Все наизнанку

‎‎Кевин стоял чуть в стороне, словно невидимый, и ловил каждый их жест, каждый взгляд, которым они обменивались. Восемь месяцев — слишком долгий срок, чтобы остаться прежними. Он это понимал, но от этого не становилось легче. Натаниэль смеялся, чуть наклоняя голову так, как делал это раньше рядом с ним, а Эндрю смотрел на него тем самым спокойным, внимательным взглядом, в котором всегда скрывалось больше, чем казалось. И Кевин чувствовал, как внутри всё сжимается — болезненно, остро, почти невыносимо. ‎ ‎Он помнил их ночи. Не детали — нет, скорее ощущение: тепло чужого тела рядом, тихие разговоры в темноте, редкие улыбки, которые они позволяли себе только наедине. Тогда всё казалось простым, почти естественным, как будто так и должно быть. А теперь… теперь они стояли вместе, слишком близко друг к другу, словно между ними выстроилось что-то прочное за это время. Что-то, в чём ему, возможно, больше не было места. ‎ ‎Мысль о том, что они могли остаться вдвоём, без него, царапала изнутри. Кевин стиснул зубы, чувствуя, как поднимается глухая, почти детская обида. Он злился — на них, на себя, на эти восемь месяцев, которые он не смог сократить, не смог исправить. И ревность, тягучая и тяжёлая, расползалась по груди, заставляя взгляд снова и снова возвращаться к их плечам, к расстоянию между ними, которого почти не было. ‎ ‎Он хотел подойти. Сказать хоть что-то — неважно что. Просто услышать их голоса, убедиться, что всё ещё существует в их мире. Но ноги будто приросли к месту. А вдруг он подойдёт — и поймёт, что уже лишний? Что всё, что было между ними, осталось там, восемь месяцев назад, и теперь принадлежит только воспоминаниям. ‎ ‎Кевин глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь. Он не привык отступать. Но сейчас это было не про силу или слабость. Это было про страх — тихий, упрямый страх быть ненужным. И всё же, несмотря на него, взгляд его не отрывался от них. Потому что, как бы ни было больно, он всё ещё хотел быть рядом. ‎ ‎Эндрю заметил его первым. Это было почти незаметно — просто взгляд, который на долю секунды задержался дольше обычного. Но Кевин сразу понял: его увидели. И, что хуже всего, отступать стало уже невозможно. ‎ ‎Эндрю чуть приподнял подбородок в его сторону — короткое, почти ленивое движение, но в нём было приглашение. Или приказ. С ним всегда было трудно различить. Натаниэль проследил за его взглядом, обернулся — и на мгновение их глаза встретились. В груди у Кевина что-то болезненно сжалось. ‎ ‎Он всё-таки пошёл. ‎ ‎Каждый шаг давался слишком осознанно, будто он шёл не к ним, а к какому-то решению, после которого ничего уже не будет прежним. Он остановился рядом, не зная, куда деть руки, куда смотреть, что сказать первым. Слишком много слов застряло в горле и ни одно не казалось правильным. ‎ ‎— Привет, — выдохнул он наконец, тихо и почти хрипло. ‎ ‎— Ты долго собирался, — спокойно заметил Эндрю, глядя на него так же внимательно, как и раньше. Без упрёка. Без удивления. Просто факт. ‎ ‎Натаниэль ничего не сказал — только сделал шаг ближе и вложил что-то в руку Кевина. Тёплый пластик. Кевин опустил взгляд — ключ-карта. ‎ ‎— Номер в Royal’s. Двести тринадцатый, — сказал Натаниэль, словно это было чем-то само собой разумеющимся. ‎ ‎Кевин сжал карту в пальцах, чувствуя, как сбивается дыхание. Слишком просто. Слишком… как раньше. И от этого становилось