Тебе и не снилось

Влас

— …или маленькие японские блинчики, — бормочет Туров с колпачком в зубах, чиркая текстовыделителем в тексте оригинала. Я думал, что неплохо знаю английский, пока из любопытства не сунул туда нос. Как будто Туров вытряхнул в распечатку половину технического словаря и сверху присыпал парочкой забористых цитат Байрона. Кажется, я половины даже прочитать правильно не смогу. — Дораяки? — подсказываю, занимаясь куда более понятным гендерным дисплеем Гоффмана для социологии. — Это на каком вообще языке? — насмешливо фыркает Туров, закрывая маркер. — Японском! — он просто прикидывается и дурит меня, да ведь? Вечно теперь издевается над тем, что у меня в башке свалка случайных названий и фактов. По ухмылке вижу. — И блин японский, — я кидаю в него закладкой, которая когда-то была фантиком из-под сникерса, — почему мы опять про еду? — Хочу жрать, — вздыхает Туров, откидываясь лопатками к стене. Подоконники на пятом достаточно широкие и удобные. Даже Турову и его банкам хватает места, а я вообще мог бы здесь полностью упаковаться. Если бы не чья-то согнутая в колене ножища и то и дело упирающаяся под задницу кроссовка Найк Аир Форс сорок шестого размера. И брошенные между нами рюкзаки. И постоянно соскальзывающий ноут с открытым докладом по социологии. Такой себе, конечно, вид удобства на грани с «примите позу нелегала, проникающего в страну в чемодане, и ваша спина больше никогда не будет болеть». Но аудиторий и занятий на пятом мало, тут практически никто не шатается. В нашем закутке реально тихо. И много чистого дневного света. Могу рассмотреть каждую родинку на Туровской шее. Ямку на щеке, появляющуюся, когда он задумчиво покусывает ее изнутри. Как сейчас, пока взглядом сосредоточенно скользит по строчкам текста. Я все еще считаю эти встречи хорошей идеей? Серьезно? — Столовка через полчаса откроется, — зря я напоминаю об этом. Желудок издает протяжное голодное урчание, и Туров мягко, прям-таки понимающе смеется, не поднимая глаз от распечатки. Вместе мы туда, разумеется, не пойдем, но мой долг уточнить: — По четвергам дают охерительные тефтели. — Лида хочет сгонять в рест, — без особого энтузиазма откликается Туров, качнув головой. А, ну конечно. Та самая Лида, перед которой мне теперь… перманентно стыдно. Не так, как перед Дэвидом. Я уже целую неделю молчу, оправдываясь тем, что он не замечает и не спрашивает, с кем я провожу длинные перерывы или зависаю, пока у Дэвида факультативные модули. И все же, если бы кто сказал неделю назад, что мне будет неловко перед Барби, я бы тупо его обстебал. А сейчас меня не хватает даже на язвительный комментарий при упоминании ее имени, только на тихое «Угу». Потому что Дэвид оказался кругом прав. Туров нравится мне. Как человек. И как не человек. Бля, надо же было догадаться до такой формулировки, и спасибо, Туров тоже был пьяным в зюзю и то ли не понял, что вопрос симпатий вообще стоял ребром, то ли забыл. По крайней мере, он мне ни разу не припомнил дурацкое прощание у двери. Но проблема в другом. Ведь ни логика, ни доводы в общем-то неглупого — но теперь уж с какой стороны взглянуть! — разума не помогли выкинуть мысль о Турове в окно. Проснулся в субботу в похмельном коматозе, и на меня шквалом обрушились свежие воспоминания. Запах розового перца, игравший в ноздрях, качели и разлетающийся из-под кросс Турова песок, его громкий звонкий смех. Какими блестящими, полными дикого восторга глазами он посмотрел на меня после удара в туалете бара. Виски с колой и болтовня ни о чем. Лед для саднящих костяшек, выловленный в бокале. Кому я, епт, врал? Он абсолютно в моем вкусе. Настолько, что я бы на волевых принял единственное верное решение, раз уж отрицание больше не канало. А именно держаться от Турова как можно дальше, устроив камбэк во времена первого курса, и ждать, пока наглая и дохуя глупая мысль «И что? Что такого?» не сменится адекватным «А вот что: это плохо кончится, ты знаешь. Давай не будем даже пробовать?» Но проклятый Туров постучал в дверь, прервав мои страдания в обнимку с подушкой и бутылкой минеральной воды. И все в моменте полетело в бездну при одном только взгляде в черные глаза. Тормоза, здравый смысл, вопрос «Влас, какого хера ты пялишься на его помятую с бодуна морду и все равно считаешь его… несносно красивым?» Туров, зевая, спросил, не хочу ли я размочить два бичпакета на кухне, и я, абсолютно не думая о последствиях, под ускорившийся пульс и легкую панику ляпнул ему «Да». И вот спустя неделю мы здесь, в пустом коридоре пятого этажа, ныкаемся от чужих глаз и коротаем общее окно в расписании. Иронично, что Барби