрел, смотрел, смотрел на Сукуну. Чтобы по-настоящему видел его. Черт. Но вот тот уже спокойно выключает воду, спокойно выпрямляется – и только после этого наконец все-таки смотрит на Сукуну, пусть и всего лишь пересекаясь с ним взглядом в зеркале. Даже не оборачиваясь. И все-таки это уже – хоть что-то. Хоть что-то, черт возьми – и Сукуна выдыхает, выдыхает, выдыхает, но тут же воздухом захлебывается, когда от направленного прямиком на него взгляда Мегуми, пусть непривычно тусклого, пусть неправильно безжизненного. Но знакомо перехватывает дыхание. Потому что, несмотря ни на что – его глаза все равно остаются прекрасными, сильными и вышибающими дух. И это просто долбаный объективный факт. – Соболезную, что тебе приходится это лицезреть, – тем временем абсолютно равнодушно, бесцветно-безжизненно бросает Мегуми. Эта реплика заставляет Сукуну заскрипеть зубами, ощутить, как что-то в нем тут же возмущенно, в сопротивлении вскидывается, взрыкивает, требуя оспорить, объяснить – пусть одновременно он и продолжает показательно скалиться. Нечему соболезновать, – хочется ему проорать. Потому что тебя лицезреть. Лучшая часть всего моего гребаного дня. Но Сукуна стискивает лишь челюсти крепче, не позволяя себе ничего подобного сказать – хотя, может быть, даже это было бы лучшей всей той ядовитой херни, которую он обычно в Мегуми швыряет. Вот только сам Мегуми таких признаний точно не оценит. А Сукуна в это время и попросту понятия не имеет, а как их озвучивать-то вообще – никогда же и никому в принципе ничего подобного говорить не хотелось. Никогда же не из-за кого в принципе подобных мыслей в голове не возникало. Черт. Вот только, пока он подыскивает, а что же тогда все-таки сказать – то замечает, что Мегуми, явно никакого ответа вообще не ожидающий, явно ни в каком ответе от Сукуны и не нуждающийся, уже отворачивается даже от его гребаного отражения в зеркале. При этом на самого Сукуну все еще не глядя. Не считая нужным уделять хоть сколько-то внимания предмету гребаного интерьера, ага. А после этого Мегуми уже поворачивается в сторону двери, спокойный-равнодушный-флегматичный-безжизненный. Уже явно намеревается уйти…

***

Наверное, Сукуна должен ему это позволить. Наверное, Сукуна должен отступить и не доебываться. Наверное, это в принципе лучшее, что Сукуна может для Мегуми сделать. Просто, черт возьми, не доебываться до него!

***

Вот только…

***

– Тебя что, обижает кто-то, раз ты кислый такой ходишь? – уже неконтролируемо и едко хмыкает Сукуна, делая шаг в сторону и перекрывая Мегуми выход из уборной. Потому что все еще какого-то черта не в состоянии позволить ему уйти. Потому что беспокойством за него грудину стискивает так, будто стальной цепью поперек обхватило и стягивает со всей мощью. Потому что все еще мудак и все еще отчаянно в его внимании нуждается. Потому что. Потому… Черт возьми! Но ядовитая херота из идиотского рта опять рвется абсолютно против воли, совершенно неосознанно; опять Сукуна ни черта не может контролировать хоть сколько-нибудь то, что он в присутствии Мегуми и в его адрес несет. Да черт возьми! Ну, по крайней мере – на этот раз ебланская реплика Сукуны хотя бы отдаленного напоминает один из многочисленных обеспокоенных вопросов, которые на самом деле ему хочется задать Мегуми. Уже успех, а?.. Хуйня какая-то, а не успех, конечно – но все же. Тот останавливается. Конечно, останавливается – не то чтобы у Мегуми сильно большой выбор, когда Сукуна буквально перекрывает ему выход самим собой. Тут одно из двух – либо остановиться, либо силой его отодвинуть. И хотя Сукуна не сомневается, что он вполне способен осуществить второй вариант. Также все еще помнит, что впустую кулаками Мегуми никогда не размахивает, для такого его нужно действительно довести. А Сукуна, кажется, до этой грани еще пока что не добрался. Пока что. В следующую секунду он видит, как Мегуми отчетливо глубоко вдыхает – отчетливо медленно выдыхает. При этом даже сейчас, когда Сукуна оказывается прямо перед ним – тот все еще, черт возьми, продолжает смотреть куда-то в точку над его плечом абсолютно отрешенным, бесцветным и безразличным взглядом. До сих пор – не на него. До сих пор игнорируя этот бесполезный, абсолютно ненужный предмет интерьера по имени Рёмен Сукуна со всеми его ебланскими репликами. Что заслуженно, наверное. И больно, чего уж там. – Не думаю, что это твое дело, – голосом таким же бесцветным, как и его взгляд, отвечает Мегуми. Вроде бы, всего лишь проходная и вполне справедливая фраза, в которой ничего такого уж особенного и нет – а бьет все равно прицельно, а попадает все равно по ребрам и кажется, их к чертям проламывает. Потому что и правда – не дело Сукуны. Никогда его делом не будет. Даже если отчаянно хочется, чтобы было, черт возьми. – А может, и мое, – тем не менее, не перестает скалиться Сукуна, заталкивая собственную боль поглубже и не позволяя ей вырваться, продолжая напоказ лить фальшивым ядом из своего гребаного идиотского рта. – Ведь, как ты и сказал – мне приходится тебя с этой твоей кислой рожей лицезреть. Так что вырази уж как-нибудь свои соболезнования, повесели меня. Расскажи, кого я должен благодарить за эту твою кислую рожу. Еще один медленный выдох – еще один глубокий вдох Мегуми. Но, кажется, в этот раз не особенно помогает – потому что Сукуна отчетливо видит, как его челюсти сжимаются крепче, выдавая хоть какую-то, мимолетно проскользнувшую толику эмоций. После чего он наконец. Наконец, черт возьми. Бросает взгляд прямиком на Сукуну. Все еще потускневший, все еще безжизненный. Все еще к чертям и прицельно вышибающий дыхание взгляд. Но где-то там, на самом его дне, где-то среди оттенков равнодушия, и бесцветности, и чего-то потухшего – появляются почти неуловимые трещины во всей этой невозмутимости, сквозь которые едва заметно вспыхивает намек на раздражение. А Сукуна это раздражение встречает почти с облегчением. Почти радостно. Если бы в принципе способен был в такой ситуации, на вот такого, тусклого-безжизненного-на-себя-не-похожего Мегуми глядя, хоть сколько-то, черт возьми, радоваться. Тем не менее, раздражение – это хоть какая-то эмоция. Тем не менее, даже раздражение – лучше, чем ничего, черт возьми. – Тебе что, доебаться больше не до того? – интересуется Мегуми со все теми же привычно и знакомо ровными интонациями – но эта вспышка раздражения в его глазах не позволяет в абсолютное спокойствие поверить. За эту вспышку раздражения Сукуна хочет зацепиться почти отчаянно. Заставить ее по-настоящему вспыхнуть. Разгореться во что-то большее – пусть даже в злость, в ярость на самого Сукуну. На самом деле, ему совсем не хочется злости и ярости Мегуми. Чего Сукуне и впрямь хочется, оглушающе хочется – так это его улыбок, его смеха, искр веселья в его ярких глазах; попросту хочется вновь увидеть его прежнего, полыхающего жизнью и невозмутимой, сдержанной дерзостью. Но ни на что подобное он даже, черт возьми, надеяться не может. А значит. Лучше уж ярость и злость, чем безжизненность. Лучше уж пусть рычит на Сукуну и скалится – чем смотрит так отрешенно и равнодушно. Чем остается таким отрешенным и равнодушным минута за минутой. День за днем. Неделя за гребаной неделей. – Не хочу я кого-то другого. Я тебя хочу, – в ответ хмыкает Сукуна совершенно бездумно, бессознательно, бесконтрольно. Интуитивно, черт возьми. И лишь запоздало осознает, насколько приглушилась привычная едкость в собственном голосе, частично уступив место чему-то, страшно похожему на искренность. И лишь запоздало осознает – что-то пошло не по привычному сценарию. Выбилось из обычной для них картины яростного яда. И лишь запоздало, лишь в следующую долбаную секунду вместе с приливом почти-ужаса наконец, черт возьми, все-таки осознает. Что именно сейчас ляпнул.

