Тебе и не снилось

Влас

Козлина. Других слов просто нет. Я тут пытаюсь сделать домашку по редактированию: вычитать, сократить и кое-где прилизать интервью с нашим ректором для универской газеты. Понятное дело, что сразу после меня текст в печать не пойдет. Слишком серьезная работа для второкурсника. Сначала препод оценит, потом почитает главред и, если надо, отдаст старшакам на повторную правку. В команде газеты двадцать человек, без надзора мой опус не останется. Но я не для того из кожи вон лезу, выпрашивая кейсы поинтереснее стандартной домашки, чтобы сдаться и сказать: «Извините, вчера вечером очень устал. И сосредоточиться не мог, потому что Туров в соседней комнате ебался как проклятый». Слышимость в общаге просто трэш. Чихнешь, и весь этаж прибежит с аптечками. Что уж говорить про хлипкую стенку, которая разделяет наши с Туровым кровати. Я слышу по ночам, какие он ролики смотрит. («Топ-пять-десять-пятнадцать самых красивых мест планеты» — отлично усыпляет, потому что под ненапряжную музычку и без слов. «Загадки египетских пирамид» или «Чего мы не знали про статуи на острове Пасхи?» — супер, но лежу уши грею и отвлекаюсь ото сна. «Сборка “Нивы” с нуля»… убейте меня. Просто убейте.) Слышу, когда у него работает фен. Как ржут с соседом. Как музыка гремит, когда собирается куда-то или отжимается. Как болтает со своей куклой Барби по телефону. Как воду кипятит для бич-пакетов, хотя правилами общаги запрещено использовать чайники в жилых комнатах! Но когда Туров приводит Барби в комнату и начинает трахаться… ощущение, что я у них там третьим лишним сижу и свечку держу. Федю, моего соседа, звуки случки не смущают. Чуть что он натягивает наушники и преспокойно занимается своими делами. А я не могу работать под музыку. Мешает сосредоточиться и поймать нужный ритм. И вообще, почему я должен выбирать между роком и порно-подкастами, когда хочу слушать гребаную тишину? — Ах… Герман… еще… — глухо доносится зов заведенной Барби. Охуеть, блядь. Они там уже почти час кувыркаются. Я столько за всю жизнь не трахался, сколько они умудряются за один присест. У них ничего потом не болит и не отваливается? Чисто корыстный интерес. Потому что если наконец отвалится, мне станет спокойнее жить. Стискиваю зубы и кошусь на Федю. Тот лежит на кровати с наушниками, безучастно листая ленту, и я даже душу отвести не могу каким-нибудь громким ядовитым комментарием, который собьет Турову боевой настрой. Пытаюсь углубиться в редактуру. Перечитываю строчку, замечаю, что написал «…не стоит забывать про правила хорошего стона» и, взбесившись, захлопываю крышку ноутбука. Достало. Пойду постучу Турову. Жаль, что в дверь, а не по тупой башке. В конце прошлого учебного года он случайно узнал обо мне то… что не следовало. Первую половину лета я много рефлексировал мордой в подушку на этот счет. Отвратительно, когда компромат на тебя попадает в руки самого невыносимого мудака в универе. Но проеб был мой, кнопка перемотки в реальной жизни отсутствует, как и нейтрализатор памяти из «Людей в черном». Так что пришлось отодрать морду от подушки и смотреть в будущее чуть смелее. Вариант перевода в другое место сразу отпал. Отчим заранее по скидке оплатил следующий семестр. Учитывая, сколько разного я выслушал про растущий перед ним долг, не уверен даже, что мне светят бабки на остаток второго курса. Какой тут перевод? Летом я не вылезал с «Авито». Толкнул половину шкафа, сноуборд, старый велик, кое-что из подарков второго маминого мужа, автограф солиста «The Kooks» и конверсы из лимитированной коллекции. Короче, самое дорогое первым ушло под раздачу. Повезло, что мама выходила исключительно за обеспеченных мужиков. Я мог бы пахать как папа Карло ради этих бабок, а в итоге они достались мне буквально ни за что. Теперь есть подушка безопасности на случай, если отчим реально попросит деньги за учебу назад. Чем платить за оставшиеся курсы, придется думать другой, прошаренной версии Власа, но это будет потом… А перед первым сентября, с легким сердцем и твердой установкой не паниковать отчалив из дома маминого мужа, я решил, что хуй с ним. Разрешу Турову шуметь и делать, что в голову вообще взбредет, главное, не услышать от него однажды: «Хм… Ты чем-то недоволен, Каменский? А помнишь, как ты в мае…» До ледяных мурашек стремно мысленно прогонять эту сцену. Я терплю целых два месяца. Не возникаю и не нарываюсь. Не