Только твои руки

Она возвращается в свое убежище, когда часы на башне Пилтовера бьют три... или четыре? В Зауне время течёт как смола. Дом. Снова я дома. Убежище выглядит так, будто здесь взорвалась мастерская безумца. Чертежи разбросаны по столу, некоторые приколоты к стене кнопками: схемы детонаторов, наброски ракет, формулы взрывчатки, написанные её корявым почерком. На полу гайки, провода, паяльник, три пустых банки из-под консервов. В углу лопасти матрас, на нём сбитое одеяло. В руке Заппет. Зачем мне пистолет, если я иду трахаться? Чтобы пристрелить его, если он полезет в волосы? Не помогло. Полез. Джинкс кидает Заппет на пол. Подходит к столу, проводит пальцами по чертежам. Бумага шершавая, пахнет порохом. Хотя бы чертежи не врут. Если написано «взрывается» - значит, взрывается. Она садится на табурет, достаёт смятую пачку сигарет. Три штуки осталось. Силко запрещал курить, а теперь запрещать некому. Надо еще у кого-то стырить. Закуривает, глубоко затягиваясь. Дым лезет в лёгкие, и это третье ощущение, которое она сегодня получила от своего тела. Второе - сладость леденца. Первое — отвращение, когда он тронул её волосы. Надо помыть волосы. Или отрезать нахуй. Или… — Явилась, блудница, — голос Майло раздаётся слева. Он сидит на ящике с патронами, болтает ногами. — Ну как? — Отъебись, — лениво отвечает Джинкс. — Он серьёзно, — Клаггор появляется из тени у стены, скрещивает руки на груди. — Ты ходила трахаться. Мы ждем отчёта. — Отчёта? — Джинкс выдыхает дым в потолок. — Ничего не чувствовала. Как обычно. Только когда он в волосы полез стало мерзко. Всё. — Одни убытки, — вздыхает Майло. — Могла бы хоть бабки содрать. — Бабки? — Джинкс усмехается. — За что? За то, что лежала как бревно? Он сказал, я как стена. — Обидно, — Клаггор качает головой. — А ты ему сказала что? — Сказала, что стены не задают тупых вопросов. Майло спрыгивает с ящика, подходит ближе. В полумраке его лицо кажется черепом. — А Силко? Он трогал тебя иначе? Джинкс замолкает. Желудок сжимается. — Не трогай эту тему. — Почему? — Клаггор подаётся вперёд. — Силко мёртв. Ты его убила. Можешь говорить. — Я сказала: не трогай, — голос становится низким, опасным. Силко трогал волосы. Медленно. Поправлял прядь за ухо. Никогда не лез ниже. Никогда. Он знал, что я… что я сломана. Или не хотел. Или хотел, но не позволил себе. А я бы позволила? Если бы он попросил? Нет. Не знаю. Стоп. Не думай об этом. Это дорога в никуда. — Ладно-ладно, — Майло поднимает руки. — Молчу. Но ты же думаешь о другом. О вражьем выродке. — О ком? — Джинкс делает вид, что не понимает. — Об Экко, — Клаггор ухмыляется. — О том, кого ты должна убить. Но почему-то не убиваешь. — Потому что он прячется. А когда появляется, я не успеваю выстрелить. — Врёшь, — Майло тычет пальцем ей в плечо. Хотя пальца нет, только воспоминание о пальце. — Ты не стреляешь, потому что не хочешь. Потому что он — последнее, что связывает тебя с Паудер. С той, кто не была чудовищем. Джинкс тушит сигарету о край стола. Окурок летит в угол, к другим. — Паудер умерла. — Ага, конечно, — фыркает Клаггор. — Поэтому ты до сих пор носишь косы. Поэтому ты каждый вечер трогаешь их пальцами так, как трогал Силко. И представляешь, что это делает Экко. — Завали ебало, — рычит Джинкс. Она встаёт, подходит к висящему