Просто не будет, верно?

В этот день общих пар у них совсем нет, так что больше Сукуна не видит Мегуми, как бы судорожно ни выискивал его в коридорах, пока отчаяние и ужас топят ему внутренности. Как бы ни пытался взглядом знакомую темноволосую макушку выискать, точно уверенный. Узнает. Узнает эту конкретную гребаную макушку в любой толпе. Несколько раз он задумывается о том, чтобы подойти к своему братцу-идиоту и спросить, где живет Мегуми – наверняка тот знает, обязан знать. Лучший друг же, черт возьми. Но… А дальше-то что? Если допустить, что Сукуна все же узнает адрес; если допустить, что все же заявится домой к Мегуми совершенно непрошенным, наверняка нежеланным гостем – и? Что будет делать? Говорить? Прикажет ему ни с кем не трахаться? Начнет требовать чего-то подобного? А на каких гребаных правах? И как далеко Мегуми пошлет его в ответ? Вполне заслуженно, в общем-то, пошлет…

***

Черт!

***

И дело не в том, что Сукуна собирается запрещать ему трахаться в принципе – хотя, если уж предельно честно, то очень хотелось бы, черт возьми, потому что горечь и боль бьют по изнанке от одной мысли о нем с кем-то еще. Но он до сих пор отлично ведь помнит, что права на подобное у него нет. Вообще ни на что в отношении Мегуми права нет, если уж на пошло. Зато вот у самого Мегуми – полнейшее право трахаться, с кем только захочет. Да, осознание этого горечью. Да, осознание этого болью. Вот только отрицать очевидное и притворяться, будто Сукуна может быть для него хоть кем-то, кроме раздражающего мудака, который периодически мелькает перед глазами и доебывается словесно – никакого гребаного смысла нет. Они друг другу – никто, как бы отчаянием от этой данности ни крыло. Как бы ни хотелось, чтобы сам Мегуми приказал ему никогда и ни с кем не то, что не трахаться, но даже ни в чью сторону в принципе не смотреть вовсе – ведь Сукуна бы радостно подчинился, потому что никто больше ему и не нужен. Вот черт. Может, он и отказывается в отрицание уходить – но и в этом направлении думать отказывается тоже. Отказывается узнавать, сколько всего, ломающего и пугающего, топящего ему по Мегуми внутренности, надумать тогда может. Тем более, что сейчас это совсем неважно. Сейчас важно то, что, да, запрещать-то трахаться Сукуна не собирается, проблема же на самом деле совсем не в этом – вот только… Только… Все то, что Мегуми говорил сегодня. Все то, на что был готов согласится сегодня – что сам сегодня Сукуне предлагал. Все то, что он сказал напоследок прежде, чем из уборной стихией вынестись, не оставляя возможности себя остановить, догнать… А если Мегуми и впрямь сделает то, о чем сказал? А если и впрямь найдется какой-то мудак, который действительно согласится на такое без вопросов? Которому похрену будет на его боль, на его удовольствие? Который без проблем воспользуется подвернувшейся возможностью? Который посмеет вот так, в каком-то сортире, почти насухую… Да черт возьми! Хочется этому гипотетическому мудаку от одной только мысли о подобном сценарии вырвать глотку попросту, черт возьми, руками. Нельзя такого допустить. Нужно остановить…

***

…а как, черт возьми, остановить-то?!

***

Тем более, что это – все еще выбор Мегуми. Его полнейшее право не просто трахаться, с кем захочет – но и трахаться, как захочет. Пока все по ободному согласию. Пока все происходит между взрослыми, целиком и полностью осознающими ситуацию, ясно и трезво мыслящими людьми. Пока все не выходит за рамки оговоренного им самим. У Сукуны до сих пор нет гребаного права вмешиваться, ведь так? А вот обоюдное удовольствие здесь, кажется, в расчет не идет – не для самого Мегуми, не то удовольствие, которое он сам должен от происходящего получить. Боль его, похоже, в расчет не идет тоже. Не идет в расчет то, что больно не должно, черт возьми, быть! Каким долбаным образом Сукуна должен закрыть на все это глаза? Каким долбаным образом должен ситуацию отпустить и позволить Мегуми делать то, что он сам хочет? Каким долбаным образом должен помнить, что это не его дело, что нет у него права вмешиваться… Да бля! В данном конкретном случае он просто не может не вмешаться! Не может не убедиться в том, что Мегуми, с которым черт знает что происходит-то, который нихрена на себя не похож – не сделает, не натворит того, о чем сам же потом жалеть будет. Раньше Сукуна был целиком и полностью уверен, что уж он-то точно тот человек, который более чем способен поступать исключительно рационально и здравомысляще. Исключительно так, как хочет сам. Но – теперь? После всех этих недель, когда Мегуми ходит весь осунувшийся и потускневший, все более безжизненный, когда походит на самого себя все меньше и меньше, когда все сильнее и сильнее становится лишь тенью самого себя? После сегодняшнего их разговора, в котором вообще Мегуми узнать во многом сложно? После, черт возьми, всего этого? Теперь Сукуна уже совсем не уверен, что ему можно доверить безопасность его самого. Чью-нибудь еще безопасность? Это безусловно. Здесь Сукуна все еще ни секунды не сомневается, что кого-то другого Мегуми ни за что и никогда никакой опасности не подверг бы; что защитил бы всеми силами. Но вот самого себя?..

***

Откуда взялось это абсолютно равнодушное отношение к себе? Откуда, черт возьми?!

***

По итогу остаток дня тянется гребаную вечность – вечность, занятую попытками отыскать одно-единственное, нужное лицо в толпе. Абсолютно бессмысленными, провальными попытками. Еще никогда этот гребаный универ не казался Сукуне настолько огромным, еще никогда толпа серых и унылых людей – не тех, не тех, не тех людей – настолько его не бесила. Еще никогда ему так сильно не хотелось выгрызать другим глотки просто за то, что они все. Не те. Кого он ищет, в ком нуждается. Кого обезопасить, черт возьми, хочет. Правда, здесь следует учитывать еще и тот факт, что, кажется, обезопасить прямо сейчас Фушигуро Мегуми нужно в первую очередь от самого Фушигуро Мегуми. Черт. По итогу переполненный беспокойством и ужасом, отчаянием день – перетекает в почти такую же ночь. Только почти по той простой гребаной причине, что ночью, под тяжестью наваливающегося на плечи неба с его чернотой, все это лишь увеличивается, лишь нарастает, лишь сильнее горечью и тошнотой в глотку забивается, забивается лезвиями между ребер. Выбросить все случившееся в этот день из головы у Сукуны не выходит никак; никак не выходит хоть немного приглушить отчаяние, и ужас, и беспокойство. Лишь на Мегуми направленные. Никак не выходит убедить себя, что это вовсе не его дело, что ему должно быть плевать, что Фушигуро-гребаный-Мегуми в принципе свободен делать все, чего только захочет – в том числе и с самим собой… Бля! Нет уж, никакое самоубеждение здесь точно не сработать попросту не способно. Ведь с Мегуми и впрямь что-то происходит, верно? Что-то определенно нехорошее – попросту катастрофическое. Может, у него что-то случилось, может, у него проблемы. Но… Но Сукуна ведь и правда знает его недостаточно хорошо для того, чтобы даже предположить, в чем именно эти проблемы могут заключаться, что именно могло у него произойти. Только набросать мысленно каких-то общих вариантов, которые от реальности могут оказаться максимально далеки. Черт возьми. Вот только все-таки, чем больше Сукуна думает – тем яснее понимает, что все это правда на Мегуми не похоже. Что это совсем не в его духе – вот так предлагать себя, да еще и в таких декорациях, в таких условиях и на таких условиях. Да, наверное, можно было бы сказать, будто Сукуна знает его недостаточно также и для того, чтобы о подобном судить – и, ладно, да, пусть о жизни Мегуми ему и впрямь известно удручающе мало, пусть тот ему о себе вовсе ничего никогда не рассказывал. Ну а с чего бы, а? Зато он знает самого Мегуми. Знает – потому что столько раз с ним спорил, препирался, дискутировал; потому что столько времени за ним наблюдал, раз за разом ловя себя на том, что взгляд к нему сам собой прикипает, не может не прикипеть. Так что, да – Сукуна знает, черт возьми, знает, какой Мегуми упрямый, сильный, правильный и благородный до раздражающего. Иногда во вред самому себе. Да какого черта хоть бы что-то у него регулярно во вред самому себе, а? Но суть сейчас и не в этом. Суть в том, что… Произошедшее сегодня? Это не Мегуми. Это какой-то жизненный пиздец, который вынуждает его быть таким. Который что-то серьезно надламывает в нем, выжимает его досуха, высушивает жизнь из этих гребаных глаз, заставляет потускнеть их яркий свет. По какой-то долбаной причине. По итогу всю ночь Сукуна проводит за тем, что ворочается, скрипит зубами, рычит сквозь стиснутые зубы – и очень, очень старается не думать о том, где сейчас Мегуми, с кем сейчас Мегуми, что сейчас делает Мегуми… Не думать получается херово. Фантомная тошнота в глотке настолько мощная, что начинает казаться – он сейчас выблюет вполне буквально. Возможно, выблюет попросту собственные внутренности. Отчаянно хочется сорваться с места, помчаться в ночь и… снова – ну а что дальше-то? Какой гребаный план действий здесь может быть, а? Возможно – вероятнее всего – Сукуна надеется на это – сейчас Мегуми спокойно спит в своей кровати. В одиночестве. Бля. Хоть бы в гребаном одиночестве… Ну а даже если нет, даже если он сейчас где-то и с кем-то – что Сукуна собрался делать вообще? Что в принципе сделать может? Где его искать? Бля! И проблема в том, что он очень быстро осознает – даже немного не успокаивает, не, черт возьми, радует мысль, что Мегуми и вправду может его хотеть. Потому что, кажется, дело ведь здесь совсем не конкретно в самом Сукуне, не в желании, направленном конкретно на него – лишь в гребаном стечении гребаных обстоятельств, лишь в том, что он просто вовремя… Или, как раз наоборот – чертовски не вовремя подвернулся Мегуми под руку. Так что, будь на его месте кто-либо другой… Об этом гипотетическом ком-нибудь-другом думать все еще ни хрена не хочется, все еще тянет этому гипотетическому кому-нибудь другому глотку к чертям вырвать. Так что по итогу не думать не получается. Получается лишь прокручивать в своей голове один и те же мысли снова и снова, снова и снова, шагая по кругу, зацикливаясь, возвращаясь раз за разом в одну и ту же точку, будто застряв в какой-то гребаной ленте Мебиуса. В точку беспокойства о Мегуми, в точку страха о Мегуми, в точку потребности помочь Мегуми, в точку собственной гребаной беспомощности из-за неспособности это сделать. В точку осознания. Да, может, Мегуми и хотел сегодня секса – хотя есть отчетливое ощущение, будто на самом деле хотел он, нуждался в чем-то другой, может быть, даже сам этого не понимает. Но при любом раскладе, при любом варианте. Вряд ли он хотел именно Сукуну.