срусь с ним до кровавых соплей, как бывало раньше, когда нас только заселили, и Туров мне жить не давал бесконечными вписками за стенкой. Но у всякого терпения, даже купленного за компромат, существуют свои пределы! Какого хера Туров к своей Барби не ездит на секс, а тащит ее в общагу? Я ее знаю, она тоже с рекламы и связей с общественностью. И побогаче раза в три, чем мы были при втором мамином муже, а это о чем-то да говорит. Предки Барби, что ли, против Турова? Прекрасно их понимаю. Увидел бы свою дочь в обнимку с таким, слег бы с инсультом жопы. Когда я, навернув пару кругов по комнате и заслужив насмешливый Федин взгляд, наконец решаюсь на протест и выхожу в коридор, Барби в своей модной курточке, светлые волосы откинув назад, уже цокает по направлению к лестнице. За дверью Турова тут же раздаются тяжеленные басы. До одиннадцати можно шуметь, коменданта не позовешь. Он не слышит или делает вид, как я долблюсь. И только когда я подключаю пинки коленом, раздаются шаги, и дверь распахивается, являя мне полуголого, довольного жизнью Турова. Его смазливая морда и скотская ухмылка мне в кошмарах снятся. Растрепанные черные волосы настолько густые, что я забил на затею читать заговоры на раннее облысение. Все, что природа с горкой насыпала Турову, он возвел в культ и приумножил в качалке, нарастив нехилую мускулатуру, и на лучших пляжах Египта, обеспечив себе несмываемый карамельный загар за счет папы Барби. Одобряет он Турова или нет, но дочку с ним на моря отправляет регулярно. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Вся лента инсты после очередного «на выходных у нас с Гешей было сказочноебали» засрана фотками Барби и Турова с отдыха. А до Барби ведь была почти такая же. Длинноногая и светловолосая. И до предыдущей еще одна аналогичная. Прям-таки удивительно, как Туров умудряется придерживаться определенного типажа. От него кипятком ссыт вся женская половина универа, и даже некоторые преподши, которые помоложе, но выбирает он всегда по размеру кошелька. Моя мама спелась бы с Туровым. — Что-то надо? — спрашивает Туров громко, перекрикивая музон, опираясь плечом о дверной косяк. На нем только мятые серые треники и татуировки, рассыпанные по бицепсам. Не унижусь до того, чтобы его видок и меня отвлекал и ронял мои принципы ниже плинтуса, но… Туров знает обо мне больше, чем остальные, а еще знает, что он отвратительно хорош. И это бесит даже хуже, чем адская какофония, рвущаяся из недр темной комнаты вместе с ароматом барбиных духов и запахом часовой ебли в непроветренном помещении. — Музыку! — говорю громко и четко, показывая пальцами на уши. — Выруби! — А? — переспрашивает Туров, усмехаясь. — Я НЕ МОГУ РАБОТАТЬ! — ору, и мне на помощь немедленно приходит Вован с инженерного, который выглядывает в коридор из комнаты напротив и заявляет на повышенных тонах доходчивее некуда: — ВЫРУБИ, А ТО Я ТЕБЯ ВЫРУБЛЮ! Туров пожимает плечами и лезет в карман треников за телефоном. Колонка замолкает. Вован злобно хлопает дверью. А Туров смотрит на меня насмешливо и замечает: — Ну так бы сразу и сказал, чего нервничать? — Я? — задыхаюсь от возмущения. — Нервничаю?! Да ты… да ты тут ебался как… как… — Как?.. — уточняет Туров невозмутимо. — Договаривай. — Очень громко! — наконец нахожусь со словами. — Когда-нибудь пробовал, — уточняет Туров, весело щурясь, — делать это тихо? Да как у него, блин, язык поворачивается? Неужели его ни капельки не смущает, что их с Барби весь этаж слушает? — Когда-нибудь пробовал, — огрызаюсь в ответ, стараясь не срываться и не рассказывать ему, что действительно умею делать это тихо, — соблюдать приватность личной жизни? — Практика показывает, — замечает Туров, награждая меня таким многозначительным взглядом исподлобья, что невольно напрягаюсь, почувствовав жирный намек на прошлый май, — что иногда и это не помогает. Да? Он отлипает от косяка и захлопывает дверь перед моим лицом. И я еще несколько секунд стою, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Охуительно злая селедка, которая не подобрала аргументов в споре. Когда возвращаюсь к себе, в комнате Турова снова, но уже гораздо тише, не сотрясая нам с Федей стены, играет музыка. Только изумительно покладистое «Окей, Каменский, вот тебе минимум звука» ни через пять, ни через десять минут не помогает сосредоточиться на интервью. Ощущение, что не Туров щелчка по носу получил, а я. Зачем он