Просто не будет, верно?

А дальше Сукуна действительно готовит ужин. Вспоминает о том, как это все-таки приятно, насколько умиротворяющее и даже медитативное для него занятие – готовить, потому что только для себя он никогда не видит особого смысла это делать, всего лишь пустая трата времени, да и ресурсов. Для других же… Ну, тут еще нужно найти того, на кого будет настолько не похуй, чтобы захотелось для человека готовить. Прямо сейчас, кажется, как раз нашел. Готовить для кого-то оказывается еще приятнее, чем просто готовить. Хотя ему, не без некоторого недовольства, приходится позволить Мегуми в этом помочь. На самом деле Сукуне совсем не хочется, чтобы тот что-либо делал сейчас в принципе, ему бы отдохнуть, выдохнуть, заняться блаженным хуепинанием или типа того. Просто сидеть, расслабляться и наслаждаться видом того, как для него готовят. Но, кажется, Мегуми в принципе не тот человек, который по-настоящему умеет получать удовольствие от ничегонеделания, дурацкие трудоголики, пф. А сейчас похоже на то, что ему вообще нужно занять себя хоть чем-то, отвлечься на что-то, лишь бы выбраться из собственной головы, переключатся с тяжелых мыслей на пусть и обычную механическую, рутинную работу. Это Сукуна может понять. Для него готовка больше работает, как возможность сбросить напряжение, успокоиться, снизить уровень злости на какого-нибудь очередного еблана, чтобы не сделать его череп частью своего пока не существующего, но так и напрашивающегося иногда на существование трона. Вот кто-то какой-нибудь ебучей йогой занимается, кто-то успокаивается, действуя остальным на нервы и наслаждаясь их раздражением. Ну а он готовит. Типа того. Но и понять желание отвлечься от хуеты в собственной голове Сукуна вполне может. Кажется, сейчас для Мегуми просто сидеть без дела и наблюдать, погружаясь в собственные мысли, гораздо сложнее, чтобы все-таки помочь. Так что – ладно. Как бы сильно ни хотелось сделать для него хоть что-то полностью самостоятельно, пусть даже это будет такая мелочь и глупость, как ужин, но Сукуна все-таки ворчливо соглашается, чтобы он что-нибудь чистил или нарезал. Очень быстро понимает, что это, похоже, и правда немного помогает Мегуми. Нельзя сказать, что он полностью расслабляется, но какая-то часть его напряжения будто уходит, стоит погрузиться в не требующее мыслительной активности, построенное на повторении действий самое обычное занятие, вроде нарезки продуктов. В процессе этого они мало говорят, кажется, и так слишком много уже сказали – слишком много страшных в своей искренности, в своей боли, в своем разломе слов выдохнули. Но тишина не ощущается давящей или тяжелой, нет этого тошнотворного, раздражающего ощущения, будто обязательно надо либо ее чем-то заполнить, либо валить, пока совсем не удушило от этого молчания. Она оказывается удивительно комфортной, может быть, даже частично уютной, в ней дышится невероятно легко. Особенно это поражает, если учитывать все, ей предшествовавшее. Хотя, может, именно потому и дышится легче, что многие слова уже выдохнуты и теперь не теснятся там, внутри, изъедая кости без возможности вырваться на свободу. Даже без учета сегодняшнего, между ними всегда все было построено на изломе, внутренней боли, том удовольствии, которое неизменно отдавало горечью и обрушивало что-то за ребрами, потому теперь оказаться в такой, едва не теплой атмосфере – это почти благоговение. Им с Мегуми в принципе оказываются не так уж и нужны слова на кухне – Сукуна быстро понимает, что они без проблем синхронизируются и передвигаются по совсем небольшому помещению, не сталкиваясь; каким-то образом умудряются передавать друг другу продукты или посуду, практически не обсуждая это, на почти интуитивном уровне считывая то, что в какой-то конкретный момент друг другу нужно. Это… Это так по-домашнему, так правильно, так действительно тепло, что могло бы быть настоящим воплощением мечты. Могло бы. Если бы, вновь – не все, этому предшествовавшее. Вообще все, включая и то, как именно их, хм, общение началось. Ведь в этом вся суть, верно? То есть, не будь того ужаса, который сегодня открылся – не было бы и того пропитанного горечью наслаждения, в котором они зависли на несколько недель. Тогда, наверное, у Сукуны вообще не было бы ни одного шанса стать к Мегуми ближе… Какая кошмарная мысль. С одной стороны, насколько бы разрушительным для него самого все это ни было, насколько бы по-мудацки ни было этим наслаждаться, насколько бы уродом его это ни делало, он не может в полной мере о случившемся между ними пожалеть. Это же Мегуми. Который, не желая того и к тому не стремясь, у Сукуны за ребрами поселился много раньше, даже если он сам предпочитал это отрицать. Но с другой стороны. А это гораздо, гораздо важнее. Конечно, будь у Сукуны такой выбор – он бы выбрал, чтобы расстояние между ними, как физически, так и ментально, никогда не сократилось вовсе, если бы это гарантировало, что Мегуми никогда не придется пережить тот ужас, с которым столкнулся. Это даже не выбор, на самом деле. Простая данность. Потому что тонны боли в глазах Мегуми – это тонны беспокойства в подреберье Сукуны, за него, конечно же, беспокойства. А нет в мире вообще ничего, что стоило бы этой боли. Тем более – собственное мимолетное, горькое удовольствие и возможность быть к нему чуть ближе. Но прямо сейчас – это хорошо. Это уютно. Это приятно. Да, горечь и боль, тоска и скорбь в накрывающей их атмосфере продолжают улавливаться и забыть о плохом просто невозможно, но сейчас, наверное, и не тот случай, когда требуется именно это. Исходя из всего, что Сукуна успел узнать о Мегуми, сказал бы – если он полностью забудет о своей трагедии хоть на минуту, потом наверняка будет чувствовать себя еще хуже, захлебнется в чувстве вины. Иногда нужно уметь вдохнуть-выдохнуть в полную мощь легких и позволить напряжению спасть с плеч, идя бок о бок со своей болью. А это, кажется, пусть и в небольшой степени – получается.

***

Потому что Сукуна почти уверен – хотя бы немного хорошо в этой атмосфере не только ему одному, судя по тому, как что-то в Мегуми с каждой секундой все больше успокаивается и утихает. Как буря, которая оставляет за собой щепки разбитых кораблей и все еще хмурится тучами. Но так сильно неистовствовать все же перестает.