***

Тошнота и горечь становятся только сильнее и сильнее. Затягиваются на глотке удавкой и душат. Душат. Душат.

***

Черт.

***

В результате всего этого утром Сукуна поднимается невыспавшийся, злой, готовый рычаще наброситься на любого, кто только посмеет неосторожно сунуться к нему, кто в принципе на пути попадется – и все-таки выгрызть к чертям глотку. Беспокойство же, отчаяние и ужас, кажется, за ночь ему попросту выжгли к чертям кости, при этом и не подумав хоть сколько-то утихнуть. Бля. По крайней мере, хотя бы точно знает – у них с Мегуми есть сегодня совместная пара. Вот это совершенно не изменилось в нем – тот факт, что он так и остается до невозможного, раздражающего ответственным и правильным. Так что, каким бы выжатым, усталым, тусклым и безжизненным ни выглядел – на парах присутствует всегда. Еще одно доказательство того, что себя жалеть и о себе заботиться он явно ни черта не умеет. Если же когда-нибудь не явится в универ… Ну, такое уже точно будет для Сукуны поводом для того, чтобы гребаную тревогу бить и бежать черт знает от чего спасать – потому что можно быть абсолютно уверенным в том, что причины для прогула у него должны быть дохрена весомыми и катастрофичными. Возможно, летательными. Это могло бы быть шуткой – но в случае с Мегуми скорее походит на ужасающую реальность. До их совместной пары очень даже предсказуемо тянется ебучую вечность. За эту вечность Сукуна известись, до грани себя самого довести успевает так, что от него уже шарахаются за гребаную милю – на самом деле, это очень даже удобно. Не нужно абсолютно никаких усилий прилагать к тому, чтобы никто не посмел не то что полезть к нему с разговорами какими-то ебучими – но в принципе не маячил раздражающе перед глазами. Не мешался бесяче под ногами. Правда, остается только догадываться, насколько же внешне разъяренным и угрожающим должен сейчас выглядеть Сукуна – потому именно яростью и угрозой всегда пытается скрыть то, что не хочет ни демонстрировать, ни в принципе чувствовать. Например, беспокойство. Отчаяние. Ужас.

***

Гребаный Фушигуро Мегуми!

***

Но затем. Наконец-то. Наконец-то, черт возьми, ебаная вечность все же истлевает и время их совместной пары наступает – а Сукуне даже намеренно не приходится нужное лицо выискивать, попросту тут же, сходу видит его там, в толпе студентов. Тут же рефлекторно, на уровне инстинктов поворачивается голова в нужную сторону. Тут же взгляд сам собой прикипает к нужному силуэту – тому самому, который со вчерашнего долбаного дня выискивает. Тут же, абсолютно безошибочно удается выхватить нужную темноволосую макушку, лишь в очередной чертов раз убеждаясь – по определению в любой гребаной толпе без проблем может узнать, отыскать. Давление внутри немного отступает, отпускает. Позволяет вдохнуть. Позволяет только теперь осознать, что Сукуна, кажется, со вчерашнего дня толком и не дышал вовсе – максимум рвано хватал воздух, когда легкие совсем уж жалобно скулили и требовали кислорода. Это, конечно, совсем не значит, что Мегуми в порядке. Когда он вообще в последний раз был в порядке? Когда ему в последний раз было хорошо? Когда в последний раз был счастлив?.. Но, по крайней мере – он здесь. Хмурый, серьезный, стальной – усталый, выжатый, потускневший и отлично для большинства все это скрывающий за своей гребаной сталью. Не вообразимо прекрасный в любой своей вариации.

***

Да чтоб его!

***

Но ужас и отчаяние, беспокойство и ужас все-таки не уходят полностью. Совсем не уходят, на самом деле. Потому что, вроде бы, вот же он, Фушигуро Мегуми – на расстоянии каких-то считанных ярдов. Но для них двоих это расстояние на самом деле – мили и пропасти. Но так очевидно – для Сукуны очевидно – что он совсем не в порядке. Но это еще не значит, что… Что не случилось того, из-за чего. Беспокойством. Отчаянием. Ужасом.

***

Тошнота и горечь лишь увеличиваются. Забиваются в глотку. Вновь не позволяют полноценно дышать.

***

Бля.

***

Всю пару Сукуна, сидящий позади Мегуми – безотрывно на него пялится. Не то чтобы это что-то совсем уж новое, на самом деле. Исключая тот факт, что сейчас есть вполне рациональные, объективные причины для того, чтобы, черт возьми, пялиться. Чтобы скользить взглядом по его болезненно-бледной коже, снова и снова проверяя судорожно, снова и снова убеждаясь. По крайней мере, на тех участках, которые глазу доступны, никаких следов… бурной ночи не заметно. Но это совершенно не успокаивает. Потому что еще не значит, будто их нет под одеждой. Мысль – предсказуемо, ожидаемо – очередным приливом тошноты. Вот только, в то же время… В то же время – черт – Сукуне ведь в принципе лучше не думать о том, что у Мегуми под одеждой. Лучше не позволять себе это представлять. Лучше не размышлять о том, что реальность наверняка несоизмеримо прекраснее его воображения. Лучше не вспоминать о том, что у него был шанс в этом убедиться… …который он проебал. Но, бля, не может даже толково об этом пожалеть; на самом-то деле – не может в принципе хоть сколько-то пожалеть. Потому что, вот чего он даже представлять себе не хочет – так это того, как трахал бы Мегуми в каком-то гребаном сортире почти насухую. Как бы сильно его ни хотел – а этот вариант усиливает лишь гребаную тошноту. Но не голод по нему, не жажду и потребность по нему.

***

Нет уж, черт возьми. Нет.

***

Хотя, да, безусловно, оглушительно хотелось бы Сукуне узнать, что там, под одеждой у Мегуми. Но не так. Вот только дело, кажется, не просто в самой уборной, не просто в отсутствии презервативов и смазки, не просто во всем том, что Мегуми говорил, что предлагал. Потому что в какой-то момент Сукуна ловит себя на осознании – ему хотелось бы делать все без гарантированной в такой ситуации спешки, когда наверняка толком даже не удастся полюбоваться этим зрелищем, Мегуми-без-одежды. Ему хотелось бы делать все медленно, обстоятельно, постепенно. Хотелось бы изучить это тело не только глазами – но руками, губами, языком, зубами. Хотелось бы узнать, как сделать приятно, узнать все о чувствительных местах и точках, одно касание к которым доставляет удовольствие, хотелось бы это удовольствие доставить по-настоящему. Шаг за шагом – туда, ввысь. И до самого пика. Чтобы туда, выше пика забросить, от наслаждения с ума свести – после чего бережно, осторожно поймать и заземлить нежно. Это все – чертовски незнакомое, а от того пугающее. Это все – никогда раньше, ни с кем прежде не ощущавшееся, в голову не приходившее. Это все – то, что Сукуна толком обдумывать не готов; попросту не в состоянии пока что толком это по-настоящему обдумать. Осознать. Принять.

***

Но и – уходить в отрицание? Здесь тоже. Нет уж.

***

Так что, да, он хотел бы всего этого с Фушигуро Мегуми – постепенного, обстоятельного, наполненного настоящим удовольствием и наслаждением. Его, Мегуми, удовольствием и наслаждением. А не какого-то там сортира, и лихорадочной спешки, и судорожных, быстрых касаний – да, такое тоже может быть по-своему охренительно, уж это Сукуна оспаривать не собирается, не собирается оспаривать то, насколько это простой и быстрый, удобный во многом вариант. При соблюдении некоторых условий, конечно – смазка и гребаные презервативы, например. И хотя бы относительная чистота, черт возьми. Но в данном конкретном случае ему хочется выбрать более сложный вариант. Тот, который – постепенный и обстоятельный. Тот, который с гребаной кроватью, с гребаными простынями, с возможностью никуда не спешить, не дергаться от каждого звука. Тот, который… Может значить что-то большее, чем всего лишь быстрый перепих в сортире – а может и не значить, конечно. Не должен значить – потому что Мегуми так явно, так очевидно этого не хотел бы. Весьма доходчиво свою точку зрения обозначил. Так-то, в целом, и вчера ведь еще Сукуна понял, что перспектива трахаться с ним в сортире вообще, по определенно совершенно не привлекает, отталкивает, отвращение вызывает – просто тогда это были лишь рваные, ошметочные мысли. На что-то другое попросту не было времени. Не было возможности, когда соображалось вообще с огромным трудом – но при этом нужно было судорожно придумывать, что делать-то, бля. Теперь же эти мысли более отчетливые. Более ясные. Неконтролируемо несутся дальше – в размышления о том, а чего же тогда Сукуне хочется с Фушигуро Мегуми, раз уж не быстрого перепиха в сортире. Так что приходится их притормаживать. Обрывать рычанием, на позволяя еще дальше, и дальше, и дальше нестись. Приходится обкромсать до кратного – да, сортир не вариант, только не с Мегуми, а уж тем более вот так, насухую, с высокой вероятностью, почти гарантировано этим вычеркивая удовольствие и наслаждение для него. Так неправильно. Так нельзя. Нельзя.

***

…вот только иначе – Сукуне не позволено. Да и в принципе теперь, когда упущен шанс, которым по определению воспользоваться не смог бы, не захотел бы. Едва ли будет позволено хоть что-то.

***

Вот же черт.

***

А в то время, когда он сам продолжает напряженным взглядом сверлить спину Мегуми, пока пытается понять, воплотил ли тот свои вчерашние, напоследок выплюнутые слова в жизнь, пока сглатывает ужас при мысли о том, что мог все-таки воплотить. Пока весь гребаный мир Сукуны к этому лишь Мегуми сводится. К беспокойству по нему. К отчаянию по нему. К очередным, скачущим по очередному гребаному замкнутому кругу мыслям о том, что с ним происходит, в чем причина этого, как ему помочь, помочь, хоть немного, черт возьми, помочь. Как, если выяснится, что пока он все-таки не нашел мудака – или, уж скорее, не искал мудака, потому искать едва ли долго пришлось бы, бля, – который согласится на все, что предложено было вчера Сукуне. Уговорить его такого и не искать. Убедить, что это абсолютно хреновый, катастрофичный вариант, что он заслуживает лучше, намного лучшего, невыразимо, черт возьми, лучшего. Какие слова подобрать, чтобы быть услышанным… …сам Мегуми в это время старательно Сукуну игнорирует, будто отрицая сам факт его существования – очень талантливо отрицания. Ни единого взгляда. Ни единого, хоть как-то выраженного признания того, что он вообще здесь есть – даже в качестве какого-нибудь долбаного предмета интерьера, бесполезного и скучного, внимания недостойного, но все же присутствующего. Ничего. Ничего, ничего, ничего. Будто Сукуна меньше, чем воздух – им-то хотя бы дышать нужно, черт возьми. Наверное, чего-то такого ожидать и следовало – логично же, закономерно. В последние недели, с тех пор как Мегуми начал выглядеть все более потускневшим и безжизненным – безразличные, ничего не выражающие взгляды в адрес Сукуны стали привычными. В этих взглядах даже холода не было. Будто даже такого он не достоин, не заслуживает. Вчерашняя вспышка чего-то, походящего на ярость – сильно выбивается из этой картины, но уж точно не стоило ждать, что это продолжится и сегодня. Поэтому, да. Профессиональное, отточенное до гребаного блеска игнорирование – это закономерно, это логично, это ожидаемо. А больно все равно. Сам Сукуна, конечно, предпочел бы ярость, предпочел бы злость – предпочел бы, чтобы Мегуми попросту послал его, врезал ему за вчерашнее. По крайней мере, это были бы хоть какие-то эмоции. По крайней мере, это было бы что-то, за что можно зацепиться, с чем можно бороться. А как бороться. С ничем?