***

Бля-я-я!

***

Внутри что-то моментально отзывается уколом паники – но Сукуна шумно выдыхает, чтобы тут же эту долбаную панику заглушить. Чтобы гребаный прилив почти-ужаса подальше в себя затолкать. Нет. Чушь какая. Ни для паники, ни, тем более, для ужаса нет никаких долбаных причин. Со стороны эти слова наверняка прозвучали, как вполне типичная для него язвительная херота, которую он вечно в адрес Мегуми выплевывает. С стороны наверняка ту искреннюю интонацию в голосе Сукуну, затерявшуюся среди привычной едкости и яда – не заметит вовсе никто, кроме него самого. Наверняка Мегуми никакого второго смысла в этой фразе не увидит – наверняка воспримет ее лишь как часть их обмена едкостью и не поймет, что на самом деле Сукуна сейчас случайно признался в том… Ну, что все еще отказывается даже мысленно проговаривать, пусть самообманом и не страдает. черт черт черт – Ну вот а я тебя – не особенно, – вдруг в ответ цедит сквозь крепко стиснутые зубы Мегуми. И. Вау. От мощи того удара, которым ему ментально прилетает – Сукуна даже едва не отшатывается. Ему-то самому вот только что казалось, будто худший сценарий, чем тот, где Мегуми поймет, как много он сейчас случайно сказал – в принципе не осуществим. Но выяснилось, что и без этого раъебать изнутри может. Одной гребаной фразой. Поразительно все-таки, как же Мегуми умудряется попасть Сукуне прицельно и точечно по болевым, даже когда сам этого совершенно не осознает. А ударяет-то мощно. Ударяет по диафрагме отлично поставленным ментальным хуком – до хруста ребер. Хотя, опять же, Сукуна отлично понимает – едва ли он уловил второй смысл фразы, едва ли это хоть сколько-то ответ на тот-самый-смысл. Уловил бы – отреагировал бы иначе: отвращением, презрением, ненавистью; может, знакомым ледяным равнодушием, с которым Сукуну послал бы. А так – это просто вполне логичное продолжение их диалога в целом. Сукуна хочет Мегуми, чтобы доебываться до него. Мегуми не хочет Сукуну, чтобы тот не доебывался до него. Ну ведь логично же все, да? Все в рамках их взаимно сцеженного друг на друга яда, в рамках обычной для них яростной едкости и колкости. Никаких вторых смыслов. Даже если сейчас перепалка все же отличается от привычной. Слишком заебанно-уставший Мегуми, который явно хочет просто уже от Сукуны отделаться – слишком отчаянно цепляющийся за любую возможность задержать Мегуми сам Сукуна, которому от беспокойства за него скручивает внутренности. И атмосфера – более тяжелая, более давящая, вместо обычной яростной и наэлектризованной. Но все-таки – нет, Мегуми явно не осознал, что именно Сукуна сейчас ляпнул. Вот только это не отменяет того, что его… …ну вот а я тебя – не очень. Въебало по Сукуне очень и очень мощно – потому то он-то гребаные вторые смыслы видит, он-то осознает, что гребаный второй смысл этой фразы тоже более чем правдив. Что нет у него ни одного долбаного шанса доковылять кое-как до той секунды. Где Мегуми его все же захочет. Черт. В эту сторону лучше даже не думать – чтобы самому себе внутренности мыслями не травить. Но на этом Мегуми, конечно же, не останавливается, конечно же, боли Сукуны от случайного ментального хука совсем не замечает. А тот осознает, что даже если бы не был так хорош в сокрытии своей боли, в том, чтобы спрятать свою долбаную боль за показательными фальшивыми оскалами, иногда даже от самого себя – он уверен, Мегуми бы все равно не заметил, не отловил, не увидел. Просто потому что ему слишком плевать на Сукуну, чтобы видеть, отлавливать и замечать. И вот Мегуми уже продолжает: – Разве что захочу врезать тебе, если не уберешься сейчас же с дороги, – и раздражение на дне его радужек вспыхивает совсем немного, на каких-то полтона ярче. Все равно этого достаточно. Этого, черт возьми, достаточно, чтобы Сукуна тут же за увиденный полутон зацепился, чтобы внутренне встряхнулся, чтобы от своей идиотской, бессмысленной боли отмахнулся – вообще тотально похеру, пусть болит себе, пусть травит. Безжизненность в глазах напротив травит намного сильнее собственной боли. За Мегуми болит намного сильнее, чем за самого себя. Охренеть, конечно. Как это Сукуна вообще оказался в той точке, где ему за кого-то другого болит? Где он кого-то другого, кажется, ставит в списке собственных приоритетов выше самого себя – и при том куда, куда выше?.. Ладно. Неважно. Прямо сейчас точно не время и не место об этом думать. В ответ на это – на слова Мегуми, на оттенок раздражения в глазах Мегуми – Сукуна хмыкает, вздергивает бровь. С привычной ядовитой насмешкой бросает: – Посмотрел бы я, как бы ты попытался. …действительно посмотрел бы. Вновь выходит слишком искренне – но в этот раз вполне осознанно, в этот раз Сукуна уже совсем уверен, что Мегуми все равно не уловит. Попросту не знает, что нужно улавливать – так что поймет фразу лишь в контексте их перепалки. Но суть вот в чем – посмотрел бы Сукуна вовсе не потому, что сомневается в способности Мегуми ему врезать; абсолютно, ни секунды не сомневается. А потому что уверен – это было бы восхитительное зрелище: мрачно-разъяренной, по-ледяному разозленный Мегуми, который наконец вмазывает ему по роже. Ну, и еще потому, что даже вполне буквальный хук по лицу от него был бы. Черт возьми. Лучше, чем совсем ничего. А если вдруг у Сукуны в голове и мелькает мысль о том, что таким образом Мегуми хоть как-то прикоснулся бы к нему… Что ж. Это ничье гребаное дело, и никто ничего все равно не докажет. А он сам и так знает, что отбитый к чертям наглухо, так что вот не новость совершенно. Тем временем Сукуна замечает, что для Мегуми это, кажется, становится последней каплей, финальной точкой, после которой – гребаная грань. За которую только провалиться. Потому что в глазах у него, неделями неправильно тусклых, пугающе безжизненных, кажущихся такими ужасающе погасшими – та слабая, едва уловимая вспышка раздражения, которую Сукуна заметил недавно и за которую так отчаянно цеплялся, наконец разгорается. Разгорается в злость. Разгорается в ярость. Холодную, стылую – но все еще остающуюся лучшим, чем гребаное ничего. А у Сукуны дыхание к хуям перехватывает, а у Сукуны сердечный ритм въебывается в кадык, а Сукуна в принципе крайне редко видел Мегуми по-настоящему разозленным – но каждый раз это было безоговорочно восхищающее зрелище. Исключением не становится и этот раз. Так что Сукуна смотрит на него, абсолютно завороженный. Восторженно наблюдает за тем, как зрачки Мегуми расширяются, как топят галактики его радужек преисподними его зрачков; как в черноте этих зрачков обмерзает лед ярости; как линия его челюсти, точеная, сильная, напрягается мощнее; как желваки принимаются ходить под простыней мраморно-белой – сейчас до болезненного белой – кожи. – Что именно я такого сделал, раз твое внимание так прикипело ко мне? Скажи – и я сделаю ровно противоположное, чтобы ты от меня уже отъебался, – ровный, спокойный голос Мегуми сбивается в едва уловимые нотки шипения. Злого. Ядовитого. И на каждое свое слово, которое выплевывает остро, чеканно – он подходит ближе, и ближе, и ближе к Сукуне. А тот отступает и отступает на шаг, на второй, на третий – совсем не потому, что хоть сколько-то боится Мегуми; да, все еще не сомневается, что тот и впрямь врезать может, если достаточно его довести – а Сукуна к этому, кажется, чертовски близок. И даже сопротивляться ведь не будет. Отвечать тем же не станет. Пусть Мегуми бьет – если это хоть немного ответно, отдачей разобьет безжизненность его глаз. Пусть Мегуми бьет – если это единственный способ, которым он готов к Сукуне прикоснуться… …черт возьми. Ладно, может, последнюю мысль ему думать и не следует – но удержаться выше его гребаных сил. Но, на самом деле Сукуна отступает лишь потому, что попросту понимает – именно этого Мегуми и добивается, чтобы он отступал. Так что послушно подчиняется, завороженный и благоговеющий, отказывающийся прямо сейчас думать о том, как же легко ему на самом деле подчиниться Мегуми, желаниям Мегуми. Хотя никогда и никому не подчинялся в принципе. Но сейчас это неважно. Совсем неважно. Потому что вот наконец Сукуна упирается спиной в закрытую дверь. Потому что вот наконец они оказываются так близко-близко-близко, как никогда раньше – и от этого в глотке выстилается Сахара. Потому что вот наконец Мегуми нависает над ним, ледяной, разъяренный; с преисподними, которыми исколоты заливающие радужку зрачки; с бесами, в этих преисподних оскаленно и мрачно пляшущими. Черт. Этих бесов Сукуна, конечно, раньше уже видел – и так охренительно по ним скучал, пусть сейчас они и куда более тусклые, чем прежде. Но он не успевает даже толком залипнуть и полюбоваться ими, когда Мегуми уже протягивает руку, и сгребает в кулак ворот рубашки Сукуны, и тянет его на себя, одновременно подаваясь вперед сам, и зло шипит ему практически в губы: – Потому что это моя величайшая гребаная мечта – чтобы ты отъебался. А Сукуна смотрит на него. Смотрит. И смотрит. И все-таки – залипает. И все-таки – любуется. И, может быть, совсем чуть-чуть – благоговеет, по исключительно объективным причинам. Просто разъяренный Фушигуро Мегуми, он, ну… Прекрасен, чтоб его. И расстояние между ними теперь уже не просто близко-близко-близко – расстояние какой-то один гребаный выдох. И смутно Сукуна осознает, что собственный наигранный, фальшивый оскал успел соскользнуть с губ, и осознает, что от его показательной едкой насмешливости остались одни кровавые ошметки, выстилающие ему изнанку, и осознает, что дышит через раз. Что сердечная мышца въебывается в ребра. Что…

