Только твои руки

Проходит три дня. Или четыре. Джинкс перестала считать. Она сидит, поджав колени к подбородку, и смотрит на своё запястье. Синяк уже расцвёл, стал лиловый с жёлтыми краями. Отпечатки пальцев, четыре снизу, один сверху. Джинкс водит по ним кончиками пальцев, потом трогает языком, потом снова пальцами. Ничего. Кожа холодная, бездушная. Как будто это не её рука, а муляж. Она вспоминает его пальцы. Жёсткие, сильные, с мозолями. Тепло, которое просочилось сквозь её плоть, как масло сквозь трещину. Тогда я чувствовала. А сейчас — нет. Она откидывается на матрас, смотрит в потолок. Трещины. Одна похожа на карту Зауна, вторая — на лицо Вай, если сильно прищуриться. Рядом на полу лежит Заппет. Она берёт пистолет, взвешивает на ладони. Холодный металл, привычная тяжесть. Хорошо бы кого-нибудь пристрелить. Или себя. Но себя — скучно. А кого? Она ставит Заппет на предохранитель и кладёт обратно. На стене висит маленькое мутное зеркало. Джинкс встаёт, подходит к нему. В трещинах её отражение распадается на куски. Розовые глаза смотрят на неё — чужие, ненастоящие. Мерцание. Синджет тогда влил в неё столько, что она чуть не сгорела. Она держалась. Теперь вот глаза розовые, как у хомяка-альбиноса. Красиво, блядь. Она отворачивается от зеркала, идёт к столу. Среди чертежей — клочок бумаги, на котором она набросала портрет. Кривой, некрасивый, но похожий. Экко. Она рисовала его ночью, когда не могла уснуть. Глаза получились: тёмные, тяжёлые. А руки — херня, потому что она их не видела, только чувствовала. Она комкает бумагу, бросает в угол. Потом подбирает, разворачивает и снова смотрит. Надо пойти туда. Опять. Найти его. Чтобы снова схватил. Но когда она представляет его лицо близко, над собой, то внутри всё сжимается. Не страх. Что-то другое, чему она не знает названия. Она встает, проверяет Заппет: три патрона, маловато, но перезаряжать лень. На пояс цепляет две маленькие гранаты, для его людей, не для него. Выходит в город. Воздух тяжёлый, привычно пахнет гарью и химией.

***

Джинкс идёт не к рынку. Она идёт туда, где граффити с огнями и черепами. Прямо, потом налево, потом через дыру в заборе из рифлёного железа. Край забора царапает плечо — она не чувствует. Улицы сужаются, превращаются в проходы между контейнерами. Здесь пахнет ржавчиной, маслом и мочой. На стенах свежие надписи «Поджигатели» и чьи-то инициалы. Экко поддерживает порядок: нет вонючих куч мусора, нет трупов в сточных канавах. Она идёт медленно, не прячась. Сапоги хлюпают по мокрому бетону. С крыш капает вода — кап, кап, кап. Она считает капли, чтобы не думать о том, зачем она здесь. Из-за контейнера выходят двое. Парень с битой, обмотанной колючей проволокой, и девушка с розовыми волосами и ножом. Те же самые, что в прошлый раз. Парень тяжело дышит, видимо, бежал. — Ты, — говорит он. — Вали отсюда. — А вы научитесь новым словам? — Джинкс лениво улыбается. — «Привет», «здравствуйте», «как дела». Девушка делает шаг вперёд, пальцы на рукояти ножа. Джинкс не двигается. Только смотрит на неё, и девушка почему-то останавливается. — Она смотрит странно, — бормочет девушка. — Так она на шиммере сидит, конечно, странно, — отвечает парень. Из тени выходит Экко. Он идёт медленно, руки в карманах куртки. Останавливается между ней и своими людьми. — Идите, — говорит негромко. Парень с битой колеблется. — Но она опасна. — Я знаю. Идите. Они уходят, но недалеко — остаются в проходе, держат оружие наготове. Экко смотрит на Джинкс. Она смотрит на него. Он выглядит усталым — под глазами тени, на скуле корочка от царапины. Та же потёртая куртка, те же шрамы на костяшках. — Ты каждый день будешь сюда ходить? — спрашивает он. — А что, мешаю? — Бесишь. — Хорошо. Моя работа сделана. Она ухмыляется, но внутри всё колотится. Она чувствует его запах. Пот, железо. Он стоит в метре, и от этого её руки начинают дрожать. Она прячет их в карманы. — Синяк ещё виден, — замечает Экко. — Ты крепко сжал. Мог бы и слабее. — Ты просила не отпускать. Бля. Помнит. Конечно, помнит. — Стресс, — пожимает плечами Джинкс. — Адреналин. — Адреналин, — он вновь повторяет это слово медленно, смакуя. — Ты уже говорила. — У меня словарный запас маленький. Я террористка, не поэт. Он молчит, разглядывает её. Взгляд скользит по лицу: синяки под глазами, растрёпанные косы, разбитая губа, которая уже зажила. Потом опускается на запястье, прикрытое рукавом. — Ты плохо выглядишь, — говорит он. — Спасибо, комплимент. Ты тоже не красавец дня. — Я серьёзно. Ты сидишь на мерцании? — Это не я, — говорит она коротко. — Мне вкололи после взрыва. — На мосту? — Ага. Синджет постарался. Экко молчит. Смотрит на её глаза. Розовые, ненастоящие. Потом отводит взгляд. — Ты спишь вообще? — Сплю. Он делает шаг вперёд. Теперь между ними меньше метра. Джинкс чувствует тепло его тела или ей кажется? Она не может отличить. — Ты врёшь про адреналин. — А ты докажи. Он не двигается. Смотрит. Взгляд тяжёлый, давящий. Потом поворачивается к своим людям. — Всё, расходитесь. Парень с битой и девушка нехотя уходят. Экко смотрит на Джинкс. — Уходи, — говорит он. — А если не уйду? — Уйду я. Он разворачивается и идёт вглубь территории. Шаги гулкие, удаляются. Джинкс остаётся стоять. Смотрит ему в спину. Потом поворачивается и идёт прочь. Но на полпути останавливается, достаёт из кармана скомканный портрет. Смотрит на кривое лицо, которое она нарисовала. — Идиотка, — шепчет Майло. — Знаю. Прячет рисунок. Идёт домой.