***

Вот и Сукуна ни единого. Гребаного. Понятия не имеет.

***

Когда наконец пара заканчивается, и студенты начинают разбредаться – Сукуна тут же, моментально вырывается, с силой вырывает себя из своего ступора, вызванного и собственными тяжелыми мыслями, и тем, как напряженно продолжал и продолжал эту прямую, стальную спину взглядом сверлить. Следом, из ступора вырывавшись – конечно же, он ломится в сторону Мегуми, до того, как тот успеет вновь от него скрыться. Перекрывает ему дорогу, едва удержавшись от того, чтобы опять перехватить за запястье, как вчера – приходится себя одернуть, остановить; это явно плохой вариант. Но оказывается все-таки достаточно и просто в поле его зрения оказаться. Достаточно для того, чтобы внимание на себя самого обратить. Когда взгляд Мегуми, вновь отрешенный, вновь тусклый, вновь безжизненный – останавливается на нем, на Сукуне; когда наконец, впервые за этот гребаный день, на нем хоть немного сосредотачивается. Тут же, времени не теряя – он выпаливает: – Мы можем поговорить? При этом ощущает, как от возможного – более чем вероятного – отказа ему внутренности зажимает в ржавые тиски. Что тогда делать, Сукуна не знает. Не может ведь силой заставить себя выслушать – в принципе абсолютно ничего не хочет по отношению к Мегуми делать силой. Хотя тот и позволит едва ли к чему-либо, даже к разговору себя принудить – уж постоять-то за себя точно может, в этом Сукуна неоднократно убеждался. Но по определению не хочется вообще загонять его в ситуацию. Где постоять за себя придется. Поэтому он лишь замирает. Стискивает зубы покрепче, почти до крошева. Ощущает, как напряжение многотонным прессом давит на ребра, пока ждет, ждет, ждет – ждет ответа, который ощущается. Как грядущий приговор. Тем временем в ответ Мегуми моргает, теперь уже по-настоящему на нем концентрируется, хмурится. Сквозь обычную непрошибаемую невозмутимость едва уловимо проглядывает что-то, выглядящее так, будто только теперь осознал, что Сукуна вообще всю предыдущую пару где-то здесь, поблизости, на орбите его планеты существовал. Только тогда вдруг доходит, что, возможно, тот вовсе не игнорировал его все это время. А попросту и впрямь не замечал, что он здесь. От этого осознания как-то лучше нихуя не становится. Хотя не полностью понятно, почему так больно, так прицельно бьет-то, а – то ли из-за осознания того, что вот настолько, до невероятного мало он для Мегуми значит, и потому тот вполне искреннее его не замечает. То ли из-за того, что это, ну, Мегуми. Тот самый, который по определению всегда и все замечает, значащее ли это или нет, важное ли это или нет – поэтому присутствие Сукуны никогда мимо его внимания не проходило. Если же сейчас ни черта замечал… Насколько же глубоко сейчас Мегуми погружен куда-то в глубь самого себя? В то ломающее и рушащее, что с ним происходит? Вдруг Сукуна осознает – этот вариант ужасает его так сильно, за Мегуми так сильно ужасает, что лучше уж и впрямь попросту вот настолько мало для него значить. Что лучше уж пусть по этой причине вовсе не замечает. Черт. Взгляд самого Мегуми тем временем становится чуть более знакомым, чуть более ему свойственным, чем эта гребаная тусклая безжизненность – там появляется что-то твердое и решительное, когда он вдруг кивает. Коротко бросает: – Можем. Из-за чего Сукуна позволяет себе медленно выдохнуть, ощущая, как давление на ребра становится совсем немного, почти неуловимо, но все-таки меньше – по крайней мере, тот сходу его не послал. Уже что-то, бля. После чего он тут же спешит за Мегуми, который уже выходит в коридор – но явно не пытается при этом уйти от него. Пусть не оглядывается, проверяя, идет ли Сукуна следом – может быть, попросту знает, что идет, конечно же, куда-то денется-то, черт возьми. Но при этом и не пытается шаг ускорить, не пытается спешно исчезнуть. Легко позволяет остаться рядом, когда Сукуна его догоняет. Какое-то время они просто молча идут бок о бок – длится это лишь считанные минуты, даже секунды, но они до того переполнены чем-то напряженным и душащим, что кажется, растекаются на несколько долбаных часов. А затем, все так же следом за Мегуми, без каких-либо вопросов – Сукуна заходит в первый попадающийся им пустующий и открытый при этом кабинет. В голове тут же мелькает смутное, чуть истеричное… …ну хоть не сортир! Смена декораций, конечно, не идеальная – но, опять же, хоть что-то, бля. После чего, как только дверь закрывается – Мегуми тут же оборачивается к нему, тут же пересекается с его взглядом своим, в котором все еще виднеется твердость, виднеется решимость, виднеется что-то знакомо упрямое, пусть и изрядно потускневшее. Что-то, от чего дурная сердечная мышца страшно сжимается. Все-таки, видеть любые проявления настоящего Мегуми, того Мегуми, который, пусть и в своей сдержанной манере, но полыхал ярко жизнью – бесценно, черт возьми. Хочется узнать, как помочь ему вновь этой жизнью заискрить. Но может ли Сукуна, эгоцентричный мудак по определению, попросту не умеющий быть кем-то другим, кем-то лучшим – в принципе помочь, даже будь у него такая возможность? Даже разреши Мегуми ему помочь, согласись он эту помощь принять? Вот же черт. Так или иначе, по итогу он успевает и слово сказать, даже попытаться – а у него, между прочим, целая гребаная речь заготовлена. Уж за бессонную ночь-то, а! Правда, ни черта из этой речи прямо сейчас, когда беспокойство опять принимается к глотке комом горечи и тошноты подкатывать, когда ужас и отчаяния опять принимаются в мясо изнанку изгрызать – вспомнить Сукуна не может… Но это – детали. Тем более, что, в любом случае, Мегуми уже произносит голосом таким же твердым, решительным, как и его взгляд: – По поводу вчерашнего. Я не знаю, что на меня нашло, Рёмен. Это совершенно на меня не похоже… – на этих словах он обрывает сам себя и морщится, явно непроизвольно, а в его глазах что-то мелькает – что-то, похожее на отвращение. Но, к собственному ошарашенному ужасу, Сукуна моментально осознает, что направленно это отвращение явно совсем не на него, как можно было бы, как следовало бы ожидать. Как он, собственно, как раз и ждал. А будто куда-то вовнутрь. Лишь на самого себя. В этот момент он тут же вдруг ловит себя на особенно отчетливом понимании того, что, да, совершенно определенно предпочел бы, чтобы отвращение Мегуми испытывал лишь к нему – но только не к самому себе. Первое хотя бы заслуженно. Но к себе ему не за что точно отвращение испытывать. Это ощущается несправедливым, нечестным, попросту неправильным. Очевидно же, черт возьми, что все, сказанное им вчера – всего лишь последствие чего-то, чего Сукуна не понимает, попросту не может понять, потому что подробностей ведь не знает, может только строить бесполезные, наверняка мимо попадающие гребаные догадки. Но что явно превращает внутренности Мегуми в руины. Что явно выжимает из него жизнь. Что явно оставляет его тусклым и усталым, таким страшно сильным и за этой силой, за собственной сталью скрывающим свои надломы, которые, как Сукуна уверен – там, на его внутренностях, ментально испещренных паутинами трещин. В следующую секунду Мегуми уже встряхивается. Уже, конечно же. Ну конечно же. Ментально закрывается, весь захлопывается. Уже возвращает себе контроль, лишь небольшой частью утерянный на долю мгновения. Уже взгляд вновь становится знакомо, привычно нечитаемым – будто и не было той тени отвращения к самому себе, – когда Мегуми уверенно добавляет: – Просто забудь обо всем, ладно? После чего бросает еще один твердый, непроницаемый взгляд на Сукуну – а затем, в ту же самую гребаную секунду… Разворачивается на сто восемьдесят. По направлению к двери.

***

Словно на этом ставя в разговоре – который по итогу оказался монологом – точку. Словно сказал, что хотел – и на этом, в общем-то, все. Никаких ответов на сказанное он явно дожидаться не планирует. Никакие ответы Сукуны ему явно не нужны. Потому что Мегуми – со стальной осанкой, с железным горизонтом широких плеч – уже делает к двери шаг, и еще один, и еще. Уже уходит.

***

Уходит. Уходит. Уходит.

***

Не оставляя Сукуне возможности вообще никак на собственные слова отреагировать. Не оставляя ему возможности самому ни единого. Гребаного. Слова. Сказать.

***

В первые мгновения тот лишь ошарашенно моргает, в эту удаляющуюся стальную спину глядя, пытаясь только что случившееся осознать – потому что он уж точно не ожидал такого поворота; уж точно не ожидал услышать то, что услышал. В общем-то, думал, что его пошлют, может, все же врежут. Или, скорее, на это надеялся даже – да, звучит не особенно-то адекватно, не особенно-то нормально, но даже разъяренный, вмазывающий по роже Сукуне, рычащий и скалящийся на него Мегуми лучше, чем он же тусклый и безжизненный. Да и… Ну, кажется, это вновь все явственнее становится тем единственным вариантом, при котором он может к Сукуне прикоснуться. Что все еще звучит совсем неплохо. В общем-то, к черту нормальность. Скучная ерунда, ага. Но по итогу абсолютно никакие возможные ожидания не воплотились в жизнь – ни игнорирование, ни кулаком-по-роже, ни вариант, где Мегуми попросту холодно и безразлично посылает его, приказывая никогда к себе не приближаться больше. Вместо всего этого – реальность совершенно неожиданным образом въебывает под дых. Въебывает при этом даже еще мощнее, чем ожидалось. Потому что в результате Мегуми… Ну, почти извинился, в каком-то смысле – хотя извиняться ему точно не за что. А еще явно испытывает за вчерашнее отвращение к самому себе вместо того, чтобы злиться на Сукуну – а ведь причины для злости очень даже есть. Хотя бы за то, что до такого уровня ярости его довел. Довел их обоих до всего, что по итогу случилось, что по итогу было сказано. Что, к счастью, также и не случалось – потому что гребаных, стопорящих в присутствии Мегуми работу мозгов Сукуны хватило хотя бы на то, чтобы происходящее остановить, чтобы не соглашаться на все, вчера прозвучавшее. Но – нет. Ни злости, ни ярости, ни даже холода. Лишь вновь долбаное непрошибаемое равнодушие – по крайней мере, по отношению к Сукуне. Зато по отношению к самому себе – это чертово отвращение, абсолютно незаслуженное и несправедливое, неясно откуда взявшееся. Вообще, в услышанном сейчас есть много чего такого, что нужно обдумать. Что нужно осознать. Но прямо сейчас на это времени явно нет – потому что до Сукуны наконец доходит, что если он так и продолжит медлит, если позволит себе и дальше в гребаном ступоре тут стоять, как какой-то долбаный бесполезный еблан. То Мегуми уйдет.