***

…что, кажется, это в принципе первый долбаный раз, когда они друг к другу настолько, черт возьми, близко. Расстояние. Меньше выдоха. И от этого – внутренности через мясорубку, ориентиры сбиваются, мир переворачивается, планеты слетают с орбит, вселенная. К чертям. Сверхновыми взрывается.

***

– Даже не представляю, что тебе нужно сделать, чтобы мне захотелось отъебаться от тебя, Мегуми, – вырывается из Сукуны сиплое. Беспомощное и абсолютно бесконтрольное. Пока у него внутри тектонические плиты сдвигаются и планомерно рушатся к чертям все гребаные столпы, на которых едва держится его существование. Вновь лишь запоздало Сукуна осознает, насколько жалким и нуждающимся сейчас прозвучал. Вновь лишь запоздало Сукуна осознает, до чего искренними его слова получились – в этот раз уже слишком очевидно, слишком неприкрыто искренними, без следа гребаной привычной едкости, за которой теперь даже не спрятаться. Вновь лишь запоздало Сукуна осознает, что именно ляпнул. Вновь лишь запоздало Сукуна. Черт возьми. Осознает. Он только что назвал Мегуми по имени – на что права такого у него, безусловно, никакого нет. Просто Сукуна – еблан, и он настолько привык называть Фушигуро Мегуми лишь по имени мысленно, в своем собственном гребаном сознании, что сейчас, когда его с головой кроет, когда сбивается и дыхание, и сердечный ритм, и реальность. Не отследил тот момент, когда это имя вырвалось вслух. На самом деле, у Сукуны и мысленно нет долбаного права Фушигуро Мегуми по имени называть, конечно – но… Но. По какой-то гребаной причине Сукуна все равно называет – почти с первого дня их знакомства называл. Ладно, нет, это не совсем правда – прекрасно он осознает, по какой именно долбаной причине так происходит и к черту самообман. Просто таким образом Сукуна мог создать иллюзию того, что они с Мегуми ближе ментально, чем когда-либо в принципе будут. Создать эту иллюзию хотя бы в собственной голове. Когда на самом деле между ними – мили и пропасти, которые не преодолеть, не перепрыгнуть; можно разве что в эти пропасти сигануть. Как в свой летальный исход. Потому что, абсолютно очевидно – в реальности Сукуна для Мегуми лишь какой-то гребаный раздражитель, доебывающийся до него мудак, которого даже на расстояние вытянутой руки он едва ли когда-либо к себе подпустит. И эти мысли – бьют. Бьют больно. Бьют прицельно. Поэтому все, что Сукуне по итогу осталось – долбаная иллюзия, чтоб ее. Но теперь он назвал Мегуми по имени вслух – и это ощущается невероятно охренительно, ощущается незнакомым теплом и трепетом, ощущается невозможно приятно вот так это имя выдохнуть, почувствовать, как оно вырывается из-под ребер, словно что-то ценное и важное. А в то же время – ощущается разъебом. Ощущается разрухой. Ощущается катастрофой. Потому что – права же все еще нет, о чем Мегуми может напомнить в любую гребаную секунду и вот у него как раз право на такое очень даже есть. Хотя, казалось бы – это не должно быть так важно. Это ведь всего лишь имя. Всего лишь. …вот только, если речь идет о Фушигуро Мегуми – то совсем не всего лишь. А ведь есть еще все остальное, что Сукуна сейчас ляпнул; а ведь он правда, абсолютно, черт возьми, искренне, не представляет себе, что же такого Мегуми нужно сделать, лишь бы заставить его отъебаться – кажется, если сейчас сожмет ему шею пальцами, как стальными тисками. Сам Сукуна в ответ лишь улыбнется и спросит, под каким углом ему голову повернуть, чтобы Мегуми удобнее было к чертям его придушить. Какой еж пиздец. Но, в то же время – ощущается так, будто иначе и быть не может. И у Сукуны взгляд против воли опускается на губы Мегуми – внутренности переворачиваются вместе с долбаным, сейчас, кажется, вовсе несуществующим миром, сердечный ритм сбивается сильнее, ломится в ребра невозможной мощью, в глотке Сахара стелется, стелется, стелется на многие-многие мили гребаного песка. Но тут же Сукуна отвешивает себе ментальный хук – он и так уже достаточно раз почти спалился на сегодня, черт возьми, пора бы уже прекратить – и заставляет свой взгляд вернуться к глазам Мегуми… …лучше не становится. Потому что глаза Мегуми, темные, яростные, мрачные, абсолютно завораживающие – заставляют Сукуну ощутить себя так, будто проваливается в их преисподние, будто подставляет собственную глотку под оскалы их бесов. И абсолютно этим счастлив. А по причине того, что он так пристально смотрит на Мегуми; по причине того, что так завороженно за ним наблюдает; по причине того, что попросту на него, черт возьми, пялится. Не может Сукуна не заметить тот момент, когда что-то вдруг меняется. Когда между бровей Мегуми появляется хмурая складка, когда во тьме и холоде его ярости мелькает что-то будто растерянное, непонимающее. В следующее мгновение его кулак разжимается на рубашке Сукуны, он отступает на полшага – а сам Сукуна оказывается попросту не в состоянии удержаться, когда из горла его вырывается что-то, похожее на жалобный скулеж, и тело само собой еще долю секунды движется следом за Мегуми, по инерции, по наитию, на чистых инстинктах. Оторопело моргнув, Сукуна резко останавливается и мысленно матерится, когда это осознает. Вот черт. черт черт черт Утекает лишь еще какая-то одна секунда – даже если для Сукуны эта секунда тянется долбаной вечностью, пока внутри все замирает в тревожном гребаном ожидании… чего-то. Очередного внутреннего разъеба, вероятнее всего, хотя пока что он и не понимает – или не хочет раньше времени понимать, – где именно скрывается его источник. А может, попросту не в состоянии это понять. Потому что Сукуну по Мегуми все еще восторженно кроет, кроет, кроет. И он попросту не в состоянии полностью реальность осознавать. Но мимо его внимания все же не проходит, как затем растерянность глазах Мегуми вдруг сменяется каким-то озарением, каким-то осознанием – от чего тревогой стискивает уже сердечную мышцу. И он говорит механическим, ничего не выражающим голосом: – Так ты вполне буквально хочешь меня. А Сукуна, все еще пребывающий в своем восторженном ступоре – еще секунду-другую лишь продолжает завороженно на него смотреть… И только потом осознает, что именно сейчас услышал. Откуда взялось это ощущение тревожного гребаного ожидания. Внутренности тут же топит хлынувшим на смену едва уловимой тревоге ужасом, приглушая восторг и благоговение, из завороженного ступора вырывая к чертям. Вырывая из ступора Сукуну. Вырывая из Сукуны внутренности. Бля. бля бля бля Вот же гребаный нахуй! Это точно не было частью плана. Даже мысленно Сукуна предпочитает этого не произносить, не признавать – за исключением того, конечно, что признал все сегодня вслух, как еблан какой-то. Но ведь исключительно случайно! И Мегуми, предположительно, не должен был понять. А тут вдруг…