это сказал? Поиздеваться? Типа, раз такой умный и шифруюсь с личной жизнью получше некоторых, какая моча мне в голову ударила заниматься ею в лаборантской кафедры иностранных языков на третьем, куда кто угодно мог влететь? И Туров влетел. Сам знаю, что дурак. Но как-то одно на другое наложилось. Три недели чехарды и ссор с Антоном тогда вымотали все нервы. Мы друг друга прощупали, наигравшись в долгие взгляды на подготовке к универскому концерту, еще в прошлом ноябре. На Новый год я домой не вернулся, наврав маме, что домашки до жопы даже в каникулы, и мы с Антоном впервые переспали. Он тоже иногородний, но ему предки сняли для учебы хату в Москве. Честно… мне чуток башенку сорвало. Это было так классно. Быть не одному, в смысле. Ездить на секс. Регулярно оставаться у Антона с ночевками. Покупать еду в его холодильник и носить в кармане рюкзака запасной комплект ключей. По-настоящему. По-взрослому, ага. Не считая пьяного поцелуя со знакомым знакомого на вписке по случаю окончания школы, что за опыт-то смешно принимать, это были мои первые отношения. Наверное, зря я, плавая в море розовых соплей весной, вообще произнес вслух слово «отношения». Типа, мы же вместе, да? Мы же не просто про «Приеду дам тебе»? Ты же придумаешь отмазу для друзей с экономического, зовущих за город на дачу, чтобы провести со мной мой день рождения? Тысячу раз пожалел, что решил нам с Антоном придумать какой-то статус. Что началось! В один день он мог позвать к себе в однушку, с порога наброситься с поцелуями и шептать, аж задыхаясь, что таких, как я у него, не было и не будет. Признания на разрыв от обид избавляли быстрее, чем от штанов. И мы трахались как в последний раз, а потом рассвет встречали на балконе голышом в одном на двоих одеяле, куря беспонтовые «Кисс». А в другой день Антон мог уйти в панику и протест. Говорил, что не сможет познакомить меня с родителями, хотя я этого, блин, и не требовал. Что мы жизнь друг другу сломаем, что он даже свободы первого курса и отдельного проживания прочувствовать не успел, как я к нему практически переехал и задушил своими серьезными намерениями. То есть это я. Был виноват. Что он дал мне ключи и ныл, если я оставался ради рефератов и подготовки к парам в общаге, а не бежал по первому зову раздвигать перед ним ноги. Охуеть сколько драмы для простой просьбы поздравить меня наедине с гребаным днем рождения. Антон ходил по универским коридорам, даже в сторону мою не глядя, если вообще шаг не ускорял. Ныкался, не отвечал на сообщения. Просил оставить его в покое, и как только я это делал… он снова звал меня «поговорить», целовал в прихожей, стягивая с меня куртку, и говорил, как скучал. И по уши влюбленный дурачок Влас радовался тому, что его не бросят. Дэвид, мой лучший друг, тревогу бил в мае, не переставая. Но как бы меня ни мучили бесконечные американские горки, к черту расшатанные нервы и бессонные ночи, я ему заливал, что в полном порядке. Кто знает, сколько бы еще я так протянул? Может, все лето, укатив в родной город, слушал бы по телефону, что Антону от меня то жарко, то холодно. И вообще, не хочу ли я взять билеты на поезд на выходные и приехать ему отсосать? Если бы я не подписался в начале года на целую толпу народа со всех факультетов, которые учатся в нашем корпусе, то мне в ленте и не попались бы фотки из клуба, на которых Антон самозабвенно сосался с девчонкой с лингвистического. Однокурсницей Турова, между прочим. И это спустя пару дней после очередного «Жить без тебя не могу». Естественно, у меня порвался пукан. Я подловил Антона после пар в лаборантской, где он подрабатывал. И там мы очень бурно выясняли наши несложившиеся отношения. Я швырялся в Антона всем подряд, он орал, что я больной, если сталкерю его и не доверяю. В итоге Антон подгадал момент, когда у меня кончатся предметы под рукой, прижал к стеллажу и сказал, что с той сукой драной не почувствовал ничего, а со мной чувствует все. Я не хотел с ним целоваться, просто сил и дыхания вырваться не было от подступающих слез. Я не собирался его больше бить. Только сказать, что это конец. И чтобы не расстегивал, блядь, ширинку моих джинсов, как будто быстрый минет — решение всех проблем. Мы так и не поговорили. Потому что никто из нас не додумался ключ повернуть в замке. А Туров всюду заходит без стука, как к себе домой. В тот день тоже с ноги влетел в лаборантскую. Притащил курсовую