***

Она возвращается в убежище, когда уже совсем темно. Бросает на пол Заппет. Ложится на матрас, закрывает глаза. Перед глазами его лицо. И синяк на запястье, который пульсирует слабой болью, если нажать. Ворочается, не может уснуть. Встаёт, идёт к столу. Берёт паяльник, садится на табурет. Начинает паять маленькую плату для новой гранаты. Руки работают сами. Разогреть, нанести припой, проверить контакт. Это единственное, что она умеет делать на автомате, не думая. Но мысли всё равно лезут. А если бы он тогда, на мосту, не отпрыгнул? Лежал бы сейчас в обломках. Или я лежала бы рядом. Два трупа. Романтично. Она откладывает паяльник. Смотрит на свои руки. Тонкие, бледные, в мелких шрамах и ожогах. Холодные. Всегда холодные после мерцания. Она встаёт, подходит к зеркалу. Смотрит на себя. Розовые глаза, худое лицо, косы растрёпанные. На губе маленький шрам. — Красивая, — врёт Майло. — Завались. Она вновь бьёт кулаком по зеркалу. Стекло трескается, новая трещина, тонкая, как паутина. Ложится обратно на матрас. Закрывает глаза. Завтра я снова пойду. Не для того, чтобы он тронул. Просто чтобы посмотреть. Или чтобы он посмотрел на меня. Она долго не может уснуть. Считает трещины на потолке. Одна, две, три… Сбивается, начинает заново.

***

Утром… или вечером? В Зауне трудно понять. Она выползает из убежища. Идёт не к контейнерам, а к старому заброшенному зданию на окраине территории Поджигателей. Пахнет сыростью и гнилым деревом. Лестница скрипит, ступени проваливаются под ногами. Джинкс поднимается на третий этаж, вылезает на пожарную лестницу. Сверху всё видно как на ладони. Один из временных лагерей Поджигателей, которые Экко организовал после начала войны с Пилтовером: контейнеры, ангар, костровище. Дети бегают с ящиками, двое чинят мотоцикл. Девушка с розовыми волосами тренируется с ножом, втыкая его в деревянный столб. Потом из ангара выходит Экко. Он идёт медленно, останавливается у контейнера. Достаёт сигарету, прикуривает. Дым поднимается вверх, смешивается с туманом. Джинкс смотрит на него сверху. Он кажется маленьким, почти игрушечным. Но её сердце всё равно колотится. Он стоит, смотрит в землю. Потом поднимает голову и смотрит прямо на неё. Видит. Конечно, видит. Я сижу на лестнице, как ворона на заборе. Они смотрят друг на друга. Несколько секунд. Может, минута. Ветер шевелит её волосы. Где-то вдалеке кричит ребёнок. Потом Экко отворачивается и уходит в ангар. Джинкс выдыхает. Она и не заметила, что задерживала дыхание. — Ну и что это было? — спрашивает Майло. — Понятия не имею. Она слезает с лестницы. Колени дрожат, то ли от холода, то ли от него.