и Дэвид сейчас тоже вместе. Сидят на дополнительном модуле в одной из аудиторий на третьем и не знают, насколько низко я пал. Черт. Сделки с совестью даются тяжелее с каждым днем. Мне приходится напомнить себе, что… это не значит ничего криминального, пока я не говорю Турову, что ему любой шмот к лицу — (везучий козел), — но эта красная кофта особенно. Или что задумался, когда мы списались и поднялись на пятый, какова на ощупь легкая сексуальная небритость на его лице. Блядь. Влас, остынь. Я в жизни не скажу Турову, что не слишком ровно к нему дышу. С ним по кайфу зависать вдвоем, и раз я не способен отказаться от его общества, надо придерживаться четких правил и не делать хуйни. В конце концов, я западаю на кого-то не в первый раз и знаю, что могу собрать яйца в кулак и просто дружить. Я не озабоченное животное. И не дебил, чтобы вываливать свои чувства на натурала. Пройдет немного времени, гормоны вперемешку с эмоциями перестанет крутить, как в блендере, и я с чистой совестью притащу Турова к Дэвиду и расскажу, что он нормальный. — Демьянов, — произносит вдруг Туров, переворачивая страницу. — С истории и культурологии. Он играет в баскетбол. — Что? — смотрю на него непонимающе поверх ноута. Причем тут Демьянов? Я в курсе, что он играет в баскетбол. Потому что сдуру пытался приткнуться в октябре в другую спортивную секцию. Неудивительно, конечно, что ни сила отчаяния, ни год как просроченное звание КМС по волейболу не помогли мне без разгона заблистать на чужом поле. Пару раз сходил на тренировки и бросил затею. Какой смысл? Из-за ебаного Антона и желания нос ему утереть? Просидеть год на скамейке запасных и где-нибудь к маю сыграть свои десять секунд? В общем, этот Демьянов мне пытался дать пару советов по баскету. Рассказывал, как весело у них на сборах, и даже по-настоящему расстроился, когда я слился, уступив место другим желающим с опытом. Но почему Туров сейчас о нем вспоминает? — Ты не хотел про еду, — он пожимает плечами, — поэтому… — О, нет, — догадываюсь, с обреченным стоном сползая ниже по подоконнику и сильнее упираясь в Туровскую кроссовку. — Ни за что! — Завязал со спортсменами? — уточняет Туров с невозмутимым любопытством, приподнимая брови. Меня убивает не то, что мы как-то молча и негласно после стычки с Антоном в баре перестали избегать в разговорах мою ориентацию. А то, что Туров со всей серьезностью взялся периодически подкидывать мне «приличные варианты на рассмотрение». — Во-первых, он слишком высокий… — замечаю, на что Туров вбрасывает ехидное: — Ого. Охуеть. У тебя есть критерии! Мог бы заранее отправить мне табличку в экселе. Бросаю на него испепеляющий взгляд и продолжаю сквозь зубы: — Во-вторых, с чего ты вообще взял, что Демьянов?.. — я делаю неопределенный жест рукой. — Гей-радар, — со знанием дела заявляет Туров. — Я рассказал тебе про него вчера! — рычу возмущенно. Ага. Когда заявил, что у Турова он нихуя не работает, потому что «Паша, чел с инженерного» переебал половину женской части общаги. Не исключено, конечно, что за ящик пива и букет сушеной воблы Паша сходит на свидание даже с каракатицей, но я не хочу квасить с друганами Вована ни при каких обстоятельствах. — Невозможно хорошо пользоваться тем, о чем знаешь меньше суток! — Нет, просто раньше я называл это интуицией, — парирует Туров. Что за выводящая привычка кусать губу, когда пытается скрыть улыбку? Бесит. Потому что мне трудно взгляд оторвать и я теряю нить разговора. — Но если мы все равно вычеркиваем Демьянова за слишком высокий рост и не даем ему шанса, скажем, за крепкую бицуху… — Заткнись, я тебя ненавижу! — бормочу, складываясь вместе с ноутом и упираясь лбом в колени. И смешно, и… давит на грудь, что он не представляет себе, как мне похуй на рост Демьянова. Они с Туровым оба на полголовы меня выше. Сказал, чисто чтобы Туров не накидал на досуге в табличке, епт, экселевской мой типаж и случайно не угадал в нем себя. — Давай лучше про еду! — Да. Алло. Поднимаю голову, чтобы увидеть, как Туров хмурится, приложив трубку к уху. — Да тут, в универе. Не, не уезжал. Тебя жду, — говорит, кинув на меня короткий взгляд. И опять шпарит по нервам, что мы… оба играем в прятки. Только Турова почему-то это не смущает так, как меня. Конечно. Не у него же рыльце в пушку. И не он думает, что украл чужого парня, чтобы посидеть с ним на подоконнике и при дневном свете позаниматься учебой. — А ты с пары, что ли, ушла? Да нет… — Туров недовольно кривит губы. — Почему сразу претензия? Ну погнали ща. Ща подойду. Давай у гардероба. Ага. Туров сбрасывает вызов. Я не должен радоваться тому, с каким мрачным ебалом