***

Спалился. Пиздецки спалился.

***

Моментально, как только в реальность его въебывает, как мордой в асфальт – до кровавых соплей, – Сукуна принимается судорожно прокручивать в голове, как именно только что себя вел. Прикидывает, насколько пришибленным и нуждающимся должен был выглядеть со стороны, учитывая, что ощущал себя именно таким концентрированно и на всю долбаную тысячу процентов, не в состоянии в эти мгновения что-либо скрыть. А еще вспоминает то, что перед этим сказал, как назвал Мегуми по имени – да и в принципе всю херню, которую сегодня нес… Ну, да, проебался и спалился он сегодня неоднократно. А у Мегуми с наличием мозгов все ведь просто отлично – ничего удивительного, что по итогу всех этих проебов он все-таки догадался, срастил. Вот теперь Сукуна, кажется, добрался до того момента, где и впрямь получит от него хуком по роже. Только это, на самом деле, совсем не страшно – страшно то, что после этого Мегуми с высокой вероятностью развернется, уйдет и прикажет вовсе к себе больше не приближаться. Или даже на себя не смотреть. Раньше у Сукуны хотя бы были их перепалки, хотя бы была возможность доебываться до Мегуми и получать ответную сдержанно-едкую реакцию – пусть в последнее время и свелось почти на нет даже это. Но если их перепалки-ссор-дискуссии исчезнут полностью. Если Сукуне не будет позволено и этого… Черт! Попросту не знает он, никакого гребаного понятия не имеет, как вывозить тогда, как существовать вообще – и попробуй пойми в принципе, когда именно Фушигуро гребаный Мегуми стал настолько существенной частью жизни Сукуны, повседневности Сукуны. Что без него, без хотя бы перепалок с ним в этой удушающе-серой, безликой повседневности и цепляться-то не за что. То ли это Сукуна такой жалкий, то ли мир вокруг такой бессмысленный и скучный. То ли Фушигуро Мегуми – такой восхитительный. Может быть, все это разом. Попробуй разбери. Так что Сукуна уже судорожно перебирает, что сказать, как солгать поправдоподобнее – да что вообще способно сработать с проницательным, легко считывающим вранье Мегуми, а? Но только бы не потерять даже то немногое, что Сукуне все-таки позволено, только бы совсем не лишиться возможности пусть и на мили-пропасти, но все же к нему приближаться. Наверное, можно попытаться опять оскалиться, можно попытаться притвориться, будто это какая-то абсолютнейшая чушь. Наверное, можно попытаться просто насмешливо отмахнуться от Мегуми… – Ты даже не представляешь, насколько. …осознает Сукуна вдруг, как вылетает из его идиотского гребаного рта. Абсолютно бесконтрольное, беспомощное, нуждающееся, разбитое, жалкое, жалкое, жалкое – да и плевать совершенно на то, что жалкое, на самом-то деле. А вот на то, что он сейчас, кажется, целиком и полностью все проебал? Здесь уже не плевать, да. Вот же черт, а! Как вообще Сукуна умудряется проебаться там, где уже проебался? Это какой уже пробитый уровень дна и можно ли в принципе отыскать новые? Ну, он определенно отыщет, ага. Рядом с Мегуми, кажется, у него к этому открывается какой-то совсем уж невиданный талант, бля. Дальше Сукуна замирает. Дальше Сукуна ждет. Ждет, пока дурное сердце за ребрами замирает испуганно, пока дыхание стопорится где-то в трахее. Ждет, что вот теперь кулаком по роже наконец все-таки прилетит – вот только пугает, конечно, совсем не это. Кулаком-по-роже – точно не проблема для Сукуны, если это от Мегуми. Проблема в том, что тот теперь наверняка вовсе запретит даже смотреть на себя. Проблема в том, что и их перепалок Сукуне ведь было отчаянно недостаточно. Проблема в том, что он не представляет, как существовать совсем без них. Черт! Тем временем выражение лица Мегуми совершенно закрывается, становится абсолютно нечитаемым; холодная ярость уходит из его глаз, они вновь превращаются в знакомо непроницаемые – и в то же время проницательные, препарирующие Сукуну до костей, пока Мегуми пристально на него смотрит, будто что-то выискивает, что-то решает. А затем, наконец, его рука поднимается – и Сукуна свое получить-по-роже ждет, почти, предвкушает, черт возьми. Ну да, он отбитый – не новость вообще. Сопротивляться или отвечать тем же он все еще, конечно же, не планирует – планирует лишь проверить, как именно удар Мегуми, хоть какое-то его касание будет ощущаться. Потому что физической боли Сукуна уж точно не боится.