на стене зеркалу, мутному, в пятнах. Смотрит на себя: синяки под глазами, растрёпанные синие косы, губы потрескались. Красивая? Мне говорили. Красивая как бомба. Бомбы красивые, пока не взорвутся. Она поднимает руку, трогает волосы. Проводит от виска до затылка. Медленно. Как делал Силко. Ничего. Ни искры. Мёртвая зона. — Потому что не он, — шепчет Майло. — Ты сама себя не чувствуешь. Ты пустая. — Я знаю. Она сжимает кулак и бьёт по зеркалу. Стекло трескается, но не рассыпается, держится на подложке. В трещинах её лицо распадается на три, четыре, пять частей. Так лучше. Так честнее. — Безумная, — констатирует Майло. — Но мы это и так знали. Джинкс отходит от зеркала, подбирает с пола Заппет. Проверяет обойму. Щёлкает затвором. — Завтра пойду на рынок. Надо поесть. И разведать, где Экко. — Зачем? — хором спрашивают голоса. — Не знаю, — она ложится на матрас, кладёт пистолет под подушку. — Может, убью его. Может, попрошу потрогать мои волосы. — Ты ненормальная. — Я в курсе. Она закрывает глаза. В голове — карусель: взрывы, синие косы, пальцы Силко, белая краска на лице Экко. Завтра. Завтра я что-нибудь решу. А сегодня спать. Но сон не приходит. Только трещины на потолке, которые она считает, чтобы не сойти с ума ещё сильнее.

***

На следующее утро, или вечер? В Зауне трудно понять, Джинкс выползает из убежища. Воздух тяжёлый, пахнет гарью и химией. Где-то наверху, в Пилтовере, сейчас, наверное, солнце. А здесь вечный сумрак, прорезаемый оранжевыми сполохами вывесок. На штанине висит Заппет. Она проверяет обойму на ходу: три патрона. Маловато. Но перезаряжать лень. Надо найти еду. Или кого-нибудь, у кого можно стащить еду. Или кого-нибудь, кто даст еду в обмен на… на что? У меня ничего нет. Кроме рук. И пистолета. И голосов в голове. Отличный набор. Она идёт по узкому проходу между стенами, облепленными сырой плесенью. Капли воды падают с труб, попадают на лицо. Холодные, как слёзы. Джинкс вытирает их тыльной стороной ладони. Плакать я разучилась. Слёзы — это слабость. Не плачь.. ты идеальна. Ноги несут её в сторону старого рынка. Но на полпути она сворачивает. Сама не знает, зачем. Просто поворачивает налево, потом направо, потом пролезает через дыру в заборе из рифлёного железа. Ржавый край забора царапает плечо, она не чувствует. Или чувствует, но не обращает внимания. Стены вокруг начинают пестреть граффити: огненные языки, черепа, надпись «Поджигатели» размашистыми буквами. Экко. Его территория. Красиво рисует. Лучше, чем я. Нет, я рисую лучше. — Ты куда, дура? — голос Майло звучит встревоженно. Он материализуется на стене слева, сидит на корточках на выступе. — Это же его земля. Он убьёт тебя. — Может быть, — бормочет Джинкс, не сбавляя шага. — А может, нет. — А может, он тебя в плен возьмёт, — Клаггор появляется справа, идёт вровень с ней, хотя его ноги не касаются земли. — Будет пытать. Выбивать информацию. — Какая информация? Я ничего не знаю. Я вообще ничего не знаю, кроме того, как делать бомбы. А он и сам умеет. Правда, хуже меня. — Самонадеянность, — вздыхает Майло. — Это погубит тебя, Паудер. — Меня уже ничто не погубит, — она криво усмехается. Три недели назад я пыталась взорвать себя вместе с ним. Не срослось. Выжила все таки... Тогда, на мосту, я выдернула чеку. Я правда хотела, чтобы всё