только тревожнее. ‎ ‎— Я… — он запнулся, переводя взгляд с одного на другого. — Я там вообще… уместен? ‎ ‎Слова прозвучали глупо даже для него самого, но он уже не мог их вернуть обратно. ‎ ‎Они переглянулись. ‎ ‎И в следующую секунду оба посмотрели на него так, что Кевину стало почти неловко — не от раздражения или злости, а от чистого, искреннего недоумения. ‎ ‎— Ты серьёзно? — тихо спросил Натаниэль. ‎ ‎Эндрю чуть склонил голову, изучая его, как будто пытался понять, откуда в нём вообще взялась эта мысль. ‎ ‎— Хватит придумывать, — коротко сказал он. ‎ ‎Кевин стиснул зубы, но не отвёл взгляда. ‎ ‎— Восемь месяцев, — упрямо выдохнул он. — Вы вдвоём… я думал... ‎ ‎— Ты слишком много думаешь, — перебил Натаниэль, мягче, но не менее уверенно. ‎ ‎Он сделал ещё шаг ближе, сокращая расстояние до того самого, знакомого уровня, от которого у Кевина всегда сбивалось дыхание. ‎ ‎— Ты не лишний, Кевин. ‎ ‎Эндрю хмыкнул едва слышно, но в его голосе, когда он заговорил, была редкая для него прямота: ‎ ‎— Ты третья половина. Запомни уже. ‎ ‎Сердце у Кевина пропустило удар. ‎ ‎Он смотрел на них и впервые за всё это время позволил себе поверить — не до конца, осторожно, но всё же. В груди всё ещё оставалась ревность, всё ещё жгло от этих восьми месяцев, но поверх этого медленно, упрямо пробивалось другое чувство. ‎ ‎Он не потерян. И, кажется, его всё ещё ждут. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎

***

‎ ‎ ‎ ‎ ‎ ‎Тренировка закончилась — и это было почти облегчением, но не до конца. Слишком много осталось недосказанным, слишком много повисло в воздухе тяжёлым, липким напряжением. ‎ ‎Никто, к удивлению, не подрался. При тренерах, которые следили за каждым шагом, никто не посмел. Но это было не миром — это было затишье. Временное, хрупкое, готовое треснуть от любого резкого слова. ‎ ‎Они разошлись молча. ‎ ‎Раздевалка встретила их привычным шумом — хлопки шкафчиков, шелест ткани, тяжёлое дыхание после нагрузки. Но сегодня даже эти звуки казались глухими, как будто кто-то убавил громкость мира. Никто не шутил, не переговаривался. Каждый был слишком занят собой — или тем, что старательно пытался не думать. ‎ ‎В общей комнате стало ещё хуже. ‎ ‎Тишина там уже не просто висела — она давила. Кто-то сел, неловко устраиваясь, кто-то уставился в пол или в стену, словно надеясь там спрятаться. Ни у кого не было сил начать разговор. Или смелости. ‎ ‎Кевин сидел чуть в стороне, почти не замечая, как сильно сжимает в руке ключ-карту. Пластик впивался в ладонь, но он не разжимал пальцы — как будто если отпустит, всё это исчезнет. Или окажется, что он всё выдумал. ‎ ‎В голове снова и снова прокручивались моменты тренировки: взгляды, интонации, движения. Эндрю. Натаниэль. Их слаженность. Их спокойствие. Их «вдвоём». ‎ ‎И то, как легко они снова впустили его. Это не успокаивало. Наоборот — выбивало из равновесия сильнее. Потому что он не понимал, как можно одновременно бояться потерять и уже держать в руках доказательство, что тебя не отпустили. ‎ ‎Аарон сидел чуть дальше, сгорбившись, сцепив пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки. Восемь месяцев переписки — редкой, сдержанной, почти безликой — вдруг обесценились одним днём. Эндрю отвечал. Всегда. Но сейчас… сейчас он будто даже не заметил его. ‎ ‎И от этого было хуже, чем если бы просто молчал. Это было похоже на отказ, только без слов. А