***

Так и уйдет же, черт возьми!

***

Поэтому быстро Сукуна приходит в себя – хуком себе ментальным ради этого вмазывает, – понимая, что таким образом сейчас опять Мегуми упустит. Совсем, как вчера. А этого допустить нельзя. Нельзя, так ничего и не сказав. Нельзя, так и не узнав ответов на то, что сжирает ему внутренности ужасом и отчаянием, что доводит его до потребности выгрызть глотку тому безымянному, гипотетическому мудаку, который мог бы… Мог… Стоит только об этом подумать – и мысль приводит в себя лучше любого гребаного хука, хоть ментального, хоть буквального. Тут же Сукуна с места срывается. Тут же сокращает расстояние между ними, двигаясь так быстро, как только может. Тут же ощущает, как сердце – срывается в ритм ужаса; как дыхание – увязает в трахее, как в зыбучих песках. Нельзя вот так все оставить. Нельзя же.

***

Нельзя. Нельзя. Нельзя…

***

…наконец – спустя какие-то считанные мгновения, которые длились непозволительно, страшно долго – Сукуна останавливается, замирает перед дверью, как и вчера. Как и сегодня совсем еще недавно. Перекрывая собой для Мегуми проход. Попросту не может ведь вот так его отпустить. Не может – сам ни слова не сказав, не узнав… не спросив… Да его же изнутри сожрет отчаянием, ужасом и беспокойством, если сейчас вот так отпустит, если ничего не скажет, если не убедится!.. И ладно, похрену бы, на самого себя похрену – пусть жрет. Пусть выжжет до гребаных костей. Но нужно ведь знать точно, что Мегуми не… что он не… – Ты… Ты с кем-то вчера?.. – вырывается из него сбивчивое, обрывистое – ну а каким в принципе еще оно могло бы получиться, если у Сукуны даже мысли обрываются и сбиваются от гребаного, скребущего по изнанке глотки страха? Не выходит ведь даже полностью их додумывать, черт! По итогу, кажется, свое отчаяние ему удержать, не выдать совсем не удается – попросту не до того же совсем, бля. Попросту не в состоянии это отследить – ну да и плевать. Действительно ведь в отчаянии, хули там – и если Мегуми это увидит, отловит… Что ж. Может, хотя бы из жалости не отмахнется и не пошлет, а ответит – в какой-то другой ситуации мысль о его жалости тоже оседала бы горечь и тошнотой, да и сейчас оседает. Но лучше уж так, черт возьми. Лучше уж так – потому что ему нужно знать. Ему нужно убедиться. Ему нужно… Нужно… В ответ Мегуми все же оборачивается, взгляд его все же вновь на Сукуне фокусируется – дышать становится совсем немного легче, страшно же было, что может попросту проигнорировать вопрос и равнодушно уйти. Не обязан ведь ни на что отвечать. В принципе абсолютно ничем ему, Сукуне, еблану такому – не обязан, ничего ему не должен, да и друг другу они никто, никто, никто… С хрена ли отвечать-то, да? Тем не менее, все-таки взгляд Мегуми, пусть безразличный, пусть вновь тускло-безжизненный теперь, когда остыла и схлынула та тень решимости, с которой он говорил только что – на него, на Сукуну, а от этого всегда немного переворот мира. Тем не менее, вот Мегуми уже вскидывает невозмутимо бровь. Вот уже бесцветно хмыкает: – Нет, Сукуна, я не отправился искать готовый выебать меня член, если ты об этом. И не хотел этого, – он опять чуть морщится, дергает плечом, все это явно непроизвольно, лишь короткие, быстрые действия, которых Сукуна и не заметил бы, если бы так пристально не следил. Но быстро, тут же, в считанные доли секунды Мегуми вновь становится абсолютно непроницаемым, нечитаемым, когда договаривает: – Я просто был зол, вот и ляпнул какую-то чушь. Только после этого, только услышав это, только наконец, черт возьми, убедившись – Сукуна ощущает, как внутри него что-то отпускает. Что-то расслабляется. Как удается, впервые, кажется, за гребаные сутки – по-настоящему, свободно вдохнуть, шумно и рвано, проталкивая воздух в легкие. В том, что Мегуми не лжет, он не сомневается ни секунды – помимо того, что это вообще не тот, кто лгать стал бы, ему в принципе смысла нет лгать. В принципе и отвечать-то не должен был, ага, мог бы просто проигнорировать, ага – поэтому по определению для лжи не может быть ни единой причины, даже рациональной и конструктивной, обоснованной. Наконец, лишь, черт возьми, теперь – весь вчерашний ужас Сукуны, все его отчаяние начинают сходить на нет. Начинают внутренности из хватки ржавого стального капкана отпускать. В голове после этого немного проясняется, мысли постепенно перестают так лихорадочно, хаотично метаться, не оставляя возможности себя додумывать, обрываясь на половине. Вместе с тем мозг включается в реальность, принимается соображать достаточно для того, чтобы получилось обдумать, проанализировать все, что Сукуна только что услышал; каждое слово – включая и те, на которые отчаянно надеялся. И те, которых совсем даже близко не ожидал. В целом, вообще все, что сейчас сказал Мегуми – лишь подтверждает собственные размышления о нем. Лишь подтверждает уверенность в том, что действительно ведь все, произошедшее вчера, все, вчера услышанное – совершенно на него не похоже. Действительно совершенно ему не свойственно. Действительно он совсем не тот, кто вот так себя предлагал бы, кто полностью осознанно на такое пошел бы, по-настоящему чего-то подобного желая – и хотя Сукуна, черт возьми, знал это и так, подтверждение того, что Мегуми не отправился никого другого искать. Таким гребаным, топящим облегчение. Ведь вдруг бы, на волне все той же злости, ярости, до того, как успел бы остыть, вновь начать ясно и здраво соображать?.. Но – нет. Ничего подобного явно не произошло. Вообще все вчерашнее определенно было далеко за пределами привычного для Мегуми поведения, за пределами обычных граней его характера – теперь он сам это подтвердил. А ведь это точно не тот, кто стал бы обелять и оправдывать себя. Тогда почему? Какого же тогда черта? Может быть, ужас и сходит на нет теперь, после подтверждения того, что худшего не произошло – но вот беспокойство принимается разгораться лишь сильнее, пока Сукуна смотрит на въевшиеся в кожу под глазами Мегуми тени, пока отслеживает болезненную остроту его скул. Пока внутри все сжимается неприятно и тревожно. Пока из глотки так и рвется… …что происходит? …что с тобой? …тебе плохо? …я могу помочь? …я так чертовски сильно хотел бы тебе помочь. Но ничего из этого вслух Сукуна, конечно же, не говорит – помнит, что ему не позволено, помнит, что это совсем не его дело. Даже если так отчаянно хочется. Чтобы его делом было. Прямо сейчас ему, пожалуй, стоит отступить в сторону и Мегуми отпустить – убедился ведь в самом главном: нет, худшего сценария, при которого он все же нашел бы того, кто согласился бы на тот предложенный вчера Сукуне расклад, не произошло в реальности. И, кажется, не произойдет. Кажется, Мегуми и сам в ахуе от того, что вчера говорил и что чуть не сделал – и испытывает к самому себе из-за этого отвращение, из-за чего Сукуна ощущает лишь мощнее и мощнее накатывающую горечь. Ему хочется как-то объяснить, донести, найти подходящие слова для того, чтобы сказать, насколько это необоснованно и неправильно. Чтобы Мегуми понял – абсолютно не за что ему отвращение к себе испытывать. Это несправедливо. Несправедливо, черт возьми. Все очевиднее и очевиднее становится, что это явно следствие какого-то дерьма, происходящего в его жизни – какой-то акт бессознательного гребаного саморазрушения, который срочно нужно остановить, пока еще не разрушило до основания. Пока не оставило одни сплошные руины. Вот только. Даже будь Сукуна в гребаном состоянии те самые, правильные, нужные слова подобрать – а нихрена он не в состоянии, на самом деле, понятия не имеет, что здесь можно сказать, как можно донести, – но даже если бы… А стал бы Мегуми его слушать? К нему прислушиваться? Какого черта ему в принципе прислушиваться к какому-то мудаку, с которым они вечно срутся – ну, или вечно срались раньше – с подачи этого самого мудака? Здесь нужно кто-то, кому он доверяет. Кто-то, чье мнение для него много – да хоть что-то – значит. Кто-то, кто может стать ему опорой и поддержкой – кому сам Мегуми готов позволить для него опорой и поддержкой стать. Даже тогда все не было бы просто, конечно – одними словами ничего исцелить невозможно, уж это Сукуна знает точно, знает отлично. Но ими можно достучаться, ими можно важное донести, ими можно указать нужное направление или его отыскать – то самое направление, которое как раз. К исцелению. Ими можно попросту показать, что находишься здесь, рядом, что готов поддержать и помочь, что не оставишь в одиночестве, что совсем не нужно в одиночестве со всем справляться, не нужно лишь на собственных плечах все тащить, что готов разделить боль и тяжесть или вовсе себе их забрать, если бы это только было возможно. Слова – это не исцеление. Но слова – это начало. …а Сукуна – совсем не тот человек для Мегуми, которому позволены даже гребаные, чтоб их, слова. А Сукуна – тот человек для Мегуми, который, кажется, одним своим присутствием, одним своим существованием где-то там, по периферии, уже делает все лишь хуже и хуже; который и вчера своим мудачизмом зашвырнул его до того уровня ярости, до той грани. Которые привели к тому, к чему привели. Так что, черт возьми, явно лучшее, что он может для Мегуми сделать – прямо сейчас его отпустить. Это прямо сейчас отступить. Это прямо сейчас оставить его, черт возьми, в покое и никогда больше не лезть. Сукуна должен лишь сделать шаг туда, в сторону от дверного проема. Сукуна должен – даже если один этот шаг вырвет ему внутренности к хуям, оставит захлебываться кровью и собственной гнилью. Сукуна должен. Должен… – Знаешь, сегодня у меня есть презервативы и смазка. …вдруг вырывается из Сукуны сиплое и рваное, абсолютно бесконтрольное, неосознанное – и заставляющее его самого ошарашенно застыть. Захотеть самого себя чем-нибудь тяжелым огреть.