***

Физическая боль – ничто, особенно в сравнении с болью ментальной. Хотя, может быть. Пусть и на какую-то долю секунды. Перекроет все же то, как ему по Мегуми болит…

***

Вот только вместо этого. Вдруг. Рука Мегуми не сжимается в кулак, как ожидалось, а лишь опять сгребает в этот кулак ворот рубашки Сукуны – после чего тот тащит его на себя, одновременно делая шаг назад. А Сукуна, оглушенный, непонимающий, все еще удара ожидающий – абсолютно покорно за этой рукой следует. Шаг. Еще один и еще. Наконец, Мегуми заталкивает его в туалетную кабинку – и сам заходит следом. Еще секунду-другую смотрит на охуевающего, непонимающего Сукуну все таким же непроницаемым, ничего не выражающим взглядом – а затем вдруг говорит: – Ну. Раз хочешь – то вперед. Выеби меня. Голосом совершенно ровным, бесцветным – будто на самом деле погоду гребаную обсуждает. Где-нибудь на другой планете. В другой галактике. В альтернативной вселенной. Куда их как раз занесло, ага. Потому что где-то такие условия, по мнению Сукуны, и должны быть, чтобы он в реальности – не во сне, не в трипе, не в галлюцинации, – а именно в реальности подобные слова от Мегуми услышал бы. Сукуна моргает. Уровень его охуевания, кажется, пробивает гребаные небеса. Небеса другой планеты, в другой галактике, в альтернативной вселенной, ну да. Ему же на самом деле попросту послышалось, да? Это не может быть правдой. Не может… Что?.. – Что?.. – оторопело дублирует Сукуна единственный внятный, относительно конструктивный вопрос, возникший во вдруг воцарившемся вакууме его опустевшей головы – и Мегуми небрежно пожимает плечами. Все еще абсолютно спокойно, абсолютно равнодушно говорит: – Выеби меня. Здесь. Сейчас. Если после этого ты от меня отъебешься – мы оба в выигрыше. Вновь Сукуна оторопело моргает, почти может ощутить, как искрят микросхемы в его голове, пытаясь хоть как-то всю эту информацию обработать – но затем наконец. Наконец. В его голове начинает загораться гребаное осознание. Как-то совершенно отрешенно, будто со стороны за собственным мысленным потоком наблюдая, Сукуна думает о том, что казалось бы – он должен быть сейчас счастлив. Казалось бы – он должен ухватиться за этот шанс всеми своими гребаными конечностями и ни за что его не упускать. Казалось бы – сейчас внутри него должен вскинуться голод, должна вскинуться жажда и потребность, лишь на Мегуми обращенные, которые можно больше не игнорировать. Которые можно на свободу отпустить. Казалось бы… Вместо этого Сукуна ощущает, как беспокойство, немного притихшее после того, как все внутри затопило восторгом от вида разъяренного Фушигуро Мегуми – вновь вскидывается и теперь уже куда мощнее прежнего. Он хмурится. Говорит: – Нет. Подожди. Это не… Потому что – нет. Нихрена же подобного. Никаким долбаным шансом это даже близко не ощущается – не тогда, когда Сукуна отчетливо видит, насколько отрешенно Мегуми это говорит, насколько равнодушным остается, когда представляет собственные слова. Как какую-то долбаную сделку.

***

Ты меня хочешь – и получишь, что хочешь. Я хочу, чтобы ты от меня отъебался – и получу, что хочу. Оба. В гребаном. Выигрыше, чтоб его.

***

…нет.

***

Нахрен такую сделку!

***

Все должно быть просто – они потрахались бы в университетской уборной и разбежались каждый в свою сторону. Вот только Сукуна смотрит в такие неправильно тусклые, безжизненные глаза Мегуми – и, насколько бы сильно его ни хотел, отчетливо ощущает, как внутри вместо голода, жажды, желания лишь усиливается беспокойство. Просто не будет, верно?

***

Черт возьми.

***

Тем более, что… Абсолютно очевидно для самого Сукуны – на самом деле Мегуми не хочет, не хочет этого, не хочет его, Сукуну. А при таком раскладе все это… Бессмысленно, черт возьми. Тошнотой гребаной от одной мысли отдает. Да с Мегуми вообще непонятно, что за херня происходит, потому что из всего, что Сукуна о нем знает – а он ведь так пристально наблюдал и выхватывал все, что только было ему хоть немного позволено – это совсем не похоже на Фушигуро Мегуми. Предложить Сукуне выебать себя, только чтобы тот отъебался. Бля. Да уж скорее Мегуми и впрямь врезал бы ему, чтобы отъебался! Но уж точно не это! И как бы сильно Сукуна его ни хотел – происходящее вызывает у него вовсе не желание, а лишь этот отдаленный намек на тошноту, оседающую в горле и становящуюся все сильнее и сильнее, все ощутимее и ощутимее. Трахать вот такого, хладнокровного, равнодушного, не желающего этого Мегуми, да еще и в каком-то университетском сортире? Нет. Ни за что. Безусловно, Сукуна может быть тем еще мудаком – но он точно не такой мудак. Да это же практически долбаное изнасилование, даже если Мегуми сопротивляться не будет – но при этом и хотеть происходящего не будет тоже, оставаясь все таким же холодным и равнодушным, ни на что не реагирующим! Кем тот вообще считает Сукуну?! Такого он в принципе никогда и ни с кем, ни за что не сотворил бы – и уж тем более не пойдет на это с Мегуми, как бы его, черт возьми, ни хотел! На самом деле то, что Сукуна действительно, по-настоящему его хочет. Как, кажется, никого и никогда не хотел. Это лишь еще одна причина, почему он на услышанное ни за что не согласится. Потому что хочет ведь Сукуна именно Мегуми, абсолютно всего, сильного, упрямого, умного, дерзкого, сдержанного, саркастичного, раздражающего – всего, и, что самое важное, желающего его в ответ, желающего происходящего между ними. А не просто красивую – но абсолютно пустую, безжизненную оболочку. Но, не успевает Сукуна даже договорить – хотя и сам не уверен, что именно дальше говорить собирался. Что здесь вообще сказать-то можно, а? Как вдруг… Вдруг удается ему заметить – там в глазах Мегуми, холодных, равнодушных, вновь мелькает вспышка абсолютно ледяной ярости. Моментально он подается вперед. Опять приближается к Сукуне так, что тот прижимается к стене спиной. И рычит глухо: – Да в чем вообще твоя проблема? Ты же хочешь этого – ну так вперед, я разрешаю и сопротивляться не буду… – Моя проблема в том, что ты этого не хочешь! – не выдержав, рявкает Сукуна в ответ, впервые за этот разговор ощутив ответную вспышку злости, лижущую ему кости пламенем. – Кем ты вообще меня считаешь? Насильником гребаным?! Потому что, серьезно – какого черта вообще? Что сейчас в принципе происходит? Понимает Сукуна где-то приблизительно нихрена – он, конечно, в принципе нихрена не понимает, что с Мегуми происходит в последние недели, но прямо сейчас это попросту ощущается какой-то гребаной катастрофой. И Сукуна зол. И Сукуна в ярости. И уровень беспокойства Сукуны за Мегуми куда-то за грань швыряет, превращая это беспокойство в страх, превращая в ужас. И он перестает вывозить. И ему нужно хоть немного, черт возьми, понять. И откуда это равнодушие к самому себе в таких ужасающих словах, и… Черт. Где-то здесь Сукуна осознает, что даже равнодушие Мегуми к нему вывезти легче, чем равнодушие Мегуми к самому себе. Вот же бля. А в ответ на услышанное ярость Мегуми на секунду, кажется, будто бы приглушается, будто бы сменяется намеком на удивление – Сукуна видит, как он пораженно моргает, затем хмурится. Удивление сменяется предельно знакомой твердостью в этих пронзительных радужках. После чего Мегуми говорит таким же твердым, серьезным голосом: – Нет, не считаю. Ты можешь быть тем еще мудаком, но я уверен, что ничего такого ты никогда не сделал бы. От этих слов давление на внутренности Сукнуы, которого он до этого даже толком не осознавал – становится не таким мощным, позволяет ему кое-как вдохнуть. По крайней мере, Мегуми знает, что ничего подобного он бы никогда не совершил. Ни с кем. А уж тем более – с ним. Но тогда какого сейчас вообще?!.. В следующую секунду что-то вдруг меняется, не успевает Сукуна даже додумать свою последнюю мысль – меняется в очередной раз и предельно отчетливо для него самого. Что-то меняется в глазах Мегуми, в движениях Мегуми, в самом Мегуми – ярость все еще здесь. Но не так сильно обжигающая, колющая холодом. Но в мраке глаз появляется что-то... Что-то другое. Что-то, что тащит Сукуну к себе стальным поводком; что-то, из-за чего ужас Сукуны из-за всего услышанного вновь сменяется благоговейным восторгом; что-то, что зажигает Сукуне внутренности самым охренительным образом, заставляя его к чертям гореть. Вот только так бы гореть вечность. – А кто сказал, что я не хочу? – вдруг спрашивает Мегуми более низким, сиплым голосом, который пробирается под кожу, который до самых позвонков дотягивается, пуская по ним жар, и… И Сукуна осознает, что именно в глазах напротив видит. Голод. Мрачный, темный, восхитительный голод, обращенный на него, Сукуну.