***

В какой-то момент он даже рискует пошутить. – Учитывая, каким уебаном я иногда бывал в отношении тебя, возможно, мне стоило бы опасаться находиться с тобой в одном помещении, когда у тебя в руках нож, – фыркает Сукуна, со значением взглянув на длинные, сильные, охерительно залипательные – не время для этого – пальцы, сжимающие рукоять. А сам при этом косится на лицо Мегуми. Он не уверен, насколько это охуительная идея – пытаться тут тупые шутки шутить, так что готовится отступить и заткнуться при любом проявлении дискомфорта с его стороны. Которого не замечает, в ответ получая флегматичное: – Возможно. После этого происходит кошмар. Катастрофа. Сущий ужас. Ужаснее просто не придумаешь. Если бы Сукуна знал, что этим все обернется, то свой идиотский рот… Открыл бы раньше, чтобы сказать это. Потому что Мегуми вдруг поднимает на него взгляд, пристальный и непроницаемый – хотя боль на фоне по-прежнему улавливается. А затем, все еще глядя ему в глаза – швыряет нож вверх, так, что он почти касается потолка, провернувшись несколько раз в воздухе, и легко ловит его, вонзая лезвием перпендикулярно разделочной тоске. Это… Ну это… Кошмар! Потому что у Сукуны в горле пересыхает, он застывает, через раз дышит – совсем, совсем не от страха, от чего-то, прямо противоположного страху – и если у него сейчас встанет, то будет очень, очень, просто охуеть какой неподходящий момент для такого! Не-ло-вко-о-о. Когда из него вырывается сиплое: – Это было охренительно горячо, – то Сукуна просто не успевает слова остановить и отловить. Такое просто выше его сил, он же простой смертный, в самом деле! Как тут удержаться, когда вот это все у него на глазах творится?! Но сегодня явно не день для такого рода комментариев, поэтому, моргнув и не без некоторой паники осознав, что именно сейчас ляпнул, Сукуна спешит попытаться исправить все: – Я не это имел в виду… То есть, я это имел в виду, – поморщившись, корректирует он сказанное, чтобы не превращать свои слова в неприкрытый пиздеж, – но не должен был произносить вслух. Или должен был. Потому что тебе нужно знать, что это было охренительно горячо. Но я ни на что не намекал. Простая констатация факта. Я не имел в виду, что хочу тебя… То есть, я хочу тебя. Я всегда хочу тебя. Но сейчас явно неподходящий момент… И я не пытался… Да блядь! Господи, просто заткни меня. У меня, кажется, все когнитивные функции к хуям нарушены тем, что я сейчас увидел, – срывается Сукуна едва не в жалобный скулеж, прикладываясь лицом к ладони, не в состоянии вспомнить, когда вообще в своей жизни звучал настолько сбивчивым и нелепым ебланом. Покосившись вновь на Мегуми, он видит, что тот выглядит немного ошарашенным, когда отвечает: – Эм. Я точно не ждал такой реакции, – на этот раз Сукуна в жалобный скулеж все-таки срывается, и ему мерещится, что он замечает, как уголки губ напротив едва-едва вздрагивают, а в ярких глазах что-то смягчается, когда Мегуми продолжает: – Вот ты вроде весь такой большой и злой татуированный мудак, а иногда просто нелепый. Ладно. Не самый плохой вариант. Даже, наверное, вообще не плохой, потому что… – Почему это прозвучало, как комплимент? – убрав ладонь от лица и зыркнув на Мегуми, позволяет себе короткую ухмылку Сукуна, считая своей личной небольшой победой факт того, что в ответ он закатывает глаза и сухо фыркает: – Ну, это определенно им не было. – Это только твое мнение. – Моя констатация значения моих же собственных слов – это просто мнение? – Именно так. – Ты нелепый, Сукуна. – И снова – звучит, как комплимент, Мегуми. Это не одна из тех из злобных перепалок, с которых когда-то в принципе начиналось все их знакомство. Это по-доброму. Поддразнивающе. Так, что у Сукуны сердце сжимается трепетом. У него такое чувство, будто прямо сейчас, в эту самую секунду, что-то между ними переходит на новый важный уровень. Что нелепо. Они уже трахались. Какой может быть новый важный уровень всего лишь в беззлобных переругиваниях? Тем не менее – это ощущается куда существеннее, чем тот горький секс, который у них уже был. Глаза Мегуми все еще отдают той тусклой безжизненностью, которая так пугает Сукуну, но кажутся совсем чуть-чуть ярче, когда вздыхает и бросает: – Такой ты странный, – после чего отворачивается, вытаскивая нож из разделочной доски, и невозмутимо возвращается к нарезке продуктов. – Ты мог бы и прекратить уже нахваливать меня, но я не против. Продолжай, – мурлычет в ответ Сукуна. То, как Мегуми опять закатывает глаза – это определенно победа. Уголки собственных губ приподнимаются выше.

***

После этого комфортная тишина между ними начинает прерываться такого рода короткими и добродушными словесными пикировками, которые отзываются уколом уязвимой надежды внутри. Это не значит, конечно, что теперь все в порядке – и с ними, и между ними, и с ситуацией в целом, а уж тем более с Мегуми. Он остается разбит, с болью на дне радужек, с таким отчетливым грузом на плечах, что почти можно увидеть, как он пригибает к земле. Если бы только Сукуна мог хотя бы часть его забрать себе… Конечно, всего лишь несколько беззлобных подначиваний друг друга не могут такое исправить, что-то исцелить. Тем не менее, ощущение важности становится все отчетливее. Будто это первый, пока что несмелый, осторожный шаг к чему-то новому и ценному. Лучшему.

***

Когда ужин наконец готов, они действительно решают что-то посмотреть, выбирают какой-то бессмысленный боевик, потому что комедия точно не в тему, всякие там ромкомы-хуйкомы в принципе, кажется, мимо них обоих, что-нибудь стремное вот совсем нет, не сейчас, а что-то грустное… Блядь. Мегуми и так больно. Какое, к хуям, грустное? Чтоб добить самого себя? Они перемещаются на диван и пока Сукуна смотрит, как Мегуми ест, пока слушает, как он привычно для него сдержанно, но явно искренне хвалит готовку – внутри растекается что-то теплое, мягкое, нежное; такое, чего до него не приходилось испытывать вообще никогда. Но чего по нему внутри скопилось так много, что теперь отчаянно требует выхода. В это время Сукуна ловит себя на осознании того, что ему, похоже, нравится просто наблюдать за Мегуми, который ест приготовленную им еду. Ощущается в этом что-то невероятно правильное, приятное, будто часть пазла становится на нужное место, даже если в целом он продолжает находиться в том еще ебаном хаосе. Черт возьми, с радостью каждый гребаный день его кормил бы! Звучит, как отличное времяпрепровождение. А затем взгляд соскальзывает на болезненно острые скулы Мегуми, на его слишком бледную кожу. В голове мелькает мысль о том, что в целом он, конечно, всегда был достаточно худощавым, а мышцы его сухие и точеные, не настолько ярко выраженные, как у Сукуны. Но раньше это выглядело вполне здорово, просто основа его телосложения в целом, при этом Мегуми не казался ни тощим, ни хилым, ни слабым, а сила вполне угадывалась в крепких предплечьях, широких плечах, длинных ногах, торсе в целом, несмотря на привычку носить одежду на несколько размеров больше. В нем всегда было, на что позалипать… но сейчас речь не о том! Сила угадывается, отчетливо улавливается все еще. Но теперь, в последние месяцы, обычная худощавость стала выглядеть болезненной, с неестественно выпирающим костями, с ребрами, которые Сукуна ощущал под собственными пальцами. Будто там и остались-то лишь кости, мышцы и кожа. Он все сильнее казался изможденным, осунувшимся, и, ладно, теперь многое стало понятно, конечно – было бы странно, если бы с учетом всего, через что проходит, это никак на нем не отразилось. Просто такое не становится следствием исключительно внутренних переживаний. Здесь должны быть и внешние факторы. Так что… – Ты вообще в последнее время хоть что-то ел? – вырывается у Сукуны против воли. Он тут же морщится и мысленно матерится, когда вспоминает о том, как Мегуми раз за разом на протяжении недель отказывался отвечать на попытки спросить, что с ним происходит. Да сегодня у них день-разговоров-о-кошмарных-разломах, но только потому, что он сам решился, и это еще не значит, будто появилось право о чем-либо его спрашивать. Так что у Сукуны появляется до пиздеца обоснованное опасение о том, не испортил ли сейчас что-то своим вопросом; все сейчас ощущается таким хрупким, что даже вдохнуть слишком сильно страшно – вдруг что-то, да разобьется. Опасение только усиливается, когда Мегуми замирает, не донеся еду до рта… – Иногда, – по итогу отвечает тот уклончиво, после чего продолжает есть. Сукуна позволяет себе выдохнуть с небольшим облегчением – по крайней мере, он ответил и этот вопрос ничего не испортил. А еще Мегуми есть сейчас, пусть без слишком большого аппетита и не так много, как хотелось бы – но ест, вполне охотно, что, наверное, уже неплохо. Но сам этот уклончивый ответ все-таки вызывает очередной всплеск беспокойства. – Зная тебя, в твоем понимании «иногда» – почти приравнивается к «никогда», – все-таки ворчит Сукуна, не удержавшись. За время их знакомства он уже достаточно изучил Мегуми для того, чтобы понимать – такой сжатый и односложный ответ даже по его молчаливым и сдержанным меркам значит, что и лгать он не хочет, в принципе никогда не приходилось его на неприкрытой лжи ловить. Но и отвечать прямо, углубляться в вопрос – не хочет также, а это значит, что лгать есть о чем. Может, Мегуми и не лжец, но зато явно мастер уходить от неудобных вопросов и скрывать правду за общими фразами, по которым ничего толком не разберешь. Иногда – вместительное и вместе с тем абстрактное слово. Иногда может значить, как ел раз в день, так и ел раз в месяц, ага. Хотя Сукуна пытается не позволить своему беспокойству проскользнуть в голос, подозревает, что получается это у него так себе. Ну а судя по тому, как Мегуми лишь сухо хмыкает, но ничего не отвечает – он очень даже прав. Черт. После этого Сукуне только еще сильнее хочется каждый чертов день кормить его – как минимум чтобы проследить, что тот в принципе ест, чтоб его. Потому он просто не удержаться. Ни на каком из уровней, включая физический. Такое нельзя оставлять без внимания, это выше его сил. Так что Сукуна немного обреченно вздыхает, пытаясь приготовиться к, возможно, не самой лучшей реакции на свои слова, но все-таки смотрит Мегуми в глаза и говорит: – Слушай. Я, конечно, понимаю, что это не мое дело и я тебе вообще никто, – как бы ни пытался сказать это небрежно, в диафрагме собственными же словами все-таки болезненно колет, а он пытается ничем этого не выдать, продолжая: – Но мне физически больно смотреть на твои торчащие ребра. Это задевает мое чувство прекрасного… – Какой кошмар. Земля железобетоном твоему чувству прекрасного, – сухо, но беззлобно отвечает Мегуми, очевидно, поняв, что это сказано не всерьез. Так что Сукуна фыркает, и вот теперь уже по-настоящему серьезнеет. – Но правда, Мегуми. Тебе придется смириться с тем, что, так уж вышло – мне на тебя не плевать, – о, это можно назвать преуменьшением века! – Так что у меня есть к тебе просьба. Если я вдруг начну подкатывать к тебе с попытками беспалевно накормить, то сделай вид, будто они действительно беспалевные и ты ничего не замечаешь. Ничто не порадует меня сильнее, чем вид того, как ты ешь. И уж точно смотреть на это будет приятнее, чем на то, как ты падаешь в голодный обморок… – До сих пор не падал, – равнодушно хмыкает Мегуми, явно близкий к тому, чтобы закатить глаза. Опять. Ха! Это же можно считать за проявление эмоций? Но раздраженным или разозленным он не кажется, а Сукуна уже это считает небольшим успехом, так что цокает языком и недовольно ворчит: – У меня есть подозрение, что ты держишься в сознании исключительно на упрямстве и силе воли. Я серьезно, Мегуми, – продолжает он мягче и осторожнее. – Так нельзя. Разреши мне это если не ради тебя, то ради моего душевного спокойствия. Несколько секунд Мегуми просто смотрит на него странным взглядом, потом вздыхает так, будто сдается, немного безысходно и смиренно. – Разве не подразумевается, что у тебя, большого и злого татуированного мудака, души нет? – спрашивает он с видом, который, кажется, должен изобразить что-то, похожее на раздражение, но получается как-то не очень. Уголки губ Сукуны вздрагивают. Он не выдерживает и все-таки коротко смеется, глядя на Мегуми с недоверчивым восторгом. Откуда у него силы берутся на то, чтобы в его состоянии не только быть, дышать, передвигаться, что уже кажется подвигом, но еще и умудряться подъебывать? – Я и сам недавно думал, что ее нет. Это ты делаешь со мной страшные вещи, заставляя уверовать в ее существование, – улыбается Сукуна. …или, может быть, это просто ты – моя душа, – думает он. Но вслух, конечно, такого не произносит. – Так что? Я могу считать это согласием? – вместо этого серьезнеет и спрашивает Сукуна. – Посмотрим на уровень твоей беспалевности и проверим, как хорошо я буду его замечать, – сухо отвечает Мегуми, но раз он не посылает сразу, все уже не так плохо. Так что Сукуна фыркает, глядя на него с таким страшным приливом нежности в грудине.