кончилось. Граната — в руке. Экко смотрит на меня так... грустно? почему он так смотрел? Джинкс заходит в лабиринт старых контейнеров. Здесь темно, почти ничего не видно. Ржавые стены, масляные лужи под ногами, скользко. Где-то капает вода, и этот звук раздражает — кап, кап, кап. Считай капли. Раз… Два… Три… Экко тоже выжил... Отскочил, успел. Почему он не убил меня? Он уже заносил руку. Не думай об этом. Иди вперед. Тишина. Слишком тихо. Даже крысы не шуршат. Засада. Джинкс резко оборачивается, но поздно. Из-за контейнера справа вылетает парень с битой. Молодой, лысый, на лице их привычные уродские маски. Бита тяжёлая, обмотана колючей проволокой. Он замахивается, целясь в плечо. Джинкс приседает, уклоняясь, проволока свистит в сантиметре от её уха. Хороший свист. Почти как музыка. Взрывная музыка. Он замахивается снова. Джинкс уже схватилась за Заппет, но из тени слева вылетает девушка. Короткие розовые волосы, нож в руке. Она бьёт ногой по запястью Джинкс. Пистолет вылетает, падает в грязную лужу в трёх метрах. — Блять... Теперь двое. Парень с битой, девушка с ножом. Джинкс пятится, но сзади — контейнер. Тупик. Плохо. Очень плохо. Девушка атакует первой, нож идёт в живот. Джинкс перехватывает её руку, заламывает, но та выворачивается. Лезвие царапает бок Джинкс. Не глубоко, но больно. Кровь тёплая, растекается по коже. Хоть что-то я чувствую. Боль тоже ощущение. Сойдёт. Она вцепляется девушке в волосы, дёргает на себя, одновременно бьёт коленом в пах. Та охнула, отпустила нож. Джинкс пинает оружие в сторону, но тут подлетает парень с битой. Удар в спину. Тяжёлый, глухой. Джинкс падает на колени, воздух вышибает из лёгких. В глазах темнеет. Вот это уже больно. Хорошая боль. Честная. Парень заносит биту для второго удара по голове. Джинкс каким-то чудом откатывается в сторону, проволока царапает плечо, раздирая кожу. Она вскакивает, хватает с земли какую-то арматуру и с размаху бьёт парня по ногам. Тот охает, падает. Но девушка уже поднялась. Она бросается на Джинкс с голыми руками, и они сцепляются. Грязно, по-уличному. Джинкс кусает её за плечо, девушка в ответ бьёт головой в переносицу. Кровь хлынула из носа, солёная, тёплая. Джинкс плюёт кровью, ловит девушку за шею и валит на землю. Они катаются в грязи, в масле, в воде из лужи. Джинкс сверху, она сжимает пальцы на горле противницы. Задушить? Легко. Но тогда Экко точно меня пристрелит. А мне нужно, чтобы он меня тронул. Опять. Господи, какой же пиздец у меня в голове. И тут чувствует, что сзади кто-то есть. Резкий захват. Чья-то рука обхватывает её правое запястье, заламывает за спину. Резко, до хруста. Джинкс вскрикивает от неожиданности и боли: плечо пронзает острой иглой. Вторая рука ложится ей на затылок и пригибает в сторону. Лицо оказывается прижато к холодной, мокрой поверхности ржавого контейнера. Металл противно пахнет железом и мочой. — Двинешься — сломаю, — рычит голос над ухом. Низкий, напряжённый. Экко. Экко. Бля... Экко... Три недели назад он смотрел на меня с другой стороны гранаты. А сейчас он держит меня за руку. Джинкс пытается вырваться инстинктивно. Дёргается, но его хватка только усиливается. Пальцы впиваются в запястье так, что, кажется, кости сейчас треснут. Боль волной идёт от кисти до локтя, до плеча, до позвоночника. — Я сказал — не