***

Ох.

***

Ох, ладно. Это совершенно определенно многое меняет.

***

Это совершенно определенно меняет саму гребаную концепцию. Потому что, если Мегуми и впрямь хочет тоже, если этот голод в его глазах Сукуне не мерещится, если он планирует не просто не отталкивать и не сопротивляться. Но и не застывать холодной, равнодушной, совсем не заинтересованной в происходящем статуей. Если он планирует тоже удовольствие от происходящего получать… Черт! Да сама тень долбаного голода в глазах напротив – уже горячей, плавящей кости лавой забирается под кожу Сукуны и заставляет рваный выдох вырваться из его легких. Он почти. Почти уверен. Что этот голод ему все-таки не мерещится. Потому что, если бы мерещился – навоображал бы его себе уже очень давно, верно? Давно бы уже начал принимать желаемое за действительное и прочая подобным поебень. Но – нет. Это произошло только сейчас. Только после слов Мегуми – охренительных, мечтой звучащих слов, – подразумевающих, что и он сам тоже может хотеть того, о чем говорит. Будто лишь теперь, лишь сказав это, он сам позволил такой тени голода в своих глазах отразиться. Просто, черт возьми, поражающий контроль. Но, конечно, это именно тень – Сукуна знает, видит, осознает. Не будь глаза Мегуми такими непривычно, неправильно для него самого тусклыми и безжизненными – и этот голод полыхал бы куда ярче, мощнее, крыл бы куда сильнее. До отчаянного хотелось бы узнать, как это выглядело бы. До отчаянного, черт возьми. Вот только даже тени голода – достаточно, чтобы глаза Мегуми все же чуть ярче загорелись чем-то темным, жаждущим. Чтобы все внутри Сукуны на этот голод откликнулось, вскипело самым охренительным образом. Чтобы он завороженно застыл, в эти восхитительные глаза пялясь и пытаясь отследить и запомнить все темные, жаждущие, отдающие чем-то прекрасно-бесовским оттенки этого голода. Голода. Голода. Голода по нему самому. Даже звучит охренительно, черт. Так что вот теперь огонь внутри Сукуны вспыхивает и разгорается сильнее и сильнее; так что вот теперь в нем действительно просыпается жажда по Мегуми, просыпается ответный голод по Мегуми – те самые, тщательно игнорируемые, которые изъедают его изнутри уже черт знает, сколько времени. Возможно, уже с того самого дня, когда Сукуна впервые на совместной паре его заметил и тут же, тут же ощутил, как к сдержанному, острому, умному пацану прикипает внимание. Чтобы после, с каждой гребаной секундой – прикипать лишь сильнее, сильнее и сильнее. Так что вот теперь – лишь, черт возьми, теперь – все происходящее здесь и сейчас действительно кажется ему гребаным настоящим шансом. Долгожданным, невозможным, восхитительным, чтоб его, шансом. Шансом, на который он даже не надеялся. черт черт черт Но все же… Гребаное, чтоб его, но, ага. Потому что тошнота до сих пор полностью не уходит, беспокойство до сих пор целиком исчезать отказывается – и оглушенному осознанием теперь уже куда более охренительной перспективы Сукуне требуется секунда-другая, чтобы понять, какого черта. Что ему теперь-то не так? Что его теперь-то не устраивает, черт возьми?! Ведь если Мегуми хочет тоже – то все просто отлично и нет больше рациональных причин отказывается от прекрасного шанса… …или все-таки есть? Потому что затем Сукуна оглядывается вокруг себя, оглядывает те самые долбаные декорации, в которых они оказались – и, черт. Все-таки наконец осознает. Обычно он не то, чтобы сильно брезгливый или принципиальный, на самом деле, а университетские уборные, как ни странно, достаточно прилично и чисто выглядят – так что не отказался бы от быстрого перепиха в кабинке. Но, опять же – обычно. Вот только сейчас перед ним не какая-нибудь девчонка-студента, готовая радостно отсосать – сейчас перед ним Фушигуро Мегуми, яркий, дерзкий, и, черт возьми, прекрасный. Трахать его в сортире каком-то? Черт. По какой-то гребаной причине Сукуна почти тут же осознает, что это кажется ему ужасающе неправильным. По какой-то гребаной причине Сукуна почти тут же ощущает, как голод и жажда внутри него опять притихают от того, насколько все в нем принимается сопротивляться подобной перспективе, ощетинивается в ответ на нее. Но он догадывается, что если сейчас это скажет. Если скажет, что Мегуми, черт возьми, заслуживает намного, несоизмеримо лучшего, чем быстрый перепих в сортире – тот это абсолютно точно не оценит. Учитывая, что он сам такой вариант предложил – еще и вот так предложил. Но тут Сукуна осознает собственные мысли. Немного оглушенно моргает. Ведь и впрямь считает, что Мегуми заслуживает намного лучшего, верно?.. Черт возьми, да. Да, совершенно определенно, еще как считает и отрицать, передумывать, пересматривать свою точку зрения уж точно не планирует. Какое-то же соплежуйное дерьмо же, ну! Вот только… Именно оно правильным как раз и кажется, ощущается. Ну бля. Так-то Сукуна же сам в охреневании от себя и собственных мыслей – тут бы самому разобраться, что за нахуй вообще, откуда оно взялось-то, прежде чем такое озвучивать. Поэтому он тут же судорожно пытается придумать хоть какую-то правдоподобную отговорку – но так, чтобы одновременно и не выглядеть соплежуйным ебланом, и не представить все таким образом, будто Сукуна не хочет Мегуми. Потому что хочет он просто до одурения. До помешательства. До гребаного отчаяния. И уж точно не собирается отказываться от охренительной перспективы совсем, просто… просто не так, все должно быть не так. А как?.. Ну, по меньшей мере – не в гребаном сортире, а там уж можно решить и определиться вместе, где и как. Сейчас главное – найти адекватную причину из этого долбаного сортира наконец увести Мегуми, при этом на заставив его передумать в принципе. На самом деле – та еще задача, конечно. Особенно учитывая, что мозг Сукуны и без того изрядно стопорит работу и отказывается нормально функционировать из-за всего происходящего, из-за близости Мегуми, из-за этой тени голода в глазах, из-за собственного долбаного вспыхнувшего голода по нему, который, возможно, и приглушился немного из-за последних мыслей. Вот только полностью-то точно не исчез! Но затем, наконец, он все-таки цепляется судорожно за нужную мысль из общего их вороха; но затем, наконец, в его голове что-то щелкает. И долбаный пазл сходится. В то же время Сукуна видит, как с каждой прошедшей долей секунды его судорожных размышлений у Мегуми брови все сильнее сходятся к переносице, и он уже явно готовится что-то сказать – так что спешно опережает его и сам выпаливает: – У меня нет ни смазки, ни презервативов. Действительно ведь нет, как дошло до него, черт возьми, наконец – и находись они в каких-то других декорациях прямо сейчас, это было бы таким долбаным разочарованием. Так дохрена зол Сукуна мог бы быть на самого себя в эти самые секунды за такую… хм, непредусмотрительность. Но прямо сейчас это – облегчение. Но прямо сейчас он себе, черт возьми, благодарен. Потому что причина выглядит вполне конструктивной, рациональной и здравой – даже лгать и выдумывать ничего не пришлось. Хорошо, что гребаный мозг его все же функционирует в достаточной степени для того, чтобы о чем-то настолько важном вспомнить! Вот только где-то здесь до Сукуны доходит тот факт, что. Ну. Эта причина, конечно, сработает только в том случае, если у самого Мегуми нет… – Мне плевать, – не успевает Сукуна додумать мысль, как уже предельно равнодушно, без каких-либо сомнений пожимает тот плечами. – Хватит и слюны. И я чист, если переживаешь об этом. После этого Сукуна в очередной гребаный раз оторопело замирает. Услышанное осознает. Как-то отстраненно, неприятно-оглушенно думает о том, что, хах, презервативов и смазки и у Мегуми тоже, кажется, нет – вот только, как теперь выяснилось, это ни черта не решает возникшую долбаную проблему окружающих их ебучих декораций. Явно не станет поводом для того, чтобы из гребаного сортира все-таки свалить. Теперь голод и жажда вовсе полностью на задний план вновь уходят, перекрываемые нахлынувшей ошарашенностью, непониманием, новым приливом долбаного беспокойства. Попытками осознать то, что сейчас услышал. Осознать получается так себе – хотя, если уж честно. Это осознавать не особенно-то и хочется. Хочется, чтобы Мегуми сейчас сухо хмыкнул, закатил глаза, посмотрел на Сукуну, как на совсем отбитого придурка, и сказал, что это сейчас была такая шутка – а он, еблан такой, какого-то черта повелся, поверил. Ха-ха. Смешно. Можно двигаться дальше. Вот только выглядит Мегуми абсолютно серьезно, говорит абсолютно серьезно, смотрит абсолютно серьезно – так что у Сукуны не выходит отыскать ни единого признака того, что это и впрямь может быть какая-то гребаная неудачная шутка. Да и Мегуми, хотя у него определенно есть чувство юмора, и оно абсолютно уморительно – в чем удавалось убедиться не единожды, – шутить таким точно не стал бы. А еще Сукуна в принципе вспомнить не может, когда он, превратившийся в тусклую и безжизненную тень самого себя – вообще в последний раз шутил. Поэтому, да – версия с шуткой определенно на хоть сколько-то рабочую не тянет. Тогда какого же. Гребаного. Черта?! – А сам-то ты не переживаешь о том, чист ли я? – спрашивает Сукуна каким-то ему самому незнакомым, совсем механическим голосом, который и слышит-то будто со стороны, едва ли вообще осознавая, что собственный рот открывается. На что Мегуми опять абсолютно безразлично отзывается: – Мне плевать. Плевать. Ему плевать. Ему плевать, чист ли Сукуна, и ему достаточно, чтобы Сукуна растянул его слюной, а еще его вполне устраивает, что происходить все это будет в долбаной университетской уборной. И это просто… Что ж. Охренительно просто. За исключением того, что даже близко ничего, бля, охренительного.