***

О. Это точно его уничтожит. Но он ни секунды не будет против.

***

Когда они доедают и отставляют тарелки на стол рядом, то просто принимаются смотреть фильм в по-прежнему удивительно комфортной тишине, почти не разговаривая, и Сукуна совсем не удивляется, когда ловит себя на том, что на Мегуми на самом деле поглядывает куда чаще, чем на экран, и за фильмом совсем не следит. Да кому вообще этот фильм нужен? Там же все равно лажа какая-то! Наверняка. Так-то он не знает, потому что в душе не имеет, что там вообще на экране происходит… Ну и неважно. Просто. Черт возьми. Хоть Сукуна и ощущает себя мудаком за то, что продолжает и продолжает пялиться, удержаться в любом случае не может. Даже совершенно измотанный, выжатый, с болезненно острыми скулами и въевшимися в кожу под глазами тенями, Мегуми остается таким охренительно красивым, что дышать сложно, а не любоваться, кажется, попросту невозможно. Точно не для простого жалкого смертного, который полностью в нем пропал. Но Сукуна, конечно же, не делает больше ничего, кроме как просто смотрит. Не пытается подсесть ближе, не пытается коснуться, даже если часть его жаждет этого так отчаянно, что тянет выть. Но и у его мудачизма, черт возьми, есть своя черта, грань, за которую он переступать не собирается, потому что совсем не желает, чтобы из-за каких-то его действий Мегуми подумал, будто он намекает на… Ну, что-то. На то, что чего-то от него сегодня ждет в таком смысле. Одна только мысль заставляет морщиться. Конечно, Сукуна всегда его хочет, это не изменилось, едва ли изменится хоть когда-то, но он точно не собирается намекать ему на секс сейчас, после всего. Совсем не для этого предложил остаться, даже в голове такого не промелькнуло! Да и вообще… Все это время как раз секс у них и был – быстрый-и-ничего-большего, никаких-сентиментальностей-и-прелюдий. Горько. Грубо. Сметая в внутренности в кровавое месиво. Но каким бы охренительным – пусть даже одновременно ментальноломающим – этот секс ни был. Сукуна осознает, что каждый раз, когда они оказывались физически ближе некуда, а внутренне – дальше некуда, ему отчаянно хотелось чего-то такого, глупого, простого и бесценного, чего раньше не хотелось никогда и ни с кем. Просто смотреть с Мегуми фильмы, ужинать с ним, говорить с ним… Этот вечер мог бы считаться идеальным. Если бы не все, предшествовавшее ему – да, как обычно. Только вот, хотя Сукуна сдерживается, расстояние между ними так и не сокращая – это неожиданно делает сам Мегуми. К его восторгу и трепету. В какой-то момент на плече вдруг появляется приятная тяжесть, и несложно догадаться, откуда она там взялась. Когда затаивший дыхание Сукуна осторожно скашивает взгляд, то понимает, что не ошибся в своих догадках и это действительно Мегуми положил туда голову. Сердце забивает ритм куда-то под кадык, заставляя его почувствовать себя каким-то глупым, впервые в жизни вляпавшимся подростком. Хотя это чушь. Он даже подростком такого не ощущал. Никогда. Ни с кем. Благоговение теплом растекается по грудине и Сукуна такой, такой безнадежный. О боже. Он серьезно влип и не может этому сопротивляться. Даже если бы мог, все равно не стал бы. – Так нормально? – тихо спрашивает Мегуми, бросая на него ответный короткий взгляд. Поэтому они смотрят друг на друга и в полутьме комнаты, освещаемой лишь исходящим от экрана светом, его глаза мерцают, конечно, в какой-то мере разламывающе – иначе невозможно со всей их болью и всей их разрухой, которую нереально скрыть, не от Сукуны, хотя он явно пытается. Все равно даже так это выглядит абсолютно прекрасно. С Мегуми не может быть иначе. В нем все и всегда прекрасно. …черт, и правда безнадежный. – Конечно, – коротко хрипит Сукуна в ответ. – Идеально. Пока он пытается хотя бы просто вспомнить, как дышать-то, Мегуми возвращает свое внимание экрану, удобнее устраиваясь на плече и придвигаясь ближе. Черт. От этого не должен настолько сбоить сердечный ритм. Остается надеяться, что ему этого не слышно, хотя кажется – должно быть слышно в соседнем городе. Какое-то время они так и проводят, в той самой уютной тишине, пока Сукуна пытается поверить в реальность момента и как-то освоиться со всем этим благоговением и трепетом, которые бьются ему в ребра, просясь наружу. А освоиться надо бы или так и будет вести себя, как постоянно стремно пялящийся и что-то сбивчиво бормочущий еблан, и это, знаете ли, нихуя не вариант. Блядь! Ну он же большой и злой татуированный мудак, цитируя Мегуми! Который зрит в корень, вообще-то. Хули его так плющит-то?! Куда делись его ехидность, оскалы и похренизм по всему вокруг? Сукуна уже скучает по всему этому. …ладно, нет, не скучает. Потому что оно на самом деле никуда и не делось, это только Мегуми – исключение из, ну, всего; тот, с кем Сукуна таким быть и не может, и не хочет. Просто быть другим он нихера не умеет, понятия не имеет, как справляться с этими, новыми, соплежуйными чувствами, которые раньше отрицал, испытывая к таким проявлениям в остальных только отвращение. А теперь нужно как-то научиться их выражать, еще и в адекватной форме, чтобы все не проебать и не проебаться. Проблема, черт возьми! Умение поддерживать, быть мягким и осторожным – это же нихрена не про Сукуну. Но сейчас хочется, чтобы было не о нем, потому что это слишком ценно, чтобы облажаться – то, как что-то хрупко-доверительное ощущается в Мегуми, который лежит у него на плече. Который сам, абсолютно добровольно на это пошел, хотя такие вещи, как доверие, особенно в нынешнем состоянии, явно непросто ему даются. Тем не менее сейчас он с каждой секундой все сильнее расслабляется. Постепенно отпускает напряжение. Бесценно. Хрупко. Так важно. Так страшно облажаться и еще сильнее надломить того, кто ценнее всех, но и так едва держится на самом краю пропасти. Случайно подтолкнуть его за этот край – это же намного, намного хуже, чем ступить туда. Впрочем, Сукуна и ступит следом, попытается поймать, если вдруг к этому подведет. Лучше уж разбиться самому. Это даже не какое-то откровение для него самого. Простая данность, которую так легко принять. Но если он будет просто молчать и быть рядом… это точно сможет хоть как-то помочь? Станет чем-то стоящим, пусть не целительным, но немного умиротворяющим? Да, наверное, иногда и простое присутствие, тихая поддержка, подставленное плечо – это уже что-то, и все-таки ощущается так чертовски недостаточно. Чувство бесполезности, беспомощности, непонимания того, что делать – они жрут. Изъедают изнутри. Ни с кем раньше такого испытывать не приходилось, и, видимо, это какая-то версия кармы – Сукуне по башке сейчас прилетает за все те годы, когда он похуистично относился ко всем, кто рядом, и поебать ему было, как там чье дохрена чувствительное нутро ранят его слова и поступки. Всегда говорил, что думал, клал на все претензии к нему, как к говенному уебану, скалился в ответ на упреки и требования быть кем-то другим. Сейчас, рядом с Мегуми – Сукуна все еще тот, кто есть. Он не изменился, не превратился в кого-то совершенно нового, просто вся его внутренняя гниль смягчается и становится светлее рядом с одним человеком. С которым ему хочется быть лучше, но – карма-сука – непонятно, как это делать. Раньше учиться этому не хотелось. А теперь хуй пойми, как это в экстренном режиме наверстать. Суть в том, что Сукуна все-таки хочет пытаться, быть лучше, делать больше, так что решает рискнуть, готовый в любую секунду отступить, если вдруг скажет что-то не так, ступит на ту территорию, где находиться запрещено. Кажется, ему теперь разрешено задавать вопросы – по крайней мере, в прошлый раз это не обернулось крахом, – и он, конечно, не станет настаивать, если Мегуми не захочет отвечать. Но все же. – Кто-нибудь еще знает обо всем, что с тобой случилось? – спрашивает Сукуна так осторожно, как умеет, а умеет он, очевидно, нихрена. Стоит это озвучить, как тут же хочется себя мысленно выматерить – будто Мегуми еще недостаточно боли сегодня испытал! Ну зачем опять возвращаться к этой теме, еблан? Он же только начал расслабляться понемногу! Вроде бы должно быть очевидно, что рот свой гребаный лучше бы прикрыть, а? Но, в то же время… Это кажется очень важным. Есть неприятное подозрение, что ответ уже известен, но нужно