***

Да бля! Ну какого черта, а? Что с ним не так вообще?!

***

Буквально только что Мегуми сказал – о вчерашнем стоит забыть, он и сам не понимает, что вообще на него нашло. Это более, чем доходчиво. Это только подтверждает – правильным выбором было вчера все остановить. Нужно было бы остановить, даже окажись у одного из них в наличии смазка и гребаные презервативы. Но хорошо, что их, черт возьми, не было. По той простой гребаной причине, что, может, у Сукуны все внутри и вскидывается рычаще, сопротивляется мысли о том, чтобы трахать Мегуми наскоро в каком-то чертовом сортире – он не уверен, что хватило бы долбаной выдержки удержаться, остановить самого себя. Если бы по итогу не нашлось рациональной, мощно отрезвляющей причины для этого. Если бы слова Мегуми, сказанные из-за отсутствия тех самых смазки и презервативов – не стали ли вот этим, отрезвляющим, гребаной арматурой по голове въебывающим. Потому что, если бы вчера между ними все же что-то произошло. Если бы вчера между ними все понеслось дальше… …а сегодня, по итогу, Мегуми только жалел бы, ненавидел бы Сукуну, и, что очень вероятно – а еще гораздо страшнее его ненависти – испытывал бы только больше отвращения к самому себе… Нет уж. Хорошо, что ничего вчера не случилось, что все вот так оборвалось – учитывая, что ни к кому больше он идти явно не собирался, а бессонная ночь самого Сукуны, с топившими ему внутренности отчаянием, ужасом и беспокойством. Вот вообще не цена. Лучше уж так – чем сценарий, где Мегуми лишь жалеет о случившемся и испытывает к самому себе из-за этого отвращение. Лучше уж так. Ну вот и какого черта тогда Сукуна теперь говорит то, что говорит, а?! Ведь кажется, что даже если бы – если бы, если бы, если бы, – вчера ему каким-то образом удалось уговорить Мегуми пойти в свою комнату, если бы все происходило в более адекватных декорациях, на кровати, со смазкой и гребаными, чтоб их, презервативами. С Мегуми, который правда этого хотел бы… …сегодня он об этом бы. В любом случае. Пожалел. Мысль вызывает прилив очередной тошноты – уж точно Сукуне не хотелось бы, чтобы он жалел; тем более не хотелось бы, чтобы жалел, произойти все вот так, куда более правильно, нужно, а не в гребаном сортире. Не хотелось бы в принципе, конечно, чтобы случившееся между ними – если бы что-то вообще случилось – осело бы в его памяти лишь сожалением. Гребаным омерзением – и ведь даже не к Сукуне, а к самому, черт возьми, себе. Определенно лучше вообще никак – чем вот так; чем расклад. Где Мегуми жалеет. И все равно гребаные слова против воли из идиотского рта вырываются. Вырываются, чтоб их. Бесконтрольно, бессознательно. Уже не вернуть. Да и… Если уж честно – есть часть Сукуны, эгоцентричная, мудацкая часть, которой эти слова не так уж сильно возвращать-то и хочется. Бля. Но ведь сегодня все совсем не так, как вчера. Сегодня Мегуми явно мыслит куда более здраво, рационально; сегодня его сознание не застилает яростью, которая, кажется, подтолкнула ко всему, что он вчера говорил. Подтолкнула совместно со всем тем катастрофичным, что сейчас в его жизни происходит. Чем бы это, черт возьми, ни было. Сегодня сам Сукуна еще не успел до такой ярости по-мудацки довести – надеется, что и не доведет, потому что осознанно точно не планирует этого делать. Да, все еще считает, что разъяренный Мегуми лучше. Чем Мегуми безжизненный. Но если на волне ярости он начинает говорить то, из-за чего потом сам же к себе отвращение чувствует; если Сукуна своим ебланизмом умудряется до такого его довести – оно совершенно определенно того не стоит. Не стоит, бля. И если Мегуми сейчас скажет нет – конечно, Сукуна ни на чем настаивать не станет, уж тем более ни за что не станет ни к чему принуждать; конечно, тут же отпустит, отступит, больше никогда ни о чем подобном в принципе не заговорит. Но… Пусть слова и вырвались бессознательно – кажется, ему все-таки нужно убедиться. Ему вновь нужно знать точно. Ему нужно здесь и сейчас получить гребаный ответ, чтобы потом не пытать себя бесконечным… …а если бы. Если бы. Если бы. Потому что в голове ведь так и продолжает на повторе, снова и снова и снова, раз за гребаным разом прокручиваться, отказываясь полностью затихать… …кто сказал, что я не хочу? И, да. Да, черт возьми, Сукуна осознает, что это с высокой вероятностью не имело конкретно к нему никакого отношения, что он просто попался Мегуми под руку, что он просто довел Мегуми до того состояния ярости, до того края злости, до той грани гнева. Когда тот вдруг начал что-то подобное говорить. Что, очень может быть, подразумевалось не желание, обращенное конкретно на самого Сукуну – а лишь в целом на перспективу потрахаться. И все-таки… Все-таки – ему нужно точно, черт возьми, знать, было ли вчерашнее хоть каким-то подобием шанса. Или же ни о каком шансе в принципе речи никогда и не шло. Или же по определению быть такого не может, чтобы и впрямь Мегуми его захотел. Именно, конкретно его, Сукуну. Пусть уж лучше надежда полностью обрушится и истлеет здесь и сейчас, когда почти, в общем-то, и не существует – до того, как в собственной голове какие-нибудь ебучие воздушные замки выстроиться успеют, абсолютно ему не свойственные. А от того, что несвойственные – и неясно ведь, как справляться после, когда эти долбаные замки обрушится бетонными плитами на голову. Тем временем в ответ Мегуми уже вновь вздергивает бровь. Уже сухо хмыкает. – Сегодня, я смотрю, ты ко всему готов. Хотя голос его звучит предельно ровно, ничего не выражая – все равно несложно уловить едкий сарказм, так и сквозящий в словах. На это Сукуна морщится – ну да. Ага. Этот острый укол между ребер – очень даже по делу. Действительно ведь он, как еблан, на всякий случай утром, в последний момент перед тем, как выскочить за дверь – сунул в карман несколько презервативов и пакетиков смазки с мыслями о том, что если Мегуми вчерашние свои слова все же осуществить хочет, если все же не отказался от подобной идеи. Но никого для осуществления таких планов еще не нашел… Лучше уж это будет Сукуна. Со смазкой и гребаными презервативами. Чем какой-нибудь мудак, который согласится в сортире и почти насухую. Хотя так-то он, конечно, нихуя не альтруист какой-нибудь, бля, и не может отрицать, что вполне эгоцентричные, мудацкие мотивы тоже у него в наличии – попросту, если шанс все-таки есть; если есть все-таки возможность, какая-то гребаная вероятность; если Мегуми все-таки хочет. Его. Сукуну. Хоть немного по-настоящему хочет… Упустить такую возможность кажется чертовой катастрофой. При условии, конечно, что Мегуми все еще не полностью передумал, что Мегуми все еще может не только и не просто захотеть его – но и захотеть все осуществить в реальности; может захотеть этого с ним, с Сукуной… Черт. Но, да, так-то Мегуми в своем уколе словами абсолютно прав – где-то по краю сознания мелькает понимание того, что со стороны это, наверное, совсем уж по-ублюдски выглядит. То, что сегодня Сукуна таскается со смазкой и презервативами, во всей гребаной готовности. Будто и подошел-то. Будто и заговорил с Мегуми только для этой гребаной реплики, только чтобы проверить, есть ли еще шанс осуществить то, что намечалось вчера. Ну. Это даже по меркам Сукуны мудачизм уже за гранью – но не объяснять же, что, пусть и все же хочется проверить существование того самого шанса, на самом деле в куда большей степени крыло ужасом и отчаянием при мысли о Мегуми с кем-то другим. При мысли о Мегуми, который все-таки нашел кого-то, кто не стал отказываться от перспективы всего, что тот предлагал вчера… …но вот такие слова, вот такое признание он уж точно не оценит. Наверное, пусть уж лучше и впрямь думает, будто Сукуна и заговорил с ним только чтобы проверить, есть ли еще возможность потрахаться. Поэтому по итогу он лишь говорит так уверенно, так серьезно, как может: – Послушай, Фушигуро. Если ты о вчерашних своих словах жалеешь и на самом деле ничего не хочешь… меня не хочешь, – добавляет Сукуна, пытаясь скрыть горечь, которую на этих словах ощущает в горле, но тут же встряхивается и так же серьезно продолжает: – То я все понимаю и настаивать ни на чем, конечно, не стану. Но если… Если ты все еще хочешь… На последних словах он все же не выдерживает, сбивается во что-то рваное, неконтролируемо отдающее отчаянием; ощущает, как вся его показная уверенность разлетается гребаной кирпичной кладкой, по которой кто-то ебнул кувалдой. Вот и попытался быть невозмутимым и спокойным. Вот и попытался притвориться, будто ничего такого уж особенного это для него не значит. Вот и попытался притвориться, будто. Будто, черт возьми. Не развалится на куски, если Мегуми сейчас ему откажет. По крайней мере, остается надеться, что Сукуна сейчас не был совсем уж очевиден, что ему удалось скрывать хотя бы то, насколько на самом деле невообразимо больше простого желания потрахаться все, ощущаемое им к Фушигуро Мегуми. Все, что он даже мысленно, даже перед самим собой до сих пор еще проговорить и признать целиком и полностью не сумел, попросту не рискнул. Бля. Но в целом-то Сукуна более, чем честен – действительно не станет ни на чем настаивать, действительно ведь без единого лишнего слова сейчас отступит, отпустит, если это именно то, чего Мегуми на самом деле хочет. Если ничего больше он как раз не хочет. Собственная разруха совершенно значения не имеет – Сукуна на собственную глотку наступит, вырвет собственную глотку к чертям, но даже не коснется никогда и ни за что, не получив явное, отчетливое разрешение Мегуми на это. Проходит секунда. Проходит другая. Над ними повисает душная, тяжелая тишина, в которой взгляд этих пронзительных, так прицельно кроющих Сукуну глаз – пристальный и нечитаемый, внимательный и цепкий, до костей препарирующий, пока он сам под этим взглядом через раз дышит, своего приговора ожидая. Ожидая той секунды, когда глотку себе вырвать все же придется – как минимум ментально. Чтобы остановиться. Чтобы отступить. Чтобы отпустить. А затем. Наконец… – Хочу, – вдруг говорит Мегуми своим обычным ровным и спокойным, уверенным голосом. Из-за чего Сукуна моргает удивленно, совершенно оторопело, ощущая, как мозг стопорит работу, как все мысли из него прицельно вышибает, как отступает ощущение грядущего личного апокалипсиса, как реальность отказывается собираться в единую отчетливую картину. Как все никак не удается одно-единственное слово в эту реальность вписать. Потому что на самом деле он, кажется, всерьез абсолютно не ждал, словно и впрямь может в ответ это слово по-настоящему услышать. Всерьез абсолютно не ждал, будто Мегуми и впрямь может. Может…

***

…ответить согласием?