от этого — ещё болезненнее. ‎ ‎— Ну, — наконец нарушила тишину Элисон, закидывая ногу на ногу и делая вид, что всё под контролем, — это прошло… нормально. ‎ ‎Слово повисло в воздухе и почти сразу стало звучать фальшиво. ‎ ‎— Не считая того, что они нас загоняли, — буркнул Ники, проводя рукой по лицу. Он попытался усмехнуться, но вышло натянуто. ‎ ‎— Особенно этот китаёза! — резко бросил Сет. ‎ ‎Раздражение в его голосе было слишком громким для этой комнаты. Почти облегчение — наконец-то хоть какая-то эмоция, пусть и такая. ‎ ‎— Он японец, — автоматически поправил Кевин, даже не поднимая взгляда. ‎ ‎— Да насрать мне, — огрызнулся Сет, и в этом было больше, чем просто злость. — Он ведёт себя так, будто владеет нами. Как будто мы обязаны его слушаться. ‎ ‎Он подался вперёд, сжимая кулаки. ‎ ‎— Кто ему вообще дал право командовать? ‎ ‎В комнате стало ещё тише — опасно тихо. Дэн сразу подняла взгляд: ‎ ‎— Сет, надеюсь, ты не собираешься лезть с ним в драку? ‎ ‎В её голосе было предупреждение. И усталость. Но Сет уже завёлся. Это было видно — по напряжённой челюсти, по резким движениям, по тому, как он искал, на ком сорваться. И, возможно, искал не драку. А выход из собственного бессилия. ‎ ‎В этот момент дверь кабинета открылась. Вэймак вышел как раз тогда, когда напряжение достигло той точки, за которой обычно что-то ломается. Он явно слышал достаточно. ‎ ‎— Если ты устроишь драку, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась жёсткость, — я отстраню тебя. Без разговоров. ‎ ‎Слова упали тяжело, как приговор. Сет фыркнул, откидываясь назад, но в этом движении было больше показного, чем настоящей уверенности. ‎ ‎— Я же не идиот, — бросил он резко. ‎ ‎Вэймак прищурился, будто оценивая, верит он этому или нет. Потом усмехнулся — коротко, без тени веселья. ‎ ‎— Вот и веди себя нормально, засранец. ‎ ‎Несколько человек едва заметно выдохнули — напряжение чуть ослабло, но не исчезло. Сет отвёл взгляд первым. ‎ ‎— Итак, — продолжил Вэймак, переводя взгляд с одного на другого, — первый день тренировок прошёл… сносно. Надеюсь, так пойдёт и дальше. ‎ ‎Слово «сносно» повисло в воздухе, как предупреждение, а не похвала. Никто не ответил сразу. Потому что все понимали — это максимум, на который они сегодня вытянули. ‎ ‎— Если они будут паиньками, то и мы тоже, — не выдержал Ники, вскидывая руки в защитном жесте, будто заранее оправдываясь. ‎ ‎Он попытался улыбнуться, но голос выдал его с головой — слишком быстрый, слишком нервный. Вэймак перевёл на него взгляд. ‎ ‎— Ты правда думаешь, что это так работает? — спокойно спросил он. ‎ ‎Улыбка сползла с лица Ники, оставив после себя только неловкость. ‎ ‎— Нет, тренер, — пробормотал он, опуская глаза. ‎ ‎— Правильно думаешь, — кивнул Вэймак. — Не работает. ‎ ‎Он сделал шаг вперёд, теперь уже обращаясь ко всем сразу. ‎ ‎— Мне плевать, кто из вас кого бесит, раздражает или выводит из себя. Пока вы на площадке — вы команда.— Он на сделал паузу осматривая каждого. — А если не можете вести себя как команда — будете бегать, пока не научитесь. ‎ ‎Сет тихо хмыкнул, но уже без прежней бравады. Скорее по привычке, чем из настоящего протеста. Дэн чуть выпрямилась, будто собираясь что-то сказать, но передумала. Аарон даже не поднял головы. Кевин слушал вполуха. ‎ ‎Вэймак ещё секунду смотрел на них, потом кивнул и отступил назад. ‎ ‎— Свободны. ‎ ‎Слово прозвучало как разрешение выдохнуть. ‎ ‎

