Только твои руки

Она лежит на спине и считает трещины на потолке. Одна. Две. Третья похожа на молнию, которая ударила в крышу «Последней капли». «Последняя капля»... Там был Силко, до этого Вандер… заебала. Не сюда. Считай трещины дальше. Четвёртая — на улыбку без зубов. Пятая — на карту Зауна, если смотреть через грязное стекло. Шестая… шестая похожа на лицо Вай, если сильно прищуриться и закрыть один глаз. А у Вай сейчас новая татуировка? Или Кейтлин запрещает? А Кейтлин вообще кто такая, чтобы запрещать? Пилтошка… если бы какая-то пилтошка запрещала мне делать тату, я бы взорвала ей дом. Классно. А какой у Кейтлин дом? Наверное, с колоннами. И с клумбами. Ненавижу клумбы. В комнате пахнет сыростью, старым бинтом и чужим потом. Где-то слева, за стеной, капает вода. Кап. Кап. Кап. Джинкс считает и капли, и трещины одновременно, потому что так она не слышит дыхания над ухом. А если я сейчас начну громко петь? Что он сделает? Остановится? Нет, мужикам насрать, они даже под бомбёжку кончают. Я видела. Один раз при обстреле… неважно. Мужчина сверху двигается. Толчки. Ритмично. Как поршень в сломанном генераторе. Его вес продавливает матрас — ржавые пружины скрипят, и этот скрип раздражает Джинкс больше, чем его потные ладони на её бёдрах. Она смотрит на его плечо. Там татуировка — череп с крыльями. Знак одной из мелких банд, которых Силко презирал. «Шавки», — называл он их. Джинкс внезапно понимает, что не помнит имени этого парня. Кажется, его звали… Левый? Или Правый? В Зауне все имена одинаковые, когда тебе всё равно. Левый. Точно Левый. У него ещё был брат? Нет, брата убили год назад. Кто убил? Я? Не помню. Возможно. А если не я, то какая разница. Мёртвый — значит, мёртвый. Силко говорил: «Мёртвые не платят долги». А живые платят. Чем платят? Тем, что вот так лежат и считают трещины на потолке, пока какой-то Левый… или Правый… долбится в тебя как в стену. Стена. Блядь. Сравнение херовое. Стены холодные. А я... я просто… пустая. Он ускоряется. Дышит чаще, хрипло, как старый вентилятор в шахте. Джинкс чувствует, как её тело качается на кровати в такт его движениям, но это как смотреть на волны с берега — ты не в воде, ты просто наблюдаешь. Берег. Вода. В Пилтовере есть фонтаны. Однажды я кинула туда дымовую шашку. Вода стала розовой. И кто-то орал. Было смешно. А теперь не смешно. Вообще ничего не смешно. Только трещины смешные. И капли. Кап. Кап. Кап. — Эй, — говорит она, перебивая его очередной толчок. — У тебя тату кривая. Крыло короче. Он не отвечает. Только сбивается на долю секунды и продолжает. «Потому что он занят, наверное», — думает Джинкс. Она скользит взглядом по комнате. Рваные обои в цветочек — цветы выцвели до грязно-серого. Бутылка на полу, из горлышка вытекла лужица. Её Заппер валяется в углу, прислонившись к плинтусу, — она специально отбросила его подальше, чтобы случайно не схватить. Не потому что боится пораниться. А потому что... А я не знаю почему. Бетон. Серый. Трещины. Я тоже похожа на трещину. А он — хуй, который ничего не заполнит. Потому что трещину можно только завесить уебанской картиной. Или заклеить. Но клея у меня нет. Он касается её волос. Джинкс вздрагивает. Только сейчас, впервые за всё время, что-то пробивается изнутри. Не удовольствие. Не боль. Раздражение. Его пальцы в её волосах. Жирные, грубые, торопливые. Ласкают? Да, он, кажется, пытается ласкать. Перебирает пряди между пальцев, как будто она — кукла, которую можно гладить. Как в дешёвых голографических фильмах, где героиня стонет от нежности, закатывая глаза. Джинкс становится тошно. Физически тошно. Желудок сжимается, во рту появляется металлический привкус. Не надо. Только не волосы. Волосы — не для тебя. В голове вспыхивает чёткое, почти осязаемое воспоминание. Силко. Они сидят в его кабинете, она устала после стычки с бандой, привалилась к его