убедиться. Проверить, как далеко заходит масштаб катастрофы, что еще может по Мегуми больно бить помимо самих событий, которые так сильно и кошмарно его надломили. Сукуна тут же ощущает плечом, как он ощутимо напрягается, но, вопреки собственным страхам, все же не отстраняется и спустя секунду-другую колебания отвечает тихо: – Нет. Ладно. Черт. Ладно. Вновь полученный ответ после всех этих недель, когда Мегуми наглухо закрылся и отказывался о своем состоянии рассказывать что-либо, наверное, уже можно считать прогрессом. Но от самого этого нет – что-то внутри Сукуны рушится в очередной гребаный раз за сегодня. Да, он догадывался, конечно, что это так – Юджи явно не знал, да и Кугисаки, как казалось, тоже, а ведь они лучшие друзья Мегуми. Если уж эти двое не знали, то кто мог бы знать? Но все равно мысль о том, что все это время он был со всем этим наедине… Черт возьми. Будь Сукуна чуть большим мудаком и эгоистом, то, наверное, сейчас порадовался бы этой новости с той точки зрения, что она значит – Мегуми не мог, не находил или причин, или сил в себе, или еще чего довериться не конкретно ему, а никому в принципе. Хотя, зная его характер – скорее уж не хотел никого обременять своими проблемами; это, увы, больше похоже на его рассуждения. Еще можно было бы порадоваться тому, что сам стал первым, кому он все-таки доверить решил. Но – нет. Это снова та грань, которую даже его масштабный мудачизм не перешагивает. Пусть бы не Сукуна, пусть бы хоть Юджи, хоть Кугисаки, хоть еще кто, по-настоящему заслуживающий доверия – только бы Мегуми не приходилось справляться со всем в одиночку, без возможности опереться на кого-то: высказаться, поделиться, да хоть и выплакаться, в конце-то концов! Ничего удивительного, что сегодня его так сорвало, раз до сих пор не было невозможности вообще это сделать. Скорее всего, опять же, зная его – он не позволял себе плакать вообще ни разу. Даже наедине с собой. От этой мысли становится очень, очень больно. Насколько же тогда больно ему самому? А затем Мегуми вдруг продолжает, к удивлению Сукуны, который тут же задерживает дыхание, вслушиваясь, чтобы ничего не пропустить – он не ждал больше никакого ответа и считал успехом уже то, что получил хотя бы это короткое и страшное нет. – Я думал о том, чтобы рассказать Юджи и Нобаре, но… Не знаю. Почему-то не смог. Будто все, что случилось, стало бы еще реальнее, если бы я сказал. Я не пытался себя обманывать и притворяться, что ничего не случилось, конечно, но озвучивать вслух все равно было… страшно, может быть? Еще так я будто начал бы требовать жалости к себе, которой и не заслуживаю и не хотел. Не знаю, как еще объяснить. Не уверен, что даже сам полностью понимаю, – морщится он, будто, со своим рациональным характером, привычной все логически обосновывать, правда пытается разобраться в собственных рассуждениях, которые привели к этому. Но получается не особенно. Это в принципе не всегда возможно – разложить все по полочкам и конструктивно объяснить. Особенно, если речь заходит об особенно сильной боли, разломах, кошмарных, разрушительных событиях. Сукуна понимает. В боли вообще мало логики – она просто есть, и немногие способны здоровым способом с ней справляться. Каждый делает это так, как у него получается. А Мегуми… это Мегуми. Замкнутый. Сложно доверяющий. Явно неумеющий делиться своими проблемами в принципе. Ужасно себя недооценивающий. Одни только его слова о том, что он боялся, будто рассказом о случившемся с ним начал бы требовать жалости к себе – уже о многом говорят. Это действительно на него похоже, к сожалению. Немного хочется стукнуть Юджи и Кугисаки за то, что сами не поняли и не попытались достучаться – все-таки им Мегуми доверяет куда сильнее, чем Сукуне, которому раньше не доверял в принципе; что вполне обоснованного. Может, у них что и вышло бы. Но, во-первых, он действительно отлично умеет скрывать свои эмоции, а во-вторых, попытки давить на него точно не могут хорошо сработать, и если бы они попытались допытаться, возможно, стало бы только хуже. У боли нет правильного решения, легкого пути от ее избавления. Боль. Просто. Есть. Это, в общем-то, самое ужасное. Но и иррациональный страх того, что реальность станет еще реальнее, если сказать о ней вслух – Сукуне также знаком. Здесь нет никакой логики. Можно не верить ни в проведение, ни в карму, ни в судьбу, ни в богов, ни в дьяволов, ни вообще во что-либо высшее, но в кошмарные моменты все равно проснется ужас перед тем, что, рассказывая о чем-то плохом, будто требуешь у гребаной вселенной сделать все еще хуже. Как и наоборот – рассказывая о чем-то хорошем, будто требуешь, чтобы это разрушилось и в очередной раз стало ужасно. А некоторые вещи просто ломают еще сильнее, когда их проговариваешь вслух. Пока оно хранится внутри – внешне легче притворяться, будто сам в порядке. Стоит озвучить? Может разрушить любые возможные оставшиеся стены. В каком-то смысле с Мегуми это и случилось сегодня, когда сначала из него что-то вырвалось против воли слезами, потому что нельзя долго что-то копить в себе и ждать, что внутренний резерв, пространство в подреберье окажется бесконечным, позволяя и дальше туда складывать все то, с чем по каким-либо причинам не хочется иметь дело. Потом он начал немного открываться сам и дальше изрядная часть того, что копил – наконец-то, наконец-то, принялась рваться наружу, ломая весь его внешний я-в-порядке фасад. Так что… в боли нет логики, у каждого ее оттенки разные, но кое-что все-таки понять можно, когда и по собственному нутру уже въебывало. Сукуна сипло выдыхает. Тихо спрашивает с неприятным давлением в грудине: – А мне ты рассказал только потому, что посчитал, будто должен? Вопрос вырывается из него против воли и звучит, наверное, немного по-мудацки. Так-то Сукуна безусловно рад, что Мегуми все же рассказал, потому что ему явно нужно было немного выговориться, открыться, выпустить на свободу хотя бы часть всей той боли, которую он все это время внутри себя копил. Конечно, ему не стало от этого по-настоящему, существенно лучше и легче, это просто так не работает, не может один разговор все излечить. Но есть чувство, что его плечи теперь распрямляются проще, будто давящий на них груз стал если не менее тяжелым, то появилось чуть больше сил, чтобы суметь с ним справиться. Хотя Сукуна не знает, куда уж больше-то, и предпочел бы груз хотя бы на двоих разделить, если уж не себе забрать. Ему хочется думать, что немного все-таки разделил, но то, что ему теперь больно за Мегуми, не значит, что это боль Мегуми, которая к нему частично перешла. То, что он теперь знает, не значит, что груз это уменьшило. Увы. Но мудацкий вопрос все-таки вырывается, потому что… Все-таки Сукуне совершенно не нравится мысль, что Мегуми просто ощутил, будто рассказать именно должен, а не рассказал потому, что сам захотел. Конечно, лучше уж так, чем совсем никак, если ему от этого стало хотя бы на какую-то крохотную толику легче. Просто это несправедливо по отношению к нему самому – он имел право выбрать это сам. А Сукуне от этого эгоистично чуть-чуть больно. Ему бы хотелось доверия со собственной воле, а не вот такого, вынужденного. Но заслужил ли он по собственной воле? Ага. Вот именно. Хули там. – В этом я тоже не уверен, если честно, – тихо отвечает Мегуми, все еще на экран глядя, но все более напряженно и, кажется, судя по застывшему, расфокусированному взгляду, больше не видя того, что там происходит. – Частично – да, мне казалось, что после своей сегодняшней истерики я должен тебе объяснение. На истерике Сукуна поджимает губы, но в этот раз кое-как сдерживается и не начинает спорить. Пусть ему и все еще ужасно не нравится то, что Мегуми так описывает свои слезы, вот только смысл опять пытаться что-то доказывать. К сожалению, это ни к чему не приведет, в таком не убедить за один день, над этим стоит попытаться поработать, продолжить осторожно убеждать позже, если будет возможность, а сейчас услышать продолжение ответа все-таки важнее. Он же сказал частично. Только вот, похоже, Сукуна каким-то образом все-таки весьма доходчиво и без слов выражает свое отношение к этому заявлению. Потому что Мегуми поворачивается к нему, бросает в полутьме очень уж понимающий взгляд и хмыкает: – Да. Я