двигайся, — повторяет он. Спокойно. Опасно спокойно. И тогда она чувствует. Не боль. Что-то другое. Его пальцы на её запястье. Жёсткие, сильные, с мозолями. Ладонь, которая полностью обхватывает тонкую кисть. Тепло. Горячо. Почти жжёт. Что это? Что это за хуйня? Джинкс замирает. Всё тело перестаёт слушаться. Она не дышит, не моргает, не пытается вырваться. Еле стоит, прижатая лицом к холодному металлу, и чувствует. Его пальцы. Каждый. Большой сверху, четыре снизу. Как тиски. Там, где кожа касается кожи — пульс. Не её. Его. Бьётся в её запястье, как второе сердцебиение. Блядь. Блядь. Блядь. — …Джинкс? — Экко удивлён. Он ждал сопротивления, а получил тряпичную куклу. Она медленно поворачивает голову, насколько может, смотрит на него одним глазом. Он нависает сверху, его лицо в трёх сантиметрах. Глаза тёмные, брови сдвинуты, на скуле свежая царапина, возможно, от неё. Где его маска? Глаза будто в душу смотрят... В душу? А есть ли она у меня? Или я её уже взорвала тогда? — Не отпускай, — шепчет она. — Что? — Не отпускай, — голос тихий, почти неслышный. — Твои руки. Я их чувствую. Он не понимает. Смотрит на неё как на сумасшедшую, что, впрочем, справедливо. Сжимает запястье сильнее, проверяет, не трюк ли. Джинкс выдыхает. Да. Ещё. Сильнее. Сделай больно. Я хочу чувствовать. Я хочу знать, что я живая. Тогда я хотела умереть. А сейчас хочу, чтобы он меня не отпускал. — Отставить, — командует Экко своим людям. Голос жёсткий, не терпящий возражений. Парень с битой и девушка с розовыми волосами отступают в тень. — Идите проверьте периметр. Я сам разберусь. Они уходят. Шаги удаляются, хлюпают по лужам. Но Экко не отпускает её запястье. Держит. Смотрит на неё сверху вниз, и в его глазах недоверие, подозрение, и что-то ещё. Что-то, чего Джинкс не может прочитать. — Ты что, совсем рехнулась? — спрашивает он тихо. — Я тебе руку могу сломать. — А мне насрать, — она улыбается — криво, разбитыми губами, с кровью на зубах. — Делай что хочешь. Бей, выкручивай. Только не убирай руку Скажи ему. Скажи, что ты три недели назад хотела взорвать себя. Скажи, что ты до сих пор не знаешь, зачем жива. Скажи, что его руки — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя человеком. Нет. Молчи. Его пальцы дрогнули. На секунду хватка ослабевает, и Джинкс чувствует, как тепло начинает уходить. Паника накрывает с головой. — Не смей! — она дёргается, сама прижимается запястьем к его ладони. — Не убирай. Пожалуйста. Пожалуйста. Я сказала «пожалуйста». Я, блядь, никогда никого не прошу. А его прошу. Экко замирает. Медленно, очень медленно, он ослабляет хватку, но не убирает руку полностью. Теперь его пальцы просто лежат на её запястье, не сжимают, не давят. Просто касаются. И этого достаточно. Джинкс закрывает глаза. Дышит. В первый раз за много дней её дыхание ровное. — Вставай, — говорит Экко. — Идём. Поговорим. Без свидетелей. Он тянет её за руку, помогая подняться и велит следовать за собой, убирая руку. Джинкс пошатывается. Бок болит, спина болит, нос всё ещё кровит. Но она не обращает внимания. Она смотрит на своё запястье, там, где были его пальцы, остались красные следы. Синяки будут завтра. Красиво. Я буду носить их как браслет. Экко ведёт её вглубь территории, к железному ангару. Она идёт, спотыкаясь, но не спускает с него взгляда.