***

Вот черт!

***

– Серьезно? – выдыхает Сукуна пораженно, едва ли осознанно. Все еще пытаясь поверить. Пытаясь убедиться в том, что не померещилось, не пригрезилось, что это не какой-то гребаный сон, галлюцинация, трип. Догадываясь, что со стороны должен выглядеть тем еще пришибленным придурком. Потому что таковым себя сейчас и ощущает. – Вполне, – флегматично пожимает плечами Мегуми – и, ох, черт, кажется, это и впрямь происходит, кажется, все же не послышалось, не приснилось, кажется… Но тут же Сукуна замечает, как его взгляд вдруг остреет. Слышит, как в его голосе вдруг появляется жесткость, твердость, как в его интонации вдруг вплетаются нити стали, когда Мегуми уже продолжает: – Но только если здесь и сейчас. Никакой твоей комнаты или чего-то подобного. Что ж. Вот как раз эти слова лучше всего подтверждают, что, да, это реальность, это не-сон-галлюцинация-трип, это совсем не померещилось и не послышалось – потому что вот такое уточнение въебывает в эту самую реальность, как рожей в асфальт. Потому что такое уточнение на самом деле очень… Очень похоже на Мегуми. Ну, по крайней мере – похоже частично на то, о чем он вчера говорил. При этом, к невероятному облегчению – лишь теми словами, которые оседают горечью, но зато не ужасом. Лишь теми словами, которые похожи на обычного Фушигуро Мегуми – рационального, логичного, здравомыслящего. Пусть Сукуна полностью и не понимает, в чем именно заключается рациональность, логика и здравомыслие в том, чтобы все произошло вот так, здесь и сейчас. Чтобы в его комнату не то, что не идти – кажется, запрещено об этом даже заговаривать… Вот только его мозг опять принимается от всего происходящего стопорить работу, так что в принципе едва ли способен сейчас мыслить достаточно, чтобы хотя бы попытаться понять, из-за чего Мегуми так в этом вопросе твердо упрямится. Явно не собирается отступать. Но, ладно, пусть так. Определенно единственный вариант, который остается Сукуне – это принять те правила, которые прямо сейчас задает Мегуми. Ну, тут либо принять – либо… Опять отказаться от всего. А на этот раз определенно он отказываться ни от чего не собирается. Определенно добровольно, без веских, действительно существенных причин на то – каковые были вчера, например, – до тех пор, пока Мегуми сам хочет. Пока говорит, что хочет… Черт. Нет уж. Точно не отступится. – Ага. Понял, – по итогу хрипом выдыхает Сукуна, соглашаясь в принципе на все, что Мегуми сейчас ни скажет, абсолютно на все до тех пор, пока это самому Мегуми не причинит вред. Абсолютно. На все.

***

Кабинет с трухлявыми партами – тоже, безусловно, далеко не охренеть какой заебись крутой вариант, но… Все же лучше, чем сортир. Других вариантов у Сукуны в любом случае явно нет.

***

Потому что вариант от своего шанса отказаться. Он даже не рассматривает.

***

Уже в следующее мгновение Сукуна, отмерев наконец, реальность происходящего наконец, черт возьми, осознав – скользит ближе. И ближе. Останавливается прямиком перед Мегуми, ощущая, как сбивается сердечный ритм, как дурное сердце въебывается одновременно и в ребра, и в кадык, и в затылок; сталкиваясь взглядом со все такими же невозмутимыми, спокойными, безразличными глазами, не выражающими, кажется, совершенно ничего. Взгляд которых абсолютно никак, ни единым оттенком не меняется в ответ на перспективу того, что сейчас, кажется, должно произойти. Но Сукуна ведь отчетливо помнит пусть тенью, но промелькнувший в его глазах вчера голод. Помнит его… …кто сказал, что я не хочу? Хочется разбудить этот голод вновь, хочется заставить его разгореться, заполыхать, хочется, чтобы он своей темнотой самого Сукуну затопил от дна и до края. Хочется… …хочется заполучить подтверждение, что сам Мегуми правда хочет – теперь уже не только словесного. Подтверждение в его глазах, его действиях. Потому что, да – слова могут быть важны. Но слова. Это все еще только начало. Рука уже сама собой, против воли тянется к нечитаемому и прекрасному лицу напротив, к пусть теперь болезненно-острым, но все таким же восторгающим скулам, пока сам Сукуна по инерции, бессознательно вперед подается. Едва дыша. Едва существуя. Пока взгляд соскальзывает с непроницаемых, восхитительных глаз – на тонкие, поджатые, такие же восхитительные губы. Пока в глотке пересыхает, пока изнанку выстилает Сахарой и где-то в области трахеи начинают перекатываться пески. Пока изо рта его вырывается хриплое, чуть-чуть беспомощное: – Можно?.. Вот только Мегуми в ответ на это – тут же хмурится. Тут же его собственная ладонь без сомнений прижимается к лицу Сукуны – к его губам, совсем немного надавливая и заставляя чуть отстраниться. Но при этом не отталкивая полностью. Из горла вырывается сиплый рваный выдох – просто от одного только осознания того факта, что Мегуми к нему прикасается. Прикасается мозолистыми, сильными, твердыми. Но осторожными пальцами. Прикасается. Прикасается. Прикасается. Уже только от этого – связь с реальностью восхитительно теряется… но моментально вновь, черт возьми, отыскивается – рожей в асфальт, до кровавых соплей. Когда до ушей доносится… – Никаких сентиментальностей и прелюдий, – твердо и бескомпромиссно произносит Мегуми, со сталью, промелькнувшей вспышкой в таких неправильно-тусклых радужках. – Ты просто выебешь меня наскоро и на этом мы разойдемся. Да уж. И правда – гребаной рожей в гребаный асфальт. Попросту до долбаного кровавого месива на месте этой рожи. Внутренне Сукуна морщится, едва удерживаясь от того, чтобы поморщиться и в реальности, ощущая укол боли где-то там, в районе подреберья – пусть и понимает, что чего-то такого определенно стоило ожидать. Вот только. Все это звучит…

***

…если уж честно – то должно звучать идеально. С кем-нибудь другим такой вариант устроил бы Сукуну чуть больше, чем полностью. Отсутствие раздражающих прелюдий и сентиментальностей, никаких требований и никаких намеков на что-то большее, всего лишь быстрый секс по обоюдному согласию и к обоюдному удовольствию, после чего они разбегутся. Абсолютное взаимопонимание. Отлично ведь, ну. Опять же. Будь на месте Мегуми и впрямь кто-то другой… Вот только дело все в том, что на его месте не кто-то, черт возьми, другой – это Фушигуро, чтоб его, Мегуми, и с ним… С ним Сукуна моментально понимает, что вот такой расклад – никаких сентиментальностей, никаких прелюдий, быстрый секс в каком-то гребаном случайном кабинете, чтобы после этого они тут же разошлись каждый в свою сторону, и никаких требований, никаких продолжений, никаких разговоров об этом, ничего больше, ничего. Ничего. Ничего. Ничего, черт возьми.

***

…звучит долбаной пыткой.

***

Но проебывать опять свой шанс Сукуна все еще не собирается – все-таки, вчера у него были объективные причины для этого. Сегодня же… Сегодня ему на самом деле не на что жаловаться, черт возьми.

***

Сегодня он продолжает принимать те правила. Которые задает Мегуми.

***

Так что Сукуна просто кивает, руку свою сжимает в кулак и убирает, так болезненно-острых, восхитительных скул и не коснувшись, немного отстраняется – игнорирует то, как из-за чего разочарованием царапает по изнанке до кровавого росчерка. Еще секунду-другую Мегуми внимательно на него смотрит, будто пытается убедиться, что он правда все понял и правда на это согласен. Что не разведет сейчас всякие сентиментальности-прелюдии. Бля. Во всем этом самое дохрена поражающее как раз то, что Сукуна ловит себя на отчетливом понимании – прямо сейчас ему очень даже хочется все эти долбаные сентиментальности-прелюдии развести. Едва ли не впервые в жизни. Хотя нет. Точно впервые. И именно тогда, когда это запрещено – ну кто бы сомневался-то, а? Это, безусловно, поражающе иронично – ну обхохочешься просто и хохотом своим к чертям захлебнешься, чтобы до летального исхода сразу, чего агонию-то продолжать, бля. Тем не менее, кажется, Мегуми убеждается, что Сукуна действительно его услышал. Потому что наконец ладонь с его губ убирает. А потом… Потом вдруг разворачивается и идет к двери. Но не успевает Сукуна толком панику ощутить при мысли о том, что каким-то образом даже сейчас умудрился сделал что-то не так, где-то проебаться; что Мегуми, может быть, на самом деле попросту не поверил ему и теперь собирается уйти. Что вот так по итогу все опять и оборвется, не успев даже, черт возьми, начаться… Как тот лишь щелкает замком на двери. После чего тут же возвращается. В то время, пока Сукуна с облегчением выдыхает – ну охренеть, конечно, Мегуми ему землю с небом местами меняет в разные стороны за считанные секунды, даже сам этого не понимая, – как тот уже протягивает руку к нему. Уже говорит ровным, отстраненным голосом: – Давай смазку. Я могу сам… – Нет уж, – тут же твердо отвечает, попросту припечатывает Сукуна, даже не дослушивая; ощущая, как в голове моментально немного проясняется. Попросту моментально, сходу поняв, на что именно Мегуми намекает, что именно подразумевает и сделать собирается – и ощутив, как все внутри моментально возмущенно вскидывается в ответ на это, ощетинивается, рычит в сопротивлении. Потому что он явно хочет сам себя растянуть. И, повторяясь – нет уж. Нет. Ни за что. То есть, да, так-то Сукуна, конечно, готов выполнить абсолютно все, о чем бы Мегуми ни сказал, чего бы попросил, чего бы ни потребовал, чтобы ни приказал… Но. Все еще. Лишь до тех пор, пока этим он не причиняет сам себе вред. Если же вспомнить обо всем, что он вчера говорил? Если вспомнить его вчерашние слова о слюне? Что-то подсказывает Сукуне – гребаный здравый смысл, вероятно, который наконец решил о себе напомнить, – особенно осторожным с собой Мегуми не будет. Вообще осторожным с собой не будет – с него станется и три пальца сходу в себя запихнуть и сказать, что ему и так терпимо. Так что это уж точно не вписывается в пункт «не причинять самому себе вред». Единственный гребаный пункт – кроме слов и отказа самого Мегуми, – нарушение которого может остановить Сукуну от того, чтобы происходящее продолжить. На такое он точно не пойдет. Не будет сторонним наблюдателем следить за тем, как тот сам себе боль причиняет, стиснув зубы и дохрена талантливо делая вид, будто все в гребаном порядке. – Так будет быстрее, – хмурится Мегуми в ответ, поджимая губы. Но Сукуна качает головой. Секунду-другую колеблется, думая о том, как это объяснить. Думая о том, что, на самом-то деле, ему оглушительно хочется сделать все самому, оглушительно хочется, чтобы у него было время и возможность растягивать Мегуми медленно, постепенно, отслеживая его реакции, узнавая, как сделать ему хорошо… …и тут же понимая, что такой вариант ответа – точно неправильный. Что он точно никак не вписывается в никаких-сентиментальностей-никаких-прелюдей. Но ответить Сукуне что-то все-таки нужно, а лгать точно не вариант – если Мегуми ложь распознает, а он наверняка распознает, то это только все к чертям разрушит. Да и не представляет, на самом деле, что здесь вообще можно правдоподобно соврать. Поэтому в итоге честно признает: – После твоих вчерашних слов о слюне я не думаю, что готов тебе это доверить. Может, и этими словами Сукуна тоже сейчас к чертям все разрушит – но речь ведь о Мегуми, а тот умеет ценить честность. В этом точно сомнений нет. Так уж вышло, что это – та часть честности, которую он с большей вероятностью примет, не ощетинившись и не отпрыгнув сразу на несколько пропастей. И, действительно. Вместо того, чтобы разозлиться, Мегуми только холодно хмыкает. – Я просто нес вчера чушь – но как знаешь. Только побыстрее. Будешь возиться – без тебя со всем справляюсь, – бросает он равнодушно. После чего разворачивается на сто восемьдесят. А затем, без каких-либо лишних слов – попросту расстегивает джинсы, спускает их вместе с бельем и опирается ладонями на парту, чуть наклоняясь вперед. Пока ошарашенного замерший Сукуна оторопело пялится на это, в очередной долбаный раз связь с реальностью теряя, проходит, вероятно, какое-то время его абсолютного бездействия – время, отследить которое он оказывается совершенно не в состоянии. Но вот Мегуми уже оборачивается, бросая на него взгляд из-за плеча – и вздергивает бровь, интересуясь ледяным тоном: – Ну? Ты собираешься что-то делать? А Сукуна все также оторопело моргает в ответ. Осознает, что его ошарашенность, его ступор, все его охреневание вызваны прямо сейчас совсем не восторгом – а чем-то ровно противоположным. Потому что. Это…