на подпись, но вместо преподши застал зареванного меня с расстегнутой ширинкой и Антона, присосавшегося к моей шее. Бить Антона было совершенно необязательно. Туров же решил, что меня насилуют. Ага. При свете дня в лаборантской на третьем. Нашелся рыцарь в сияющих доспехах против всего гейского и за все хорошее. Чтобы оттащить Турова от забившегося в угол за диваном Антона, пришлось наорать на него и сказать как есть. Про нас. И все. Конец наступил сам собой. Мы с Антоном после этого не разговаривали. Один раз только встретились у метро возле его дома, где я отдал ключи. Антон уточнил, нервно оглядываясь, скажет ли Туров кому-то? Я ответил, что без понятия. У меня тогда у самого поджилки тряслись, что Туров найдет, как использовать пикантную информацию. «Ну, — бросил Антон, натянуто усмехнувшись, — ты-то можешь напиздеть, что просто испугался. И меня выгораживал. А так сам ни-ни». Я на него посмотрел долгим, прям насквозь, взглядом. И вдруг понял: я так зверски от него устал, что больше не осталось ничего. Ни обиды, ни возмущения, ни желания горько спросить, неужели он реально про меня так думает? Человек, с которым я хотел встречаться. Которому я сопли вытирал во время ангины, хотя брезгливый к болезням настолько, что от своего-то носового платка могу блевануть. Я сказал Антону сухое «Пока», спустился в метро… и поехал к Дэвиду. Уже там, пока я жевал какую-то фруктовую бурду по рецепту его африканской бабушки, меня и накрыло. Не из-за Антона. Хотя из-за него тоже, конечно. Но больше… от жалости к себе, от маячившей грозовой тучей над головой угрозы палева от Турова, появившегося, как черт из табакерки, в самый неудачный момент. Пришлось аутнуться перед Дэвидом. Чтобы не городить, когда тот ко мне в общагу заглядывал, новой лжи в ответ на «Твою мать, чувак, у тебя стены от музла трясутся! Почему ты не пойдешь по старой доброй традиции не открутишь этому Гере Турову башку?» И зря я ссыковал. Мы с Дэвидом с первой пары и первой парты, за которую чуть не передрались, друг на друга глаз положили. Ну, в смысле, сразу поняли, что либо глотки перегрызем, либо подружимся. Зубрилы с пунктиком на высшие баллы должны держаться вместе. Дэвид, правда, мою идейность переплюнул. Как бы мне ни хотелось впитать в себя все, что способна дать университетская жизнь, на место старосты я не метил. Выслушав меня, Дэвид подпер щеку кулаком и протянул: «Мда-а… Ну, что сказать? Меньшинства должны держаться вместе…» «Когда ты-то меньшинством стал?» — фыркнул я, на мгновение забыв даже, по какому поводу мы херес из запасов его русской матушки пили, заныкавшись у Дэвида в комнате. «Братан, — сообщил Дэвид серьезно, наклонившись ко мне с бутылкой, — только никому не говори… по секрету, да? Я… я черный, братан». «Иди нахуй», — заржал я, отняв бутылку. Самый легкий разговор в моей жизни. Я Дэвида год с небольшим знаю, но он за меня всегда горой, в отличие от тех, кто за такой небольшой срок умудрился насрать в душу с горкой. Так что я долго не думаю и, получив «Да» в сообщении, сгребаю ноутбук в сумку и еду к Дэвиду. — Не говори, что Туров опять взялся за старое? — возмущенно уточняет Дэвид, усадив меня за письменный стол. — Ты что, он целую неделю держался, — замечаю саркастически, вытаскивая ноут. — Он как задницей чувствует, когда у меня дедлайн. — Сколько тебе еще с интервью разбираться? — интересуется Дэвид деятельно, прибирая «бардак», который состоит из чуть помявшегося покрывала и кружки «Я люблю Конго» с недопитым чаем на столе. — Завтра сдать надо перед парами, чтобы препод успел посмотреть. Как бы мне не застрять у Дэвида до ночи. Его матушка — удивительно понимающая женщина. Но смотрит на нас обоих, как на конченых, когда мы допоздна засиживаемся над очередной универской домашкой. Типа, мы какие-то ненормальные, раз тусовкам предпочитаем учебу. Знала бы она, как в прошлом году я чуть все не всрал из-за встряски имени Антона на личном… Но в этом я все возьму в свои руки. Кораблик финансовой поддержки маминых мужиков не будет вечно стоять пришвартованным в моей гавани. Так что либо я, максимально включаясь в процесс, осваиваю профессию головой, либо иду работать уборщиком. А я та еще белоручка, о чем мама не устает мне напоминать. Продукт ненапряжного детства. — Занимайся, — кивает Дэвид серьезно. — Сделаю чай и помогу тебе с оформлением. А ты потом поможешь мне со списками на волонтерство.