***

Еще раз. А то до Сукуны, кажется, не дошло. Так какого же. Гребаного. Черта?!

***

После этого Сукуна медленно выдыхает – глубоко вдыхает. А потом еще раз. Снова. И опять. Тошнота вновь подкатывает к горлу – теперь куда более ощутимая, отдающая горечью. Последние услышанные слова ощущаются так, будто лезвиями между ребер ему впились – это оказывается намного больнее ментального хука, это оказывается намного больнее любых фраз, которыми Мегуми, в том числе и неосознанно, точечно и прицельно по болевым въебывает. Это больнее, черт возьми. Потому что это не о боли самого Сукуны – которую он вполне способен стерпеть. Потому что это даже не о безразличии Мегуми к нему – которое издирает изнанку в кровавые лоскуты, но все еще относительно терпимо, пока он в принципе остается в зоне видимости Сукуны. Потому что это. Черт возьми. Об абсолютном безразличии Мегуми к самому себе – что ужасает Сукуну гораздо сильнее, чем любые собственные разломы. Что причиняет боль ему гораздо более ощутимую, чем ментальные или нет удары по нему самому, какими бы мощными они ни были. Это до страшного неправильно. Так не должно быть. Не должно. Не должно. Тем дальше – тем меньше поведение Мегуми похоже на, ну, Мегуми. И тем сильнее Сукуна ощущает, как его вновь нахлынувшее беспокойство превращается в долбаный, концентрированный ужас. За Мегуми – ужас. Ему опять хочется яростно зарычать, хочется Мегуми встряхнуть, хочется закричать в это безразличные, невозмутимое лицо… …какого черта? Что с тобой происходит? Что так сильно изнутри тебя рушит, раз ты такую херню несешь?! Но вместо этого он лишь снова вдыхает и выдыхает, выдыхает и вдыхает – заставляет себя оставаться таким спокойным, как только, черт возьми, может. И это стоит ему просто неебических гребаных усилий. Потому что ну какое тут вообще, к чертям, спокойствие-то?! – Кажется, мы уже обсудили, что я не насильник, – все же заставляет себя сказать Сукуна настолько ровным, ничего не выражающим голосом, какой вообще в состоянии сейчас выдать. …вот только нихрена же он не в состоянии для такого. Так что интонации все равно неконтролируемо хрипят и сбиваются во что-то отчаянное – зато, по крайней мере, удается не зарычать разъяренно. Успех, а? Даже близко нет, черт возьми. Хотя, на самом-то деле – плевать уже, что там Мегуми о нем думает… нет, бля, совсем не плевать, конечно – просто это отходит на второй план, учитывая то, насколько ему. Как выясняется все отчетливее и отчетливее. Плевать на самого себя. Но даже до того, как Сукуна начал замечать перемены в Мегуми и осознавать – у него определенно что-то случилось, – тот явно был из тех, кто о других, особенно о важных и дорогих ему людях, беспокоится намного больше, чем о самом себе. Даже много времени не потребовалось, чтобы это увидеть и осознать. Поэтому и сейчас, когда наплевательское отношение к самому себе у него явно унеслось куда-то далеко за любую возможную, хоть сколько-то разумную долбаную грань – Сукуна осознает: наверняка бесполезно говорить ему, что так нельзя, что это неправильно, что ему нужно перестать, перестать, перестать так к себе относится. Если и есть хоть какая-то гребаная вероятность, что Мегуми к подобным словам хоть сколько-то прислушается – исходить они точно должны не от мудака, с которым они вечно срутся. Так что Сукуна решает попробовать немного иначе. Безусловно, он не один из важных и дорогих для Мегуми людей – даже близко, черт возьми, – но, пожалуй, все же ниже вероятность того, что он ощетиниться и зашипит, если говорить о самом себе и о том, кем самого Сукуну представляют вот такие слова. Может, хотя бы к этому Мегуми прислушается. Хотя бы не ради себя. Но ради того, чтобы… не превращать ситуацию в совсем уж катастрофу, или вроде того, черт возьми. Да, конечно, Сукуна осознает, что цепляется сейчас за что-то к чертям сожженное и грозящее рассыпаться пеплом у него в ладонях – но нужно же что-то говорить, как-то пытаться всю эту гребаную ситуацию исправить, черт! Вот только. Предсказуемо. Это не срабатывает. Потому что Мегуми в ответ лишь определенно непонимающе хмурится – непонимающе хмурится, черт возьми! После чего тут же озвучивает: – Я не понимаю… – Ты предлагаешь мне трахнуть тебя почти насухую и без защиты в какой-то университетской уборной. Какого черта, Фушигуро? – все же не выдерживает и вновь сбивается Сукуна на разъяренное рычание. Потому что это уже слишком для него. Потому что он вновь – не вывозит ни черта. Потому что его планомерно усиливающийся ужас все явственнее в своем отчаянии отдает яростью, которая уже неконтролируемо наружу рвется. Не на самого Мегуми ярость, конечно. Но на то, что он говорит. На то, как к себе относится. На тот гребаный факт, что прямо сейчас все сильнее защищать Мегуми хочется от него самого. Это его явно абсолютно искреннее непонимание того, что именно в его словах Сукуну не устраивает – выбивает почву из-под ног прицельно и оставляет самого абсолютно непонимающим, что с этим, черт возьми, делать-то! Так что в этот раз он попросту выдает все прямым гребаным текстом. Может, хотя бы услышав это со стороны – наконец Мегуми поймет, настолько же катастрофично оно звучит-то, а?.. …но нет. Конечно же, черт возьми, нет. Тут же Сукуна видит, как в ответ на его собственную вспышку ярости – в Мегуми тоже заново ярость вспыхивает, ледяная и колкая. Мощнее прежнего. Вот только теперь уже как-то совсем не до того, чтобы восторженно за происходящим наблюдать – пусть и выглядит это по-прежнему абсолютно завораживающе. Черт. Но – определенно не до того, потому что Мегуми уже отвечает предельно холодно: – Для того, кто хочет меня – у тебя как-то много различных претензий. Почему