***

Вот так все и будет, да?

***

Только теперь он предельно отчетливо, по-настоящему осознает, что, когда Мегуми сказал – никаких сентиментальностей и прелюдий, – то именно это и имел в виду. Целиком и полностью. В каждом гребаном действии и движении. В каждом слове. Во всех долбаных деталях происходящего. В горле появляется горечь. Жажда и голод, желание и потребность, всколыхнувшиеся после «хочу», сказанного голосом Мегуми – и несколько притихшие после перспективы того, что он сам себя растягивать будет. Теперь притихают еще сильнее. Вроде бы, должно быть наоборот – ведь такой вид вот прямо сейчас открывается… Но на этот вид Сукуна не смотрит. Смотрит он лишь в эти безразличные, тусклые глаза – и ощущает, как горечь становится все явственнее и явственнее, все ощутимее и ощутимее. Все это слишком…

***

Слишком механически. Слишком бездушно. Слишком не так. Не так. Не так…

***

– Ты правда уверен, что хочешь этого? – спрашивает Сукуна каким-то совсем чужим, незнакомым ему самому, отстраненным голосом, вдруг ощутив острую потребность еще раз убедиться, знать точно, вновь это услышать. Потому что происходящее не ощущается так, будто Мегуми хочет. Происходящее ощущается неправильно. Ужасающе неправильно. И дело уже не только в декорациях – да, кабинет с трухлявыми партами лучше, чем сортир, но даже так вариант все еще остается предельно хреновым. Дело уже попросту в том, как все это происходит. Если бы все было на волне оглушающего ободного желания, кроющих инстинктов, непреодолимого, мощного взаимного притяжения… …то все и вот так, в гребаном кабинете, ощущалось бы совсем иначе. Но так, как сейчас. Никаких-сентиментальностей-никаких-прелюдий – и вовсе, кажется, никаких гребаных чувств. С каких это пор Сукуне в принципе хочется, чтобы чувства были? Хотя так-то вопрос предельно тупой, вообще-то – потому что ответ на него предельно очевидный. С тех пор. Как в его жизни появился Фушигуро-гребаный-Мегуми. – Еще раз спросишь – и пересмотрю свое решение, – тем временем остреет и глазами, и голосом он, отрезая свой ответ чеканно и твердо – и Сукуна шумно выдыхает. На секунду прикрывает глаза, скрипнув зубами. Черт. Ладно. Если Мегуми хочет так – пусть будет так.

***

Жаловаться ведь все еще не на что, верно?

***

Верно. Черт возьми.

***

Так что нет никакого долбаного смысла в опять вспыхнувшем отчаянии, удавкой затягивающемся на шее. Ведь все отлично. Все охренительно просто. Тогда откуда горечи-то столько внутри, а?

***

Черт возьми!

***

Но Сукуна все еще подчиняется правилам Мегуми – поэтому… Что ж. Поэтому он приступает к делу. Достает пакетик смазки, открывает его. Наконец позволяет себе бросить взгляд на ягодицы Мегуми – подтянутые и восхитительные, и дыхание тут же перехватывает, и в горле тут же вновь – гребаная пустыня, и сердце сбивается в ритм голода, и жажда тут же вновь напоминает о себе, вскидывается за ребрами. Отчаяние тоже – все еще здесь. Горечь тоже – все еще здесь. Но Сукуна игнорирует их, концентрируясь на жажде, концентрируясь на голоде, концентрируясь на желании, позволяя им вновь разгореться, вспыхнуть пламенем за ребрами. Отказываться от происходящего по каким-то совершенно тупым причинам. Совершенно тупым загонам все еще не собирается. Так что Сукуна скользит ближе. Становится позади Мегуми. Касается его ягодицы почти с благоговейным трепетом… – Кажется, я говорил – без всяких сентиментальностей. Не тяни, Рёмен, – рычит Мегуми в ответ даже на это короткое гребаное касание. Из-за чего Сукуне тоже хочется зарычать. Разъяренно. Отчаянно. черт черт черт Еще никогда это не было настолько сложно – подстроиться под ритм быстрый-перепих-и-ничего-больше. Бля, да это в принципе никогда не было хоть сколько-то сложно! Обычно-то наоборот. Как раз Сукуна очень за такой вариант. Но с Фушигуро-гребаным-Мегуми абсолютно ничего по привычному сценарию не идет. Но Фушигуро-гребаный-Мегуми сдвигает тектонические плиты где-то далеко за ребрами, все гребаные внутренности перестраивает, сносит стопы, на которых годами держался мир Сукуны. Но Фушигуро-гребаный-Мегуми даже не осознает. Что все это делает. Черт. Шумно, рвано выдохнув, Сукуна заставляет себя сосредоточиться на здесь-и-сейчас, сосредоточиться на голоде, потребности, жажде, которые на одного Мегуми обращены, сосредоточиться на, черт возьми, происходящем. Ведь происходящее-то – кроющее и охренительное. Что его вообще не устраивает-то, а?! Выдавив смазку на пальцы, он наконец скользит ими между ягодниц, а сам при этом подается вперед и кусает Мегуми за плечо, чтобы свой отчаянный рык заглушить, пока второй рукой зарывается ему под рубашку, скользит ладонью по мраморное коже, по литым мышцам. Ощущается восхитительно. Ощущается недостаточно. Вот черт! – Хотя бы это мне позволено? – хрипит Сукуна в это плечо – пытается насмешливо, выходит скорее все с тем же отчаянием, которое удержать нихрена не выходит. После чего вновь кусает – в этот раз чуть сильнее, но не так, чтобы до серьезной боли. И наконец получает от Мегуми какую-то реакцию. Дыхание у него чуть сбивается – почти неуловимо, но все-таки, все-таки, – пока он заводит руку назад, с приятной силой вцепившись ею в волосы Сукуны и чуть потянув. Но не пытаясь оттолкнуть. Наоборот – притягивая еще ближе. Ближе. Когда Мегуми опять бросает взгляд из-за плеча – наконец, наконец, наконец, черт возьми, с удовлетворением удается выхватить тень того, вчерашнего голода в его потемневших глазах. Собственный голод Сукуны тут же вскидывает в ответ. Резонирует. Топит внутренности из-за всех этих деталей – и пальцы в волосах, и то, как они тянут навстречу, а не отталкивают, и эта гребаная темнота в глазах, которые вдруг кажутся живее, живее, чем за несколько слишком долгих гребаных недель… – Развлекайся. Но только побыстрее, Рёмен, – произносит Мегуми вновь немного рычаще, более хриплым, охренительно-низким голосом, пробирающего до позвонков. А вот теперь голод и жажда принимаются распаляться по-настоящему. Принимаются топить Сукуне и внутренности, и сознание. Черт.

***

Черт. Черт. Черт.

***

Что ж. Правила все еще задает Мегуми – а Сукуна все еще подчиняется. Так что спорить он не собирается. Не собирается против правил идти. Поэтому. Раз побыстрее…