***

Ангар — огромное, продуваемое всеми ветрами помещение. Стены из рифлёного железа, крыша кое-где прохудилась, и сквозь дыры сочится зеленоватый свет от уличных ламп. Внутри пахнет маслом, старыми тряпками и порохом. Запах, знакомый Джинкс до тошноты. Как тогда, в старом убежище Силко. Тоже пахло маслом и порохом. И кровью. В последний день кровью. Экко толкает её к стулу, к самому обычному, деревянному, скрипучему. Джинкс падает на него, не сопротивляясь. Нога начинает трястись сама по себе. Предательница. Не показывай, что тебе страшно. Или не страшно? Я не поняла. Просто трясёт. Может, это от голода? Или от того, что он всё ещё рядом? Экко садится напротив на перевёрнутый ящик. Руки скрещены на груди. На скуле царапина, откуда? Может, она сама задела в драке. Джинкс разглядывает царапину, чтобы не смотреть в глаза. У него красивые скулы. Вот о чём я думаю? Серьёзно? — Ты зачем пришла на нашу территорию? — голос ровный, без эмоций. — Заблудилась. — Врёшь. — А ты докажи, — Джинкс пожимает плечами и морщится. Плечо болит там, где он выкручивал руку. — Может, у меня топографический кретинизм. Силко всегда говорил, что я не умею читать карты. Силко. Не надо было упоминать. Экко молчит. Смотрит на неё тяжёлым взглядом. Джинкс выдерживает паузу, но внутри всё сжимается. — Ты сказала, чтобы я не отпускал твою руку, — он подаётся вперёд. — Почему? — С дури. Тебе показалось. — Не показалось. — Ах, не показалось? — Джинкс усмехается, кривит губы. — Ну, может, я испугалась, что упаду. Ты ее сильно выкручивал, чуть не сломал. Я просто хотела сохранить равновесие. Хорошее враньё. Правдоподобное. Но он не купится. — Ты не боишься боли, — говорит Экко. — Я знаю. — Откуда? — Потому что ты не кричала, когда тебя били. И когда взрывала себя. Вот оно. Он вспомнил. Мост. Граната. Моя рука с чекой. Его глаза. Джинкс опускает взгляд. На бетонном полу трещина, похожая на молнию. Она начинает считать трещины. Одна, две, три. — Ладно, — она поднимает голову. — Хочешь правду? Я просто охуела от неожиданности. Думала, ты меня убьёшь. А ты схватил за руку. Адреналин. Вот и всё. — Адреналин, — повторяет Экко, как будто пробует слово на вкус. — И поэтому ты замерла? Даже не попыталась вырваться? — Я устала. Не ела два дня. Не спала, — она трогает разбитую губу. — Со мной такое бывает. Иногда я просто выключаюсь. Вру. Но звучит убедительно. Не скажу же я ему: «Я замерла, потому что твои руки — единственное, что я чувствую за последние три недели». Экко откидывается назад на стуле, скрещивает руки. В ангаре тихо, только капли с крыши падают в лужи. Кап. Кап. Кап. Джинкс считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. — Хочешь есть? — вдруг спрашивает он. — Что? — Я спросил, хочешь ли ты есть. Ты сказала, что не ела два дня. Он предлагает мне еду? После того как я вломилась на его территорию и подралась с его людьми? Это какой-то допрос с заботой? Странный тип. — Хочу, — осторожно отвечает Джинкс. — Но не отравленное. — Не отравлено, — Экко встаёт, идёт к столу в углу, достаёт из ящика хлеб, кусок вяленого мяса, бутылку воды. Ставит перед ней на ящик. — Ешь. Джинкс смотрит на еду. Желудок скручивает голодом, но она не берёт. — Зачем тебе это? — Не хочу, чтобы ты сдохла с голоду на моей территории. Плохая репутация. Он садится обратно. Джинкс смотрит на еду, потом на него, потом снова на еду. Берёт хлеб. Надкусывает. Жуёт. Вкуса нет, только текстура. Мякиш прилипает к нёбу. Еда. Хоть что-то в желудке. Вкуса всё равно нет. Как и тогда. Как и всегда. — Ты изменилась, — говорит Экко тихо. — Раньше ты была другой. — Раньше я была ребёнком. — И чудовищем. — А сейчас? — Сейчас не знаю, — он смотрит на её разбитое лицо, на синяки, на трясущуюся ногу. — Ты выглядишь как… как человек, который сдался. Джинкс