плечу. Он медленно поправляет прядь, упавшую ей на лицо. Кончики пальцев едва касаются виска, отводят волосы за ухо. Не спеша. Без намёка на что-то, кроме… чего? Заботы? Привычки? Джинкс тогда не подумала об этом. А теперь думает. Он делал это так, будто волосы были хрупкими. А этот… этот гладит меня как собаку. Собака. У Силко была собака? Нет. Только я. Я была его собакой. Или кошкой? Нет, кошки не взрывают. А я взрывала. Значит, собака. Боевая. А разве собаки взрывают? Ай, похуй... Она резко отворачивает голову, и его рука соскальзывает. — Не люблю, — говорит она голосом, в котором нет ни злости, ни просьбы. Просто факт. Как если бы сказала «не люблю брокколи». Брокколи. Какая же это хуйня. Однажды Вандер принес нам брокколи. Вай заставляла меня есть. А Вай сейчас вообще ест нормально? Или они с Кейтлин только целуются и трахаются? Он замирает. Смотрит на неё сверху вниз мутными глазами. Зрачки расширены — то ли от возбуждения, то ли от шиммера. Торчок. А я тоже торчок? Силко запрещал... Но потом меня им накачали. Шиммером накачали, а сейчас в меня накончают. Прикольная рифма. — Что? — переспрашивает он. — Волосы. Не трогай волосы. Волосы — это интимно. А я не хочу интима. Я хочу, чтобы ты сделал своё дело и ушёл. Или не делал — мне насрать. Абсолютно насрать. Как на дождь в Зауне. Дождь. Капли. Кап-кап-кап. Я считала. Трещины. Капли. Он пожимает плечами — равнодушно, как будто она пожаловалась на погоду. И продолжает. Толчки становятся глубже, он зажмуривается, запрокидывает голову. Джинкс смотрит в потолок. Трещина номер семь — тонкая, как паутина. Номер восемь — разветвлённая, похожа на дерево. Деревья в Зауне не растут. Только грибы. Грибы. Если съесть такой гриб, можно обосраться или увидеть богов. Я видела богов. Плесень. Вон та, на стене. Похожа на лицо Майло. Идиот Майло с вечно кривым ртом. Сейчас он бы сказал: «Ну и зачем ты это делаешь, Паудер? Тебе же не нравится». А Клаггор добавил бы: «Может, ей просто скучно? Или она проверяет, оживёт ли когда-нибудь?» Не оживаю. Мёртвая. С того дня. С того взрыва. С того раза, когда… Заебала. Не сюда. Она пытается сконцентрироваться на своих ощущениях. Где-то внизу что-то движется, но это как махать кулаками в воздухе — есть действие, нет отклика. Ни тепла, ни холода. Ни приятно, ни больно. Как будто трахают мою тень. Его ладонь лежит на её груди — тяжёлая, влажная, липкая. Джинкс ловит себя на том, что ей интереснее изучить пятно плесени на стене возле окна. Плесень пушистая, в свете неона кажется синей, она растёт из трещины в штукатурке. Синий. Цвет Кейтлин. Блядь, опять она. Почему я думаю о ней? Потому что Вай её обнимает. А меня больше не обнимает. С того дня. С того взрыва. С того раза, когда я… Не надо! Он стонет. Громко, по-животному. Джинкс вдруг ловит себя на мысли, что этот звук похож на вой раненого животного. Она слышала такой в шахтах, когда обвал перебивал хребет крысе. Крысы хотя бы пищат искренне. А он притворяется, что ему хорошо. Или не притворяется? Какая разница. Она смотрит на него. Его лицо искажено — то ли от удовольствия, то ли от боли. Разницы нет. — Ты внутри? — спрашивает она. Голос ровный, почти скучающий. Она даже не формулирует это как вопрос. Скорее констатация. Он открывает глаза. Смотрит на неё, и его ритм сбивается. — Что? — Я говорю: ты внутри? — она чуть приподнимает голову с подушки, чтобы лучше видеть его лицо. — Потому что я не чувствую ничего. Может, у тебя не встал? Это не издевательство. Она правда хочет понять. Может, он делает что-то не так. Может, проблема в нём, а не в ней. Он замирает. Губы сжимаются в тонкую линию. Потом выходит из неё резко, грубо, как будто она его обидела. — Да пошла ты нахуй, — бормочет он. — Куда? — уточняет Джинкс, искренне не понимая. — Я и так на нем. Он перекатывается на спину, тяжело дышит, смотрит в потолок — теперь он