***

На самом деле, Сукуна правда пытается быть таким быстрым, как может, при этом стараясь причинить Мегуми минимум боли и дискомфорта – потому что это все еще остается ключевым, слишком важным, чтобы можно было просто об этом не думать. При этом он вновь ловит себя на понимании того, что с огромным удовольствием потратил бы часы и часы на то, чтобы медленно, постепенно его раскрывать. Вот только никакие часы и часы в распоряжение Сукуны не предоставлены. Вот только даже это кажется Мегуми слишком медленным – он то и дело подается бедрами назад, сам на пальцы Сукуны насаживается, шипит, чтобы тот поторапливался, сверкает все сгущающимся, мрачным голодом в глазах. Пока сам Сукуна ощущает, как его все сильнее от этого всего кроет. Как жажда, как голод внутри него самого распаляются все отчетливее, все ярче. Как в его очень быстро вставший колом член болезненно впивается шов джинсов – он даже вспомнить не может, чтобы так быстро у него вставало, чтобы так быстро его накрывало, чтобы так сильно ему кого-то хотелось. Наконец, когда терпение Мегуми уже, кажется, к чертам по швам трещит – он рычит: – Да трахнешь ты меня уже сегодня или нет? Одновременно с этими словами особенно сильно назад подается, уже на четыре пальца Сукуны насаживаясь – а тот шипит от того, как охренительно это ощущается даже с пальцами; от того, как же хочется, хочется, хочется. Оглушительно хочется, как никого и никогда не хотелось. Так что ответно Сукуна тоже взрыкивает: – Чтобы тебя, гребаный Фушигуро. А затем все же вытаскивает из него пальцы, достает презерватив. Когда наконец оказывается внутри – ощущает, как от жажды у него внутри все скручивает, как охерительно ощущается это влажная, горячая теснота. Как отчаянно хочется – нужда, потребность – тут же двинутся, толкнуться вперед, единым махом войти полностью. Но он заставляет себя сдерживаться. Заставляет себя быть осторожным, медленным… …вот только Мегуми – ожидаемо, черт возьми – этого не позволяет. Вот только Мегуми уже сам подается назад – и Сукуна опять шипит, когда он одним резким, слитным движением насаживается полностью. Когда сам полностью оказывается внутри – и эта горячая, влажная теснота обхватывает его самым идеальным образом. Вышибает из него мысли, вышибает из него дыхание – вышибает его самого из этого гребаного мира, оставляя в концентрате нарастающего наслаждения. – Двигайся, Рёмен, – хрипит Мегуми низким, кроющим голосом. И кто Сукуна такой, чтобы ослушаться? Они моментально синхронизируются, находит единый быстрый ритм, единый лихорадочный темп. Это грубо. Это жестко. Это абсолютно башнесносно. Толчки Сукуны встречает Мегуми на полпути, горячий и распаленный, требовательный и берущий, не позволяющий относиться к себе, как к чему-то хрупкому, трепетному. Попросту, черт возьми, совершенный. Все происходящее – совершенно до невозможности, даже если что-то, отдающее отчаянием и горечью, продолжает ощущаться там, у Сукуны за ребрами. Продолжает стучаться в эти ребра, когда любое, самое мимолетное проявление нежности тут же пресекается, жестко и грубо. Охренительно – но… Это но приходится старательно игнорировать. Игнорировать свою гребаную, некстати проснувшуюся потребность в долбаных сентиментальностях, в чертовых прелюдиях. Игнорировать – концентрируясь на том, что позволено. Игнорировать – сохраняя все в быстроте жаркого, лихорадочного, горячного темпа, в рваных выдохах, выдыхающихся из их ртов синхронно, в жадных укусах, оседающих на плечах, на позвонках. Тех укусах, которые позволены. Позволены. Пока Сукуна раз за разом вгрызается зубами Мегуми в шею, одной рукой удерживая за бедро, а второй скользя по дорожке волос, ведущих к паху, по стальным кубикам пресса на животе, наслаждаясь ощущением филигранно высеченных мышц под пальцами. Сам Мегуми вновь одной рукой зарывается в его волосы и приятно тянет, тащит себе навстречу, еще ближе и ближе, пока второй тоже держится за бедро Сукуны сильными, жесткими пальцами. Мир смазывается. Вселенная перестает существовать. Весь космос – один лишь Фушигуро-гребаный-Мегуми. На долго Сукуну не хватает – чему он, в общем-то, совершенно не удивлен. Это даже могло бы быть стыдно – то, насколько, как никогда быстро он кончает, – но как-то нихрена не до стыда, когда его накрывает так мощно, как никогда в жизни, а под веками вспыхивают долбаные звезды. Даже не знал ведь, что так и впрямь бывает. Остановившись и уткнувшись лбом в затылок Мегуми, он пытается рвано, тяжело отдышаться, пытается в реальность гребаную вернуться – но так и не успевает этого сделать. Потому что проходят всего какие-то считанные секунды, когда тот уже отстраняется от него. Уже заставляет член Сукуны выскользнуть из себя. Пока он сам, все еще дезориентированный, пытается происходящее осознать – Мегуми, тоже дышащий тяжелее привычного, уже поворачивается к нему. Уже бросает поразительно ровным голосом с поразительно невозмутимым видом. Будто ничего особенного только что и не произошло: – Ну, на этом, видимо, все. После чего тянется, чтобы джинсы вверх подтянуть… Это наконец приводит Сукуну в себя. Оплеухой наотмашь, прицельным хуком по челюсти заставляет в реальность вернуться. Вырывает его из остаточного удовольствия.

***

Потому что. Какого?..

***

– Ты же не кончил даже! – вырывается из Сукуны то ли возмущенное, то ли охреневшее, то ли все это разом, пока он все еще пытается осознать, какого черта. Каким образом все по итогу обрывается вот так?! Но в ответ на это Мегуми лишь небрежно, абсолютно равнодушно пожимает плечами и бесцветно, сухо произносит: – Все в порядке. Нет. Нет. Нихрена не в прядке. Впервые Сукуне, которого до этого позволялось смотреть лишь на спину, открывается вид на его член – крупный, идеально изогнутый, от вида которого в горле пересыхает, такой же красивый, как и все в Мегуми. Но также – стоящий колом. Гребаный. Член. – Ты не уйдешь, не кончив, Фушигуро, – рычит Сукуна, ощутив вспышку возмущенной ярости от одной только мысли о таком раскладе. Ну уж нет! Точно он чертовски, абсолютно не согласен на тот вариант, где удовольствие от произошедшего получил только сам. Серьезно, черт возьми. Вот какого, а? Но когда Сукуна видит, как Мегуми хмурится и явно готовится поспорить – готовится все же вот так уйти, – то понимает, что рычать и сраться нет смысла. Нет смысла пытаться что-то сейчас доказывать – да и что тут доказывать, бля? Что секс должен быть к ободному удовольствию? Что кончить и насладиться происходящим по итогу должны оба? Очевидно же, черт возьми! А проговаривать все это явно бессмысленно – не поможет же, наверняка на глухую, ледяную стену любые слова наткнуться, как это было вчера. При попытках что-то там, черт возьми, доказать. Для Сукуны – очевидное, а для Мегуми… ну, для него тоже наверняка было бы очевидным, если бы речь шла о ком-то другом – но на себя ему какого-то черта слишком плевать. Так что спорить явно бессмысленно. Это ни к чему не приведет. Поэтому Сукуна медленно выдыхает. Поэтому загоняет вспышку ярости туда, за ребра. Поэтому скользит ближе, удерживая взгляд Мегуми, в котором все еще виднеются оттенки голода, абсолютно крышесносного, охренительного – затем шепчет уже куда более спокойным, шелестящим голосом: – Разреши мне. Отдаленно осознает, что это звучит почти, как мольба – но Сукуне плевать. Он не может и не станет, конечно, силой Мегуми удерживать – но зато может сделать все, чтобы тот не ушел вот так, с гребаным стоящим членом. Если для этого нужно умолять… Что ж. Ладно, он будет умолять. Возможно, впервые в жизни – умолять единственного человека, с которым на такое готов пойти. Ему удается заметить, как в ответ на это в глазах Мегуми что-то мелькает. Что-то там, за всей нечитаемостью, за тусклостью и безжизненностью, за еще не схлынувшим, искрой жизни виднеющимся в темноте расширенных зрачков голодом – мелькает почти неуловимо, и Сукуна не уверен, что ему не мерещится, но это похоже на… Уязвимость? Впрочем, момент проходит слишком быстро. Так быстро, что он думает – наверняка все же лишь показалось, потому что в следующую секунду Мегуми уже простреливает его раздражением, вплетенным едва заметно в равнодушие. После чего выплевывает: – Ладно. Делай, что хочешь… Уж точно Сукуне не нужно повторять – лишь получив разрешение, он оставляет себе мгновение только на полный облегчения выдох. Потом тут же, не теряя времени, не оставляя возможности передумать. Все переиграть.

***

Рушится на колени.

***

Моментально заглатывает член Мегуми – сразу, вот так сходу почти во всю длину, прекрасно помня про никаких-сентиментальностей-никаких-прелюдий, и не без некоторого самодовольства слышит, как у того сбивается дыхание. Вот и хорошо. Вот и отлично. – Что ты… – шипит Мегуми, но Сукуна уже принимается за дело. Понимает, что с огромным удовольствием отсасывал бы ему медленно, размеренно, постепенно сводя с ума, проверяя, что сильнее всего нравится, как лучше всего удовольствие доставить. Сам наслаждаясь реакциями и их изучением. Самим процессом. Потому что… Черт. Фанатом того, чтобы находиться по эту сторону происходящего, он никогда не был и крайне редко кому-либо отсасывал – по большей части просто из любопытства, чтобы проверить собственную реакцию. Но прямо сейчас быстро понимает, что впервые ему и правда это нравится. С Мегуми – нравится. С Мегуми – хотелось бы никуда не торопиться. Вот только, очевидно, на такое времени и возможности у Сукуны ни черта нет. Так что он действует так быстро, как может – и выясняется, что у Мегуми все-таки нехеровая выдержка, потому что он держится куда дольше, чем смог продержаться сам Сукуна, но и ему много времени по итогу не требуется. Не после всего, что уже только что произошло. Когда Мегуми тянет его за волосы, пытаясь отстранить от себя со словами: – Я сейчас… Сам Сукуна лишь сильнее насаживается, при этом поднимая взгляд и с восторгом наблюдая за тем, как тот откидывает голову назад, как с хриплым, рычащим стоном – первым его стоном, который удалось услышать – наконец кончает. Чертово совершенство. Этот образ, этот звук, каждую гребаную деталь Сукуна высекает у себя подкорке так надежно, как только может, как это в принципе реально. Чтобы ни за что не забыть, черт возьми.

***

Ни за что.

***

Когда он наконец поднимается на ноги, с широкой, чуть самодовольной улыбкой – Мегуми, успевший в рекордные сроки в себя прийти. Что почти оскорбительно. Бросает на него взгляд, в котором вновь удается выхватить вплетенное в равнодушие, почти неуловимое раздражение, и шипит: – Я не соглашался на это. – Ты сказал мне делать, что захочу, – пожимает плечами Сукуна, улыбнувшись, оскалившись шире – и уже куда фальшивее. Потому что моментально ощущает укол вновь вспыхнувшего беспокойства из-за этих слов, из-за такой реакции – Мегуми же правда разрешил и ему явно было хорошо. Тогда почему он настолько недоволен, откуда взялось это раздражение? На всякий случай Сукуна решает убедиться, пока все его самодовольство на нет сходит: – Тебе же было хорошо, да? Вдруг он неправильно понял. Вдруг он проебался и сделал все не так? – Суть не в том, чтобы мне было хорошо, – резко бросает на это Мегуми – а затем моргает и морщится, будто не планировал это говорить. Сукуна же за слова цепляется. Хмурится. Ощущает, как беспокойство внутри него разгорается сильнее, становится с каждой секундой все ощутимее и ощутимее. Все мощнее давит на ребра.

***

А в чем тогда суть?..

***

Ведь хотя бы удовольствие должно быть простым – а если Мегуми происходящее было в удовольствие, если он сам на это согласился… То все хорошо, разве нет?

***

Очевидно, нет.

***

На самом деле, Сукуна ведь знал. Просто не будет…

***

…будет сложно.

***

Еще бы понять. В чем именно эта гребаная сложность заключается.

***

Но спросить это вслух он не успевает – потому что Мегуми уже застегивает джинсы, уже бросает: – На этом – точно все, – твердо, остро. И уходит. Уходит. Уходит.

***

Оставляя Сукуну разбито и непонимающе смотреть себе вслед.