знаю, ты не согласен с тем, что это истерика. Но у нас с тобой явно различаются точки зрения на это, так что давай просто отправимся дальше, ладно? – Заметь, на этот раз я удержался и даже ничего не сказал, – ворчит Сукуна, у которого иррационально, несмотря на явную тяжесть момента, вздрагивают и приподнимаются уголки губ – есть что-то в том, как Мегуми сам все понял, без лишних споров, от чего внутри немного теплеет. В ответ он получает сухое: – Мой герой. Изо рта вырывается фырканье и Сукуне жутко хочется сделать какую-нибудь глупость – например, податься вперед и ласково зарыться носом Мегуми в макушку. Но он сдерживает порыв и просто внимательно смотрит на него, когда тот серьезно продолжает: – Но я не только поэтому рассказал. Еще… Думаю, после всей твоей осторожности. После того, как ты отказывался как-либо причинять мне боль, когда я практически требовал этого, пусть и не словесно. После твоих попыток быть нежным, от которых мне было больно в хорошем смысле, и поэтому страшно. После всего этого… наверное, какая-то моя часть действительно хотела тебе рассказать. А какая-то другая, может быть, думала, что, когда узнаешь все, ты наконец-то поймешь – никакой осторожности и нежности я не заслуживаю и прекратишь. Я заслуживал именно того, чтобы ты прекратил. Эти слова Мегуми одновременно – и облегчением, и горечью. Горечью в куда большей степени. Хорошо, конечно, что какая-то его часть все-таки хотела Сукуне обо всем рассказать – это определенно облегчение, это определенно радует, хотя бы немного. Не только в эгоистично-мудацком смысле, сам Мегуми заслуживает того, чтобы действительно хотеть открыться и довериться, а не только сделать это, посчитав себя должным. Но вот последние его фразы… Они – горечью. Болью. К сожалению, уже не удивляют, но от этого нихрена не лучше. – Если я опять скажу, что на самом деле ты заслуживаешь как раз осторожности и нежности, но никогда, никогда не чего-то плохого, Мегуми – ты же все равно меня не услышишь, да? Или услышишь, но не прислушаешься, – спрашивает Сукуна с отчетливым даже для него самого оттенком отчаяния, который не удается удержать. После этого успевший перевести взгляд обратно на экран Мегуми наконец опять смотрит на него. В свете экрана можно увидеть, как в его мерцающих глазах вновь проскальзывает вина. – Сукуна… – Я понимаю. Понимаю, что это так не работает и ты не сможешь за один день принять мысль о том, что заслуживаешь всего лучшего только потому, что я это сказал, – прерывает его Сукуна до того, как Мегуми опять начнет извиняться, потому что вины его в этом совсем нет и извиняться ему не за что. Несправедливо, если ему даже на секунду показалось иначе. А затем он добавляет тише: – Мне просто очень сильно хотелось бы, чтобы ты это понимал. Я готов повторять это снова и снова день за днем, пока ты не поверишь. А лучше – день за днем окунать тебя в нежность, пока ты наконец не поймешь, насколько она заслужена. Если только ты мне это позволишь. В глазах у Мегуми что-то надкалывается, болезненно осыпается, он смотрит на Сукуну с тем ужасным недоверием, которое хуже простого я-не-верю-тебе. Оно о я-не-верю-что-это-может-быть-правдой-в-отношении-меня. Это намного, намного больнее. А затем он прикрывает глаза, шумно, рвано выдыхает, и вдруг вместо того, чтобы ответить на это – произносит сипло: – Я так устал все это держать в себе. Я так… устал. Сегодня там, в кабинете, стоило тебе побыть чуть-чуть нежным и осторожным, таким ужасно понимающим, заботливым вместо того, чтобы меня доломать, и я просто… не смог больше. Действительно сломался, но не так, как думал. А так, как не позволял себе до этого. Я просто устал. Так устал копить боль внутри. Это плохо? Это делает меня плохим человеком, Сукуна, если я устал? Пока выдыхает все более хриплые, надколотые слова, Мегуми наклоняется чуть ниже, едва ощутимо утыкается носом куда-то в ключицу Сукуны – в какой-то другой ситуации от такого короткого касания могло бы прошибить жаром до позвонков. Но сейчас в нем ощущается столько разлома, боли. Усталости. Что невозможно ощутить в ответ ничего больше, кроме боли и острой, режущей нежности. – Конечно же, не делает, – тихо и уверенно отвечает Сукуна, контрастно с этим неуверенно скользя пальцами в волосы Мегуми, на пробу, готовый тут же руку убрать, если получит какую-либо негативную реакцию – но не получает. Он не подается навстречу, но и не отшатывается, что, наверное, уже можно считать неплохим началом. Так что Сукуна чуть смелее зарывается пальцами в волосы, принимаясь ласково, успокаивающе их перебирать, пока продолжает: – Это просто делает тебя человеком, Мегуми. А люди – не роботы. Ты не можешь требовать от себя невозможного и держать все внутри, ничего не выпуская наружу. Думать, что продолжающая копиться боль не вымотает тебя и не заставит устать. Не вырвется в один день на свободу. Ты и так слишком долго держался, Мегуми. Иногда это нормально – немного сломаться. Если долго игнорировать вывихнутое плечо и позволить костям неправильно срастаться, то потом придется ломать его заново и причинять себе еще больше боли, чтобы это исправить и наконец начать исцеляться. Когда Мегуми вновь поднимает на него мерцающие в темноте, полные боли, боли, боли и усталые глаза, то секунду-другую они просто смотрят друг на друга в этой полутьме, и Сукуна с облегчением понимает, что тишина между ними все еще ощущается на удивление комфортной, несмотря на тяжесть слов и момента. Поэтому, надеясь, что ничего этим не испортит, он решает рискнуть и тихо выдыхает: – Тебе не нужно сдерживаться и что-то замалчивать, Мегуми. Не со мной. Знаешь, ты можешь рассказать мне о них. Если сам хочешь. Решая не уточнять, кто именно эти они, уверенный, что он поймет и так. Сукуне кажется, что, может быть, ему это нужно – поговорить о них хотя бы немного так же, как нужно было выдохнуть часть своей боли. Выдохнуть наконец и что-то хорошее, что-то теплое, что-то светлое – там обязано быть и светлое, и теплое, и хорошее, раз сейчас по ним так болит; пусть теперь это по понятным причинам и должно причинять боль, граничить с ней. Рассказать, о том, почему без них Мегуми таким разломанным себя ощущает, вспомнить лучшее, пусть это и наверняка будет отдавать горечью. Правда, может быть, Сукуна – совсем не тот, с кем Мегуми захочет о таком говорить. Он поймет, если так. Это логично. А на собственную боль из-за того, что такого доверия, возможно, все еще не заслужил – совершенно плевать. В ответ на эти слова Мегуми моргает с намеком на удивление, будто такого от Сукуны в последнюю очередь ждал, и вдруг чуть отстраняется, нахмурившись, из-за чего внутри вспыхивает легкий намек на панику. Это было слишком, да? Не нужно было этого говорить? Вот черт! Все-таки где-то проебался… – Тебе не нужно заставлять себя, Сукуна, – врывается в начавший нарастать ворох панических мыслей серьезный голос. Сукуна моргает. Осознает. Ворох притихает, чтобы он мог уверенно ответить: – Мегуми. Я не заставляю. Я здесь. Для тебя. Мои уши в полном твоем распоряжении не потому, что я заставляю себя, а потому что я буду рад всему, чем ты захочешь поделиться. …а еще хочу поддержать тебя поддержать так отчаянно, что это больно, но не знаю, как. Потому пытаюсь делать все, что могу. Стоит ли это озвучивать, Сукуна не уверен, так что вовремя прикусывает язык. Еще несколько секунд Мегуми колеблется, смотрит с тем самым недоверием, которое не к нему, а к самой ситуации, к мысли о том, что он сам может этого заслуживать – больно, – а затем все-таки спрашивает тихо, с уязвимостью, от которой только еще больнее: – Ты и правда хотел бы послушать? – Конечно, – уверенно и мягко отвечает Сукуна, и, не удержавшись, выпутывает пальцы из темных волос, чтобы скользнуть ласково ладонью по острой скуле Мегуми. Затаивая дыхания в испуганном ожидании того, что сейчас все-таки отшатнется. Не отшатывается. То ли мерещится, то ли нет, но даже, кажется, совсем чуть-чуть под касание поддается, а глаза напротив в свете экрана смягчают чуть более отчетливо, чем прежде. – Это важные тебе люди, Мегуми. Конечно, я хотел бы о них послушать, – хрипло добавляет Сукуна. Полностью в этом искренний. На секунду Мегуми прикрывает глаза. Шумно втягивает носом воздух, будто решаясь.