перестаёт жевать. — Может, и сдалась. — Силко? — Не упоминай его, — голос становится низким, почти шипением. — Вообще. — Почему? Он мёртв. Бля. Зачем он это говорит? Провоцирует? Хочет, чтобы я на него напала? Тогда бы он меня пристрелил с чистой совестью. Или хочет, чтобы я сказала правду? Что я убила Силко. Джинкс медленно откусывает ещё хлеба. Жуёт. Думает. — Я не боюсь правды. Я боюсь, что ты начнёшь меня жалеть. Это отвратительно. — Я не жалею. — И правильно. Не за что. За что жалеть? За то, что я монстр? За то, что теперь не могу жить без его рук? Она допивает воду. Ставит бутылку на пол. Встаёт со стула. — Спасибо за хлеб. Я пойду. — Сядь. — Не указывай мне. Экко встаёт тоже. Между ними полтора метра. Джинкс чувствует его запах: пот, железо, что-то ещё, неуловимое. Пахнет так же, как тогда, на мосту. Дым, кровь, страх. И ещё... надежда? Нет, надежды не было. Была только граната. — Ты не уйдёшь, пока я не пойму, зачем ты пришла, — говорит он спокойно. — Я уже сказала — заблудилась. — Ещё раз соврёшь — я тебя запру. — Запри, — она усмехается. — Я сбегу. Или взорву твой ангар. Или подружусь с твоими крысами. У меня много вариантов. Или останусь. Потому что здесь ты. И ты можешь трогать меня. Но я никогда этого не скажу. Экко делает шаг вперёд. Она не отступает. — Ты что-то задумала, — говорит он вполголоса. — Я вижу. Видит. Конечно, видит. Я не умею врать, когда на меня так смотрят. Но я не скажу. Ни за что не скажу, что его руки — единственное, что я чувствую. Это будет слишком унизительно. Или опасно. Или и то, и другое. — Каждый что-то скрывает, — отвечает Джинкс. — Ты тоже. Например, почему до сих пор не убил меня? Три недели назад мог. И сейчас мог. А вместо этого кормишь хлебом и задаёшь вопросы. Три недели назад. Я выдёргиваю чеку. Он смотрит. В его глазах ужас? Нет. Что-то другое. Что-то, чего я не поняла тогда. И не понимаю сейчас. Экко молчит. Его лицо ничего не выражает. — Ответишь? — Джинкс наклоняет голову. — Нет. — Вот и я не отвечу. Она разворачивается и идёт к выходу. Спиной чувствует его взгляд: тяжёлый, прожигающий. Каждый шаг даётся с трудом, хочется обернуться, сказать что-то ещё, спросить: «А у тебя бывает такое, что ты ничего не чувствуешь? А если бы я попросила тебя просто положить руку мне на запястье, ты бы согласился?» Нет. Не спрашивай. Молчи. Ты уже и так сказала слишком много. «Не отпускай. Пожалуйста». Это уже перебор. Она доходит до двери. Останавливается. Не оборачиваясь, говорит: — Спасибо за еду. И за… — она замирает на секунду, подбирает слово, — за то, что не сломал руку. — Не за что. Она выходит в темноту. Идёт быстро, почти бегом, заворачивает за угол ангара, прислоняется к холодной стене. Сердце колотится как бешеное. Что это было? Что я ему сказала? Ничего. Сказала «заблудилась». Сказала «адреналин». Он не поверил. Но и не настаивал. Почему он не настаивал? Потому что ему всё равно? Джинкс смотрит на своё запястье, там, где были его пальцы, уже проступили синяки. Пока красные... потом станут фиолетовыми... — Красиво, — шепчет она. Подносит запястье к лицу, трогает синяк губами. Холодный. Но я помню его тепло. Запомнила. — Ты влипла, — говорит Майло, появляясь на стене напротив. Сидит на корточках. — Влипла по самые уши, Паудер. — Знаю, — выдыхает Джинкс. — Он не дурак, — добавляет Клаггор из тени. — Он догадается. Рано или поздно. — Пусть догадывается. — И что ты сделаешь, когда он спросит прямо? Джинкс закрывает глаза. В голове пустота. И тепло его пальцев. Скажу правду? Нет. Взорву что-нибудь? Возможно... Сбегу? Нет. — Не знаю, — она открывает глаза, отталкивается от стены. Уходит в ночь, держась за своё запястье, как за сокровище. Единственное сокровище, которое у меня осталось. Синяки от его пальцев. И надежда, что он снова до меня дотронется.