потрахаться с тобой так сложно и этому предшествует так много разговоров? А Сукуна на секунду прикрывает глаза. Шумно, с силой выдыхает. Бля. бля бля бля Ну, теперь он уже более чем уверен – это абсолютно не похоже на обычного Фушигуро Мегуми, у него совершенно определенно что-то случилось, и даже если пусть и на секунду допустить, что он и впрямь хоть немного хочет Сукуну в ответ… Все то, что происходит сейчас; все то, что Мегуми говорит сейчас. Ужасающе ненормально, черт возьми. Вот только Сукуна отчетливо понимает – кажется, продолжать спорить бесполезно. Кажется, Мегуми и впрямь не понимает – или не хочет понимать, – в чем долбаная проблема. Почему его слова не просто чем-то не устраивают – попросту к чертям ужасают. А ведь с мозгами у Мегуми все просто отлично. Почти уверен Сукуна, что, увидь он эту ситуацию со стороны, не будучи сам ее участником – то прекрасно бы понял, а что же не так, а в чем же проблема, а что же так, нахрен, ужасает-то. И уж точно такого не одобрил бы. Но… На самого себя ему же, черт возьми, плевать – вот и выходит то, что выходит. Не понимает. Не замечает. А Сукуна – точно не тот, к кому он может прислушаться, кто в состоянии до него достучаться, чьи гребаные слова будут для него хоть что-то значить. Черт. В голове мелькает отстраненная мысль – все-таки, кажется, было очень даже правильным решением не говорить Мегуми, что Сукуна не хочет трахать его в сортире; что считает – он заслуживает намного. Несоизмеримо. Чтоб его. Большего. Сейчас Сукуна лишь убедился – Мегуми точно этого не оценил бы. Вновь глубоко вдохнув и медленно выдохнув, он открывает глаза, заново приглушая вспышку своей ярости гребаным усилием воли. После чего предпринимает еще одну долбаную попытку – говорит как может спокойно и конструктивно, твердо и взвешенно, пытаясь не выдать то отчаяние, которое все нарастает внутри него, тот ужас, который все сильнее его травит: – Просто пойдем ко мне в комнату в общаге. Я один живу, у меня есть смазка и презервативы, и… Это ведь вполне подходит под здравое и рациональное решение, верно? Всего лишь самый оптимальный вариант из возможных. Никакого гребаного соплежуйства – исключительно читая логика. Исключительно удобство и… – …и будет трахаться медленно на белоснежных атласных простынях? – ядовито шипит в ответ Мегуми, и ярость в его глазах, кажется, распаляется до максимума, кажется, делает их вновь почти, почти живыми. Лишь почти. Но даже это могло бы быть лучше-чем-гребаное-ничего – если бы только не обстоятельства, не все сказанные за их гребаный диалог слова, которые по итогу к этой почти-живой ярости привели. Сейчас Сукуна даже хоть сколько-то не может облегчение испытать из-за этой почти-жизни в прекрасных глазах напротив. Сейчас Сукуна ощущает, как его кроет лишь ужасом и отчаянием от дна и до края, как только осознает – кажется, он сейчас очень, очень проебался. И сказал что-то очень, очень не то. Даже если ощущается оно, как то, как правильное, как нужное, и…

***

…и в голове в ответ на слова Мегуми вдруг, абсолютно внезапно для самого Сукуны, мелькает мысль о том, что, вообще, звучит-то ведь совсем неплохо. С ним. Только с ним. От такого варианта Сукуна бы, кажется, не отказался…

***

…вот же черт возьми!

***

Это – точно не то, что Мегуми хотел бы услышать от него. Это – точно не то, что Сукуна сам от тебя ожидал. А сейчас – точно не время об этом задумываться. Но он не успевает в принципе никак среагировать, не успевает никак свой долбаный проеб исправить; не успевает хотя бы попытаться объяснить, что, хэй, он совсем не подразумевал никакой соплежуйной ерунды, исключительно логика и здравомыслие, чтоб их! Действительно ведь не подразумевал. Наверное. Даже если на самом деле все эти едкие, явно не всерьез только что сказанные слова Мегуми хоть какого-то отторжения в Сукуне совсем не вызвали, а очень даже наоборот. В отличие от большинства остального, услышанного им в этой долбаной уборной за сегодня. Черт. Как раз всего этого он говорит уж точно не собирался. Вот только Мегуми не оставляет ему и шанса вообще что-либо еще сказать. Вот только Мегуми уже отстраняется от Сукуны, отступает на шаг, на другой – на мили и пропасти. Уже выплевывает: – Знаешь что? К черту. С тобой слишком много сложностей. Пойду, найду кого-нибудь, что выебет меня безо всей этой херни. А затем. К внутренности травящему, совсем уж оглушающему ужасу Сукуны. Развернувшись на сто восемьдесят – Мегуми разъяренным вихрем вылетает из кабинки. Охреневший Сукуны всего на долю секунды впадает в ступор – но тут же мысленно себе по роже въебывает и приходит в движение, тут же ломится следом за Мегуми, перехватывает его за запястье, ощущая, как ужас стелется по его внутренностям, как вгрызается в них. Как отчаяние въебывается в ребра его до того мощно, что дышать уже невозможно. – Нет. Ты не можешь. Ты… – пытается он сбивчиво, ошарашенно. Отчаянно. Отчаянно. Отчаянно. И ужас становится лишь сильнее и сильнее, лишь нарастает и нарастает, стоит Сукуне только задуматься о том, что найдется ведь какой-нибудь мудак, который и впрямь на все это дерьмо охотно согласится, если Мегуми действительно… Если… Черт! – Не думаю, что ты вправе мне указывать, что я могу или не могу, Рёмен, – шипит в ответ на это Мегуми, после чего выдергивает свою руку из хватки Сукуны. И вырывается все таким же вихрем в коридор. Тут же Сукуна вновь ломится за ним следом – но в коридоре он попадает в движущуюся толпу и очень быстро теряет Мегуми из виду. Внутренности топит отчаянием и ужасом, пока он оглядывается вокруг себя. Пытаясь выискать хоть какие-то признаки Мегуми.

***

И не находя. Не находя. Не находя.

***

бля бля бля