***

‎Жан сидел в своём номере и смотрел в стену так долго, что та начинала казаться чем-то живым — единственным, что сейчас не требовало от него ни решений, ни слов. Мысли тянулись вязко, цепляясь одна за другую, и всё равно возвращались к одному и тому же: к светлым волосам, к спокойной улыбке, к мягкому, почти невозможному для их мира взгляду. Рене Уокер. Само её существование рядом с ними казалось ошибкой — слишком тихой, слишком доброй, слишком… нормальной. И именно поэтому его тянуло к ней так, что становилось почти больно. Он вспоминал, как она стояла на воротах — уверенно, без лишних движений, как будто весь этот хаос вокруг её не касался. Как будто она не боялась. Или боялась, но не позволяла страху управлять собой. Жан сжал пальцы сильнее, упираясь взглядом в одну точку. Он хотел подойти. Хотел услышать её голос, проверить, такая ли она на самом деле, как ему показалось. Но эта мысль тут же наталкивалась на глухую, привычную стену: Вороны не делают этого. Вороны не выбирают. Вороны не чувствуют — по крайней мере, не показывают этого. И он знал, чем заканчиваются попытки выйти за пределы. Слишком хорошо знал. В груди неприятно сжалось. Он не был как Натаниэль, который упрямо шёл против правил, даже когда это ломало его. Не был как Кевин, который умел хотеть чего-то настолько сильно, что всё остальное переставало иметь значение. И уж точно не был как Эндрю — непонятный, чужой, опасный своей свободой. Жан был… удобным. Правильным. Тем, кто остаётся в рамках, потому что знает цену за шаг в сторону. «Если Хозяин узнает…» Мысль оборвалась сама, резко, почти болезненно. Он даже не позволил ей оформиться до конца, словно от этого она могла стать реальнее. Он резко выдохнул, проводя рукой по лицу, но это не помогло — напряжение никуда не делось, только глубже осело под кожей. — Жан?! Голос выдернул его из мыслей так резко, будто его толкнули. Он моргнул, возвращаясь в комнату, в реальность, в которой всё снова было проще и одновременно тяжелее. Натаниэль стоял у его кровати — босой, с влажными волосами и полотенцем на бёдрах, как будто ему было абсолютно всё равно на правила, на границы, на чужое пространство. Жан медленно перевёл на него взгляд, не скрывая раздражения. — Что? — Так ты уйдёшь к Зейну? Вопрос прозвучал слишком буднично, почти небрежно, но в нём было что-то, что Жану сразу не понравилось. Он нахмурился сильнее, чувствуя, как внутри поднимается глухое сопротивление — не столько из-за сути, сколько из-за того, как легко это было сказано. — Зачем? — спросил он, хотя уже догадывался. Натаниэль закатил глаза, будто Жан действительно был единственным, кто не понял очевидного, и отвернулся к своему чемодану, небрежно перебирая вещи. — Сегодня Кевин придёт. Мы втроём хотим побыть наедине. На секунду в комнате стало тише. Слова повисли в воздухе, простые и прямые, но Жан почувствовал, как они неприятно задевают что-то внутри. Не зависть — нет. Скорее… отстранённость. Напоминание о том, что есть вещи, к которым он не имеет отношения. И, возможно, никогда не будет. Он отвёл взгляд, снова уставившись в стену, но теперь она уже не казалась такой надёжной. Внутри стало беспокойнее, чем раньше. — Конечно, — тихо ответил он после паузы, и в его голосе не было ни протеста, ни удивления. Только усталое принятие. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎ ‎