он ногу подбирает, чтобы спустить с подоконника. Но не могу остановить несущийся на скорости поезд. И будто, злорадствуя из-за Барби, я сразу становлюсь процентов на сорок хуже человека, которым хотел бы себя видеть. Без ебаной гнили. — Я поехал, — говорит Туров, сбрасывая распечатки и текстовыделитель в рюкзак. Встает с подоконника, закидывает лямку на плечо и хлопает ладонью о подставленную мою. — Увидимся вечером?.. В его голосе столько надежды. Чистой, от души, без задней мысли. Что мне снова хочется сорваться и согласиться, не задумываясь о последствиях. Но Дэвид прав хотя бы в одном. Мне стоит в три слоя обмотать сердце пупыркой. Не разбить его об человека, который не даст мне той самой взаимности. И вязнуть в Турове с концами, притворяясь, что пульс не подскакивает, когда он тянет меня ближе, чтобы в рукопожатии стукнуться плечами, не вариант. Черт возьми, Туров. Ты так хотел себе друга. И я не собираюсь тебя подводить. Просто дай мне… немного привыкнуть. — Есть планы, — отвечаю нехотя, отстраняясь и разжимая пальцы. — Завтра, наверное. Где-нибудь в перерыве. — Окей… — Туров идет спиной вперед в сторону лестниц и усмехается, оказавшись на достаточном расстоянии, чтобы я не швырнул в него скомканной бумажкой. — Подумай про Демьянова. Он мне дал списать на БЖД. — О, почему ты сразу не сказал, что Демьянов — лучший человек на свете? — фыркаю язвительно, глядя ему вслед. — У тебя критерии как у лабрадора, которого почесали за ухом! — Если тебя чесать почаще, может, ты тоже станешь добрее? — пропевает Туров насмешливо. Ах ты скотина! — Я не говорил, что ты добрый! — кричу ему вслед. — Лабрадоры милые, — на ходу пожимает плечами Туров. — И не говорил, что милый! Ты черт, ясно? — ржу, замахиваясь пустой рукой, потому что фантик точно не долетит. Туров подпрыгивает и делает вид, что ловит пас. — Удачи на социологии, — подмигивает и сворачивает за угол. — Вкусно тебе похавать ризотто! — желаю вдогонку. Смех Турова тает на лестничной клетке. И вместе с ним гаснет моя улыбка. Вытягиваю ноги на освобожденном подоконнике, открываю ноут. Оставшиеся двадцать минут до конца пары, пока в отдалении не начинают гудеть голоса высыпавших из аудиторий студентов, без толку медитирую над открытым документом. И чуть лбом не пробиваю крышку ноута, спонтанно вспоминая, с какими звуками Туров кончал за стенкой. Убейте меня, я не вывожу. С Дэвидом наворачиваем тефтелей в столовке. На социологии мне удается принять не последнее участие в завязавшемся обсуждении Гоффмана и срубить плюсов в списке препода. Но когда учебный день подходит к концу, и я представляю, как вернусь в общагу и заново упаду в мысли, что прямо сейчас происходит за стенкой, дома ли Туров, и еще хуже — если он напишет мне, услышав шаги, не изменились ли мои планы… — Загляну в зал, — решительно говорю Дэвиду в холле, отпуская его домой. — Зачем? — Дэвид застегивает под горло дутую куртку и обматывает шарф в три оборота. Он жутко мерзнет уже при одном-то градусе на улице. В прошлом году я с волнением и тревогой ждал зимы, чтобы посмотреть, как Дэвид переносит морозы. Но ничего. Две майки, два свитера, пуховик и балаклава. А также пара ласковых матерных на выходе из дома, и никто не двинул кони. «Ты же родился и вырос в России!» — напоминал я ему и себе. «Генетическая память, братан, — возражал Дэвид. — Я создан для тепла, солнца и песочка». «Прямо как Туров». Да боже. Он и в прошлом году не сходил у меня с языка. Чего я ждал? И как ведь выкручивался, как убеждал себя с пеной у рта, что слишком умный и дохуя гордый, чтобы втрескаться в Турова. — Потренить немного хочу, — произношу, встряхивая рюкзаком, в котором осталась форма с утренней пары общей физры. Собираюсь попросить ключ в деканате, но он уже торчит в двери зала. И как только я его проворачиваю, за спиной раздаются быстрые шаги и смутно знакомый голос: — Здорово! Ты тоже мячик побросать? Я как раз ключ выпросил. Резко оборачиваюсь и… смеюсь в вытянувшееся от удивления лицо Демьянова. — Ты чего? — спрашивает он, оборачиваясь через плечо, будто ищет, что могло так меня развеселить. Обязательно напишу сегодня Турову, кого встретил. Нарочно не придумаешь. — Поотбивать, — поправляю заядлого баскетболиста, отсмеявшись. — Прости. Настроение хорошее… Если я тебе не помешаю, я натяну себе сетку? — Не помешаешь, — Демьянов распахивает передо мной дверь и делает широкий приглашающий жест рукой. — Может, я тебя все-таки соблазню на баскет? У нас Рома связки порвал… Запас редеет. Достаточно с меня соблазнов. Но чтобы Демьянова не обидеть, я дежурно улыбаюсь и отмазываюсь туманным «Может быть».