***

А затем он рассказывает.

***

Открывает глаза, сверкнув взглядом и мягче, и решительнее – и рассказывает о своем приемном отце, Годжо Сатору, с такой очевидной семейностью нежностью называя его придурком, что от этого уголки губ приподнимаются сами собой. Рассказывает в основном о том, как тот поверил в него, когда не верил больше никто; как забрал его с улиц, когда у Мегуми никого больше не было. О том, как усыновил и как они, оба со своими внутренними разломами и своей тянущейся из прошлого болью, искали путь друг к другу. О том, как это, черт возьми, по итогу того стоило, обо всех проблемах, компромиссах, непониманиях, ссорах, о постепенно возникающем и крепнущем доверии, об их разговорах, и легкомысленных, и тяжелых, об улыбках и смехе, о какао по утрам – для Мегуми, о кофе по утрам – для Годжо, обо всей поддержке, которую от него получил. О том, как именно Годжо стал для него настоящим родителем, стал для него семьей. Показал ему, что это такое – семья. Настоящая. Или, может, как кажется из этого всего услышанного – они все-таки показали это друг другу, научили этому друг друга. Потому что, хотя Мегуми в первую очередь рассказывает обо всем, что именно Годжо для него сделал, Сукуна подозревает – это работало в обе стороны. Его подозрение только продолжает крепнуть по мере того, как он все больше слышит, все сильнее услышанным проникается. Похоже, что Мегуми сделал для Годжо не меньше, просто, как обычно, замечает только чужое положительное влияние на него самого и то хорошее, что делают для него. Но совсем не замечает того, сколько важного, правильного делает сам. Не замечает и того, насколько важным, бесценным становится сам для других людей. А если быть объективным и говорить с точки зрения прослеживающего сейчас эту историю со стороны зрителя, то, судя по рассказу Мегуми – у Годжо в прошлом тоже были собственные разломы, собственная боль, с которыми тот нихрена в одиночку не справлялся. А начал это делать только после того, как у него в жизни появился ребенок, который стал ему важен и существование которого заставило наконец взять себя, блядь, в руки. Хотя никаких подробностей о том, что именно с ним произошло в прошлом, конечно, не следует. Что вполне логично. Это же Мегуми, и, как Сукуна догадывается, раз речь не о его собственной боли, то он явно не ощущает себя в праве о ней трепаться. Верный и преданный, как и всегда. Тактичный и осторожный даже в отношении человека, которого здесь нет. Только здесь нет, с ними и в данный момент, пока что. Потому что, если Мегуми продолжает верить, что он все еще может выкарабкаться, то и Сукуна верит. По определению. Ему виднее, чем каким-то там статистикам и прочей ерунде. Но это очевидно, что и Мегуми вытащил Годжо, когда тот был на краю пропасти, появился в его жизни очень вовремя. Они оба очень вовремя появились в жизни друг друга и друг другу помогли, друг друга спали, стали друг другу настоящей семьей. Даже слушать об этом очень приятно и тепло, хотя Сукуна не какой-то там дохрена чувствительный и обычно к таким вещам равнодушен. Но это здорово – послушать о настоящей семье, крепкой, верной, а не только тех, кто такими напоказ притворяется. Из Мегуми отличный рассказчик, он говорит кратко, но емко, эмоции у него не яркие, зато настоящие и мощные в своей тишине, и им легко заслушаться. Хотя и боль от всего случившегося теперь на всем этом, конечно, оставляет свою тень, проскальзывает в оттенках света всего рассказа. Это неизбежно, к сожалению. О сестре Мегуми рассказывает тоже. О том, что их разлучили, когда они остались без родителей – и Цумики в какой-то момент согласились удочерить, но не ее брата. Хотя она долго сопротивлялась, хотела остаться с ним, Мегуми ее уговорил. Ему и самому очень не хотелось расставаться, но это оказалась та редкая семья, которая показалась ему действительно неплохой, в чем неоднократно убедился прежде, чем предпринимать что-либо. Лишь бы точно знать, что его сестра будет в безопасности. Наблюдал за ними настолько пристально, насколько в своей ситуации мог, анализировал слова и действия, и ничего подозрительного не нашел – не слишком, до неправдоподобного, выхолощенно хорошие, чтобы заподозрить что-то, но и точно не плохие. Эти люди показались ему адекватными, здравомыслящими, без следа жестокости в них или каких-то настораживающих странностей. Он не винил их за то, что они не захотели усыновлять проблемного мальчишку, вечно влипающего в драки. Не хотел, чтобы из-за него Цумики упускала шанс на нормальную семью. Зато Сукуна вот очень даже винит. Ну кто, блядь, вообще разлучает брата с сестрой? Да и кому Мегуми мог показаться проблемным, недостойным усыновления? Похоже, их вообще не волновало, что в драки и ввязывался по большей части для защиты сестры, судя по рассказу – хотя он не акцентирует на этом внимание, между строк все понятно. Уроды. Хотя Сукуна не знаком с Годжо, у него есть смутное ощущение, что в этом они друг с другом согласились бы. Увы, его злость на этих людей и несправедливость в целом нихрена, конечно же, для всей застывшей в прошлом ситуации не меняет. Как бы Мегуми ни хотел и ни пытался защитить сестру, он уже тогда был достаточно рациональным и объективным, чтобы осознавать – сам остается просто ребенком, мало на что способным. Не хотел тащить свою сестру в пропасть за собой. Несправедливо? Охренеть, как несправедливо. Ребенок вообще не должен думать о том, что провалится в пропасть, потому что нет никого, достойного доверия, кто мог бы и захотел ему помочь удержаться. Так эти двое потеряли друг друга, потеряли связь друг с другом на долгие годы, а Мегуми без нее предпочел улицу какой-нибудь очередной мудацкой семье или долбаному приюту. Не то чтобы Сукуна может его за такой выбор винить. Не то чтобы это вообще выбор – выбирать из таких говенных вариантов. Именно на улице его случайно встретил Годжо и забрал к себе. После того, как Мегуми все же доверился ему достаточно, чтобы рассказать о Цумики – они вместе пытались ее отыскать, но долгое время поиски оставалось безрезультатными и все получилось лишь каких-то полгода назад. Как оказалось позже – из-за того, что она сменила фамилия и все связывающие, тянущиеся к ней ниточки затерялись. Лишь несколько месяцев назад Цумики наконец удалось приехать в Японию из Штатов, где все эти годы жила. Выяснилось, что и она его искала все это время, пыталась, как могла – и не могла найти. Семья действительно оказалась неплохой и у нее было вполне сносное детство… которое стало бы лучше, чем просто сносным, если бы в ее жизни остался брат. Но никто и искать его не хотел помогать, лишь мягко увещевая отпустить-и-забить или что-то вроде того. А ей, похоже, было все равно, кто и что говорил, и сдаваться не собиралась. Что ж, как минимум за это Сукуна может ее уважать, даже если никогда не познакомится. Вот эти двое только-только друг друга нашли, только-только встретились… Как тут – эта гребаная авария. – Может быть, вселенная так защищала ее от меня, не давая нам возможности встретиться. Может быть, лучше было мне никогда ее не искать, – хрипит Мегуми в какой-то момент надломанно. В Сукуне тут же все сопротивляется этим несправедливым словам. Он понимает, откуда такие рассуждения. Понимает, почему всегда рациональный, здравомыслящий Мегуми, никогда не полагающийся на какую-то там Вселенную, сейчас о ней заговорил. Такое совпадение действительно кошмарное, здесь сложно не начать так рассуждать. Но это не делает эти рассуждения хоть