считает трещины. Джинкс садится. Одевается. Движения быстрые, привычные — как после боя, а не после постели. Она надевает обратно топик и зашнуровывает завязки на шее и чувствует, как его взгляд ползёт по её спине. Она знает, что у неё красивая спина. Ей говорили. — Ты как стенка, — бормочет он в темноту. — Вообще никакая. Джинкс поворачивается. Смотрит на него равнодушно, почти вежливо. — Зато стены не задают глупых вопросов, — отвечает она. Он хочет что-то сказать. Видно, как желваки ходят, но Джинкс уже идёт к двери. На полпути останавливается, возвращается, поднимает с пола Заппер. Проверяет заряд. Всё на месте. Ствол чистый. Она машинально проводит пальцами по холодному металлу. Заппер никогда не врёт. Если я нажимаю на спуск — что-то происходит. Если я лежу с кем-то — ничего. Просто пустота. Хотя нет. Пустота — это когда никого нет. А тут он есть, а я всё равно одна. Хуёво. — Эй, — окликает он с кровати. — А тебе… хоть немного понравилось? Джинкс замирает в дверях. Обдумывает вопрос. Честно — ни капли. Но она не хочет его обижать. Не потому что он заслужил вежливость, а потому что обижать скучно. Обида требует эмоций. А у неё сегодня нет эмоций — только трещины на потолке и плесень. — Я не чувствовала ничего, — говорит она, не оборачиваясь. — Ты был внутри? Я правда не поняла. Но вроде был. Она не дожидается ответа. Выходит в коридор, и дверь за ней закрывается с глухим стуком. В голове — тишина. Сначала приятная, потом пугающая. Джинкс идёт по мокрому асфальту Зауна, засунув руки в карманы. Волосы растрёпаны — наверное, он всё-таки успел их испачкать. Она проводит рукой по голове, и её пальцы пахнут потом и дешёвым гелем. Надо помыть. Или сбрить. Или чтобы кто-то поправил их так, как это делал Силко. Но Силко мёртв. Джинкс останавливается под козырьком закрытой лавки. Достаёт из кармана леденец — мятный, в жёлтой обёртке, который она стащила неделю назад. Засовывает в рот, сладкий холодок разливается по языку. Единственное ощущение, которое она сегодня получила, — от леденца. И то не от человека. Она идёт дальше. Проходит мимо стены, расписанной граффити: огонь, череп, надпись «Поджигатели». Экко. Она смотрит на размашистые буквы, и пальцы сами тянутся к стене. Проводит по сырой краске. Интересно, Вай тоже не чувствует? Или с Кейтлин она чувствует всё? Она пытается представить. Вай и Кейтлин. Кейтлин наверняка трогает волосы Вай — аккуратно, чистыми пальцами, без спешки. А Вай, наверное, закрывает глаза и… что? Улыбается? Стонет? Джинкс не знает. А я бы хотела спросить. Но Вай меня ненавидит. Справедливо. Если бы сестра взорвала всю мою семью, я бы ее тоже ненавидела. Поэтому Вай ненавидит меня. А я ненавижу трещины. И плесень. И мудаков, которые лезут в волосы. Джинкс отрывает руку от стены и смотрит на свои пальцы — на них осталась синяя краска. Она трогает ими свои волосы. Проводит от виска до затылка. Медленно. Как делал Силко. Ничего. Только холод пальцев. А вот если бы это сделал Экко… Она обрывает мысль. Усмехается собственному воображению. Экко скорее отрубит ей руку, чем дотронется до волос. Но отчего-то эта мысль не кажется ей смешной. Она кажется странно тёплой — как трещина на потолке, через которую пробивается свет, которого не может быть. Потому что света не бывает. Только взрывы. Джинкс выплёвывает огрызок леденца в канаву и сворачивает в переулок. В кармане — обойма и Заппер. Она их чувствует. Этого достаточно. Хоть что-то я чувствую. Хоть что-то. Но внутри пустота разрастается, и она знает: завтра она снова будет искать. Не человека. Не удовольствие. А хоть какой-то признак того, что её тело — не чужое. Или завтра она возьмёт Заппер и пойдёт стрелять. Потому что стрельбу она хотя бы чувствует. Отдача. Вспышка. Грохот. Это почти как… …как ничего. Но лучше, чем этот мудак. Она уходит в темноту, и её шаги глохнут в шуме Зауна.