***

На следующий день она не лезет на лестницу. Она идёт прямо к ангару. Его люди пытаются её остановить — парень с битой выходит вперёд, загораживает проход. Джинкс останавливается, смотрит на него устало. — Позовите своего босса, — говорит она. — Он занят. — Позови, или я устрою шоу с фейерверками. Она трогает гранаты на поясе. Парень бледнеет, но не двигается. Девушка с ножом убегает в ангар. Через минуту выходит Экко. Он останавливается на пороге, смотрит на Джинкс. — Ты достала, — кратко констатирует он. — Я знаю. — Что тебе надо? — Посидеть. — Где? — Внутри. Тут холодно. Он смотрит на её кожу, покрытую мурашками, на то, как она дрожит. — Заходи. Но без глупостей. Внутри ангара пахнет маслом, порохом и железом. Свет проникает через дыры в крыше, зеленоватый, нездоровый. Джинкс садится на перевёрнутый ящик. Экко занимает место напротив, руки скрещены. — Говори. — Нечего говорить. Просто хочу посидеть. — Врёшь. — Твоя любимая фраза. Он молчит. Она молчит. Слышно, как капает вода с потолка — кап, кап, кап. Джинкс считает. Раз. Два. — Зачем ты вчера смотрела на меня? — спрашивает Экко. — Ты тоже на меня смотрел. — Я курил. — И смотрел. Он не отвечает. Отводит взгляд. Джинкс трогает синяк на запястье. Он почти прошёл, осталось жёлтое пятно. — Знаешь, что я сделала, с тех пор как ты меня схватил? — Что? — Нарисовала твою рожу. И спрятала в карман. Экко смотрит на неё без выражения. — Ты больная. — Тоже мне новость. Он встаёт, идёт к столу в углу, берёт бутылку воды. Пьёт, потом ставит перед ней. — Пей. — Не отравлено? — Если бы я хотел тебя убить, ты была бы уже мертва. — Красивая фраза. Выучил где-то? Она берёт бутылку, пьёт. Вода холодная, вкуса нет. Но он смотрит, как она пьёт, следит за её кадыком, за тем, как она облизывает губы. Зачем? — Спасибо, — говорит она. — Не за что. Тишина снова. Джинкс крутит бутылку в руках. — Экко. — Мм? — Почему ты не убил меня на мосту? Он замирает. Потом медленно отвечает: — Не успел. — Врёшь. Ты просто на меня смотрел. — Я смотрел, как ты выдёргиваешь чеку. — Понравилось? — Нет. Он смотрит на неё, и в его глазах что-то тёмное, нечитаемое. Джинкс не может выдержать, отводит взгляд первой. Встаёт. — Ладно. Я пошла. Спасибо за воду. — Джинкс. Она останавливается. Не оборачивается. — Нарисуй меня лучше. А то у тебя криво получается. Она медленно поворачивается. Смотрит на него, на его лицо, на скулу с корочкой на царапине, на тени под глазами. — Откуда ты знаешь, что криво? — Ты говорила. Рожу нарисовала. — А, да. Ну, может, нарисую. Если будет настроение. Она идёт к выходу. Останавливается в дверях. — Экко. — Мм? — Тот синяк… он почти прошёл. — Я заметил. — Жалко. Она выходит, не дожидаясь ответа.

***

Она возвращается в убежище, когда уже совсем темно. Дверь скрипит, открываясь. Она переступает порог и замирает. На полу, у самого входа, лежит маленький свёрток. Грязная тряпка, перевязанная бечёвкой. Джинкс оглядывается по сторонам. Коридор пуст. Никого. Она наклоняется, поднимает свёрток. Развязывает узел. Внутри кусок хлеба, чёрствого, с подгоревшей коркой. И рисунок. Она разворачивает бумагу. Это она. Её лицо. Нарисованное углём, аккуратно, почти нежно. Косы, растрёпанные, падают на плечи. Синяки под глазами. Разбитая губа. И глаза розовые, как у неё. Точь-в-точь. Джинкс сжимает рисунок в кулаке, потом разжимает, смотрит снова. Он был здесь. Пока её не было. Какого хрена? Она подносит рисунок к лицу, нюхает. Пахнет табаком и железом. Его запах. — Ну что, будешь дальше врать про адреналин? — ехидно спрашивает Майло. — Он её рисовал, — Клаггор свистит из угла. — Это уже не просто хлеб. — Заткнитесь. Она подходит к столу, берёт свой портрет. Тот, который нарисовала сама. Сравнивает. Её рисунок кривой, злой, небрежный. Его аккуратный, почти внимательный. Она складывает оба рисунка вместе, прячет в карман штанов. Ложится на матрас. Смотрит в потолок. Трещины. Что это, Экко? Ты следишь за мной? Или тебе тоже не спится по ночам? Она закрывает глаза. В кармане два портрета. Её работа и его. Завтра я приду к нему. Достану рисунок и спрошу: «Это ты нарисовал?» И посмотрю, что он ответит. А если скажет «да», то что тогда? Она не знает. Внутри пустота. Но пустота уже не такая холодная.