сколько-то правдой. Так что Сукуна тут же твердо отвечает: – Мегуми. То, что произошло – это ужасная, трагическая случайность, которая могла произойти с ней где угодно, и здесь, и в Штатах, и где-либо еще. Никто не знает, как все обернулось бы для нее, если бы она не приехала. Возможно, еще хуже. Всегда остается такая вероятность, хотя я понимаю, что это не успокаивает. Но ты не можешь перекладывать на себя ответственность за такое и винить себя за это. Очевидно, что Мегуми в его слова не верит и они действительно не успокаивают – к сожалению, расчета на это и не было, – но все равно в его взгляде прослеживается появившаяся мягкость. Как минимум – попытка явно оценена. Только вот этого недостаточно. Так что Сукуна сам продолжает мягче. Осторожнее: – Уверен, она и сама была счастлива снова встретить тебя, верно? – Да. Была, – хрипло подтверждает Мегуми с болью в глазах, и Сукуна осторожно продолжает: – Значит, ты правильно все делал, когда искал ее. Она же и сама тебя искала, то есть, это нужно было не только тебе, но и ей. Это ее выбор – приехать сюда, к своему брату. Ты не можешь отвечать за эту гребаную вселенную, чтоб ее, которая все вам к чертям сломала, – это Сукуна произносит одновременно мягко и твердо, уверенно и отчаянно из-за того, что не знает, какие гребаные слова подобрать, чтобы они хоть немного помогли. Достучались. Были не просто услышаны, но и по-настоящему приняты. Сумели пробиться через всю боль, вину, внутреннюю разруху. Есть ли вообще такие слова? – Она была бы жива, если бы не я, – едва слышно выдыхает Мегуми в ответ, отворачиваясь, и Сукуна сжимает зубы крепче в отчаянии, медленно выдыхает. Знает – то, что он сейчас собирается сказать, прозвучит ужасно. Жестоко. Может быть, даже маникулятивно. Но, может быть, хотя бы немного сработает. Это же Мегуми. С ним успокаивающие, осторожные слова явно не работают, ему нужны рациональные доводы, объективные критерии, от которых можно отталкиваться в своих суждениях. Поэтому Сукуна все-таки решает рискнуть. Взгляд перехватывает и отвечает жестче, суровей: – Мегуми, скажи мне. Годжо и сам помогал тебе ее найти, насколько я понял из твоего рассказа, удалось это именно ему. Ты винишь его за то, что случилось? – Конечно, нет! – тут же отвечает Мегуми, отшатываясь, чтобы в ужасе взглянуть на Сукуну. Тяжести его головы на плече моментально начинает отчаянно не хватать, а чувство вины за свои слова и за то, что вызвал такую реакцию, сжимает горло. Но раз уж начал, поздно отступать. Так что Сукуна твердо продолжает: – Тогда почему ты винишь себя? Это не очень-то справедливо и логично, не находишь? Мегуми стискивает челюсти крепче, так, что ходят желваки. Смотрит с легким намеком на вспыхнувшую злость, что вполне оправданно с его стороны. Конечно, Сукуна осознает, насколько по-мудацки с его стороны было такое говорить. Но он выдерживает этот взгляд, не уступая, даже если хочется виновато потупиться. По итогу Мегуми вздыхает, трет пальцами переносицу, на секунду прикрывая глаза. А когда вновь открывает – злости в них нет, только усталость и боль, с которыми он выдыхает: – Я понимаю, что ты пытаешься сказать, Сукуна. Знаю, что с логической точки зрения ты прав, конечно. Это рационально. Но… – …но все равно не помогает, – тихо договаривает за него Сукуна. А Мегуми только грустно, надтреснуто на него смотрит, без слов это подтверждая. Не то чтобы он всерьез надеялся на успех, конечно, хотя попытаться все-таки стоило. Но Сукуна по-прежнему отказывается сдаваться, так что твердо отвечает: – Ты все равно не можешь знать точно, как все было бы, если бы вы не встретились, Мегуми. Никто не может. А еще ты не мог заранее знать о том, что случится, и нельзя винить себя за желание найти сестру, которая и сама тебя искала. Это точно не самые утешающие слова, черт возьми – но это хотя бы действительно так. Он не может знать. Жизнь – та еще срань, и то, что сестра Мегуми не умерла бы здесь, в Японии, не значит, что она не умерла бы где-то еще в скором времени, или, может быть, даже раньше. Ну а то, что он вообще пытался отыскать ее – это вообще самое логичное из всего, что только может быть. Вот если бы не пытался, тут уже возникли бы вопросы о том, не равнодушный ли урод какой-то, а это точно не о нем. Никакие утешительные, мягко-успокаивающие слова все равно с ним не сработают, ему не нужны, да Сукуна и сам не умеет их произносить, потому остается только это. В ответ Мегуми лишь стискивает челюсть крепче и сипло выдыхает: – Ты прав, но… – …это все еще нихрена не помогает. Да. Знаю, – надломленно признает Сукуна. Так сильно ненавидя тот факт, что не может сделать больше, хотя бы сказать то, что пусть не исцелит, но по меньшей мере заставил раны внутри кровоточить не так сильно. Взгляд Мегуми становится странным, нечитаемым. Сквозь безжизненную тусклость его глаз, поселившуюся там в последние месяцы, проглядывает чуть более яркий, завораживающий блеск, который в полутьме комнаты сияет для Сукуны ярче звезд, приковывая к себе все внимание. Но затем там вновь появляется вина и что-то незнакомое, такое, будто Мегуми смотрит на него с новой стороны, когда едва слышно выдыхает сдавленным голосом: – Я действительно совсем не думал о тебе все это время. Даже не представлял, что могу делать тебе больно. Мне такое и в голову не приходило. Если бы я только был внимательнее, обращал больше внимания на знаки, придавал больше значения тому, что вижу… Но я был кошмарным эгоистом по отношению к тебе. И мне правда очень, очень жаль. – Мегуми. Не надо. Ты не… – пытается Сукуна, для которого любые необоснованные извинения Мегуми оседают в грудине тяжестью. Это несправедливо. Он не должен извиняться, когда через такое проходит. Кто-то еще на его месте вел бы себя намного, намного хуже, но ему еще отлично удается держаться. Только договорить Сукуна в любом случае не успевает. Случается то, чего он ждет меньше всего. Вдруг Мегуми подается вперед и… утягивает в объятия. Они опасливые. Напряженные. Настороженные. Он ощущается весь закаменевшим, будто это действие стоит ему тонны усилий. А застывший, дышащий через раз Сукуна медленно, дрожаще выдыхает. Осознает, что. О. Кажется, пытается сделать это для него. В качестве… Возможно, благодарности. Попытки ответить теплом на тепло. От этого и горько – потому что Сукуне не нужны никакие благодарности, он не хочет, чтобы Мегуми заставлял себя что-либо делать ради этого, в том числе и обнимать. Но он не может отрицать, что вместе с тем и хорошо, нежность растекается за ребрами от самого этого жеста, от попытки. От того, что явно нетактильный в повседневности Мегуми тактильность проявляет. Так что Сукуна не говорит о том, что ему не стоит благодарить. Не отталкивает эту благодарность, догадываясь, что так только сделает большее. Вместо этого мягко, осторожно приобнимает в ответ. Притягивает к себе бережно чуть ближе. Мягко не будет, – думает он, почти физически рушась, когда ощущает, как Мегуми медленно. Постепенно. Настороженно. Позволяет это, отзывается, немного расслабляется, шумно выдыхает. Но, каким бы Сукуна ни пытался быть мягким и осторожным, он физически может ощутить его сколы, от которых больно самому. Это не мягко, даже если мягко пронизывает каждое движение и касание. Это болезненно, разрушительно, выламывающе. Даже так это все еще тепло и светло. Хорошо. Глаза закрываются. Тишина над ними, не разрушаемая какими-то взрывами на экране – чуть более тяжелая, но все еще не давит и не душит. Согревает.

***

В этот раз Мегуми не плачет, но позволяет Сукуне себя держать. И тот держит. Держит так надежно и бережно, как только, черт возьми, может.

***

К тому моменту, когда фильм наконец подходит к своим финальным титрам, уже оказывается довольно поздно и, к ужасу Сукуны, Мегуми вновь говорит это. – Ну, теперь мне точно пора. Меня и так было слишком много в твоей повседневности сегодня, – хмыкает он, и это вроде бы должно звучать сухой, саркастичной шуткой – но Сукуна опять улавливает ноты презрения к себе в этих словах, пусть и не такие отчетливые, как раньше. Но не такие отчетливые они, кажется, только потому что Мегуми все же относительно равновесие себе уже вернул с того момента, как они разорвали объятия. Вернулись к просмотру фильма. Ну, или один из них вернулся, а второй просто притворился, при этом продолжая тайком поглядывать на первого. Но это уже незначительные детали и уточнения, которые никого не волнуют. Суть в том, что сейчас у Мегуми вновь выходит лучше свою обычную невозмутимость отыгрывать. Лучше, но Сукуна все равно отчетливо видит за восстановленными маски то, что скрывает – боль, разруху, пепельные пустыри. Так что, конечно же, тут же напрягается. У него внутри что-то моментально возмущенно вскидывается, взрыкивает в сопротивлении от мысли о том, что Мегуми сейчас уйдет куда-то туда, в ночь, в одиночество, и опять будет наедине со своей болью, своей скорбью, своим горем, и… …и у Сукуны, безусловно, все еще нет абсолютно никакого долбаного права его останавливать, если Мегуми и правда уйти хочет. Но и просто вот так, без слов отпустить нет никаких гребаных сил. Так что он осторожно отвечает: – Уже довольно поздно и я не против… Я бы хотел, чтобы ты остался на ночь, – исправляется Сукуна на предельно честную версию – не просто не против, а хочет, черт возьми. Не выдерживает мысль о том, чтобы отпустить опять справляться со всем в одиночку. После всего-то сегодняшнего! Но тут же до него доходит, как легко эти слова можно неправильно понять, ужасно истолковать. Так что он, не без некоторого прилива паники, спешно добавляет, опять сбиваясь в какое-то нелепое, кошмарное бормотания, какого никогда раньше за ним не наблюдалось: – То есть, все еще не ради секса, конечно. Нет, я-то хочу от тебя секса всегда, но не сейчас. Ладно, и сейчас хочу. В смысле, хочу, но не хочу. Не намекаю ни на что такое! Правда. Я исключительно платонически. Могу спать на диване. У меня заебись, какой диван. Потом после сна на нем так охренительно болит все тело. Просто кайф, ага. Вообще не сарказм. Ни секунды. Блядь. Так себе реклама вышла, да? Черт. Я пытаюсь сказать… Кровать в твоем распоряжении, в общем. Почему ты меня до сих пор не заткнул? Вот и с каких это пор Сукуна начал превращаться рядом с Мегуми в ком какой-то гребаной неловкости, от которого хочется провалиться сразу в ад, где ему и самое место, а? Уже второй раз за день! Ну что за нахрен такой?! Это начинается превращаться из случайности в гребаную закономерность! Но зато на этот раз он почти, почти уверен, что уголки губ у Мегуми все-таки чуть вздрагивают прежде, чем он невозмутимо интересуется: – Ты закончил? А это точно стоит того, чтобы выставлять себя идиотом. Да, у Сукуны так и было все задумано. Точно. Это чтобы его развеселить, а не потому, что он, кажется, рядом с Мегуми начал стремительно тупеть. Надо так и записать, чтобы самому не забыть. – Хм, пожалуй, – придавая себе чопорный вид, отвечает Сукуна так, будто и не выставил себя сейчас ебланом. Опять. – Так каков будет твой ответ? – с самым спокойный и безразличным видом интересуется он следом… ну, можно же ему хотя бы притвориться, что это было спокойно и безразлично? Во имя сохранения жалких остатков своей гордости, конечно! Которую, вообще-то, ну нахрен. Но все-таки. Несколько секунд внимательные, проницательные глаза Мегуми уже привычно препарируют его, пока Сукуна легко это позволяет – он действительно полностью искренен в своих незаинтересованных-ни-в-чем-большем мотивах, всего лишь беспокоится, не хочет оставлять одного, вот и все, так что ему нечего скрывать. Остается только вновь замереть в ожидании решения-приговора. Наконец, Мегуми осторожно и очень, очень неожиданно отвечает: – Думаю, мы вполне можем поместиться в кровати и вдвоем. Если ты не против, конечно, – спешно добавляет он. – Если против, то твой заебаись-какой-диван мне вполне… Ага. Нет уж. Ни за что. У него Мегуми на этом диване-из-ада спать точно не будет. Именно эта мысль возмущенно проносится в голове первой, а уже затем ее догоняет осознание того, что было сказано до этого. Спать. В одной кровати. С Мегуми. Воу. Вроде бы, после всего, что уже между ними было, это не должно значить так уж много, верно? Вообще должно показаться глупостью – всего лишь спать вместе без намека на что-либо. Но не кажется и точно значит. Еще как значит. Очень-очень значит! – Абсолютно не против, – тут же спешно вклинивается Сукуна, заставляя себя включиться обратно в реальность, пока не упустил шанс и пока Мегуми не передумал. Возможно, получается у него даже слишком спешно, потому что тот в ответ коротко, сухо и невесело хмыкает. Но сам факт того, что он хмыкает, уже засчитывается за успех. Любое даже отдаленное и при этом не отрицательное проявление эмоций с его стороны – успех. Сукуна решает не добавлять, что в любом случае не позволил бы Мегуми спать на диване-из-ада и отдал бы ему кровать, а сам бы хоть на полу спал. Но какой смысл упоминать это и, возможно, начинать спорить? Вообще никакого. Раз уж все так неожиданно хорошо обернулось и Мегуми не против варианта, где они будут на одной кровати спать… …а правда не против? – вдруг вспыхивает беспокойство. Может, он просто решил, что так удобнее или еще что? Придумал какие-нибудь благородные причины очень в своем духе? Понял, что на диване ему спать все равно не позволят, так что предложил это, чтобы никому из них не пришлось там мучиться? Так что Сукуна, хоть ему такой шанс упускать и не хочется – но удобство и комфорт Мегуми для него куда важнее собственных идиотских хочется, – все же на всякий случай уточняет: – Тебя правда устроит, если мы будем спать вместе. – Сукуна, – абсолютно монотонно отвечает на это Мегуми. – Я буквально с тобой трахался. Уж одну ночь, когда мы будем спать на одной кровати, переживу. Что ж. Это звучит логично.

***

…а вот Сукуна не уверен, что переживет. Возможно, сдохнет от восторга.