Тебе и не снилось

Влас

— Зачем мне одна палка для скандинавской ходьбы?.. — спрашивает Туров недоуменно, покрутив ее в руках. — Да ты эстет, — хмыкает старшак из агроинженерного, вручив нам черный пластиковый мешок. — Это палка-хваталка для мусора! Или ты за каждой бумажкой собрался нагибаться? Старшак оценивающе смотрит на Турова, наверное, прикидывая, что все-таки да, он раз пятьсот присядет, не развалится. — Значит так, — старшак складывает ладони рупором и орет, перебивая голоса и ржач волонтерской толпы: — наполняем мешок, тащим на место сбора, получаем следующий. Далеко не разбредаемся. Стекло без перчаток не хватаем! Кто сделает мне лучшие показатели, берем с собой на базу отдыха до конца выходных, у нас трое отвалились, есть места! Обещание вызывает одобрительный гул и свист в толпе студентов из пяти разных вузов. Наша Кукушкина чуть из спортивных штанов не выпрыгивает и трясет за руку индифферентного Артемова, доставшегося ей в напарники, видимо, призывая его настроиться как следует на охоту за фантиками. Потом украдкой косится на зевающего Турова… К гадалке не ходи, на что рыжая бестия нацелилась. В мечтах, наверное, потеряв нас с Артемовым где-нибудь по пути, уже сидит с Туровым в горячем банном чане с апельсинами. Да тут никто не дурак постараться за щедрый подгон. И только аграрники молча разбирают пакеты, потому что едут квасить за город по умолчанию. — В какую сторону пойдем? — предлагаю Турову право выбора. — Да без разницы, — он пожимает плечами и кивает на ближайшую тропинку. — Давай туда. Кажется, это последняя неделя, когда погода еще побалует нас легким плюсом. В лесопарке поблизости от пруда, накрытого мелкой зыбью из-за ветра, все равно прохладнее, чем было по дороге от метро. Я, конечно, не Дэвид, но ни минуты не сомневался, надевая старую осенне-зимнюю куртку с порвавшейся в прошлом году подкладкой. И мне зябко смотреть на распахнутую кожанку Турова и какую-то тонкую красную кофту с лого Томми Хилфигер. Идем молча, пиная мелкие камешки и потихоньку шаря палками в пожухлой листве вдоль пешеходной дорожки. Я не то чтобы отношусь к Турову подчеркнуто осторожно после случившегося, скорее… стараюсь случайно не вскипятиться из-за поставленного на паузу разговора о Барби. Турову и так тяжело. Захера ему еще и моя злость, непонятно. И хотя всякий раз, как вспоминаю его слезы, у меня сердце не на месте, я обещал ему не говорить о том, о чем он не хочет. Еще и сзади плетутся Кукушкина с Артемовым, дыша нам в затылки. Хочу остаться с Туровым наедине. Чтобы он расслабился, блин, а не оглядывался на них, натянуто улыбаясь в ответ на жизнерадостные «У вас тоже пока все чисто?» неугомонной Кукушкиной. Как бы сбросить ее с хвоста? — Ничего погрязнее не нашел для уборки мусора? — наконец нарушаю дурацкое молчание. Туров недоуменно опускает голову. — Я пролил вот тут кофе, — находится он с аргументом, тыкая в едва заметное пятнышко внизу кофты. — Достаточно грязно? Критически качаю головой. И ни прочные хозяйственные перчатки, ни мешок с мусором, в который мы гордо бросили один фантик за двести метров, не убивают ощущения, будто Туров по приколу забежал к волонтерам с показа мод. Молча выворачиваю полы куртки, демонстрируя порвавшуюся подкладку. — О. — Туров останавливается как вкопанный. Подумав, выдает со вздохом: — У меня нет старых вещей. Я тогда все выбросил, в чем приехал в Москву… Что ты делаешь? — Мне все равно жарко, — признаю наконец очевидное, снимая куртку, а потом и тонкую летнюю ветровку, которую нацепил на всякий случай. — Держи, — отдаю ветровку Турову. — Накинь поверх. — Зачем? — Туров не спорит. И я радуюсь, что в принципе ношу оверсайз, иначе бы он не упаковался в мой шмот. — Собираюсь утащить тебя в чащу в том, что не жалко порвать, — фыркаю, застегивая куртку. Дожидаюсь, когда Туров вжикнет молнией, спрятав модное безобразие под моей зачуханной ветровкой с протертыми локтями, и дергаю за рукав, подсказывая направление. — Идем. — Так ты серьезно? — давясь смехом и перехватывая ветки, которые я отстраняю по пути и передаю ему, чтобы не хлестнули по лицу, Туров прется со мной, свернув с дорожки, в лесную глушь. Голоса оставшихся позади Кукушкиной и Артемова становятся все тише. Уж надеюсь, что они за нами не потянутся. — Ты в сговоре с белками? — веселится Туров. — Я ищу мусор, — отвечаю с достоинством. — А то ни одного мешка не соберем, если будем идти там, где работают дворники… Опа! — Мы выходим на протоптанную и хорошенько загаженную опушку, и я останавливаю Турова мягким толчком в грудь. Нажав на рычаг на ручке палки, хватаю с ветки дерева грязный порванный носок, явно переживший не один дождь, и поворачиваюсь с ним к Турову. — А вот и мой первый трофей. — Фу, бля! — Он отпрыгивает к елке и брезгливо прикрывается от меня мешком для мусора, в который я, изъебнувшись, забрасываю носок по широкой дуге. Туров опускает мешок, смотрит на меня обалдело и звонко возмущается: — Ты бросил в меня бомжатским носком! — Я бросил его в мешок, — поправляю со смешком. — И мы не знаем, чей это был носок… Может, — предполагаю, поиграв бровями, — того, кого я приводил сюда до тебя? — А ты знаешь толк в свиданиях, да? — огрызается Туров. — Я натравлю на тебя белок! У меня полно орехов! — обещает он запальчиво, держа мешок на вытянутых руках. Содрогается всем телом и отворачивает голову. — Фу! — Стой, где стоишь, — советую, пытаясь сдержать ржач. Ты такой милый, когда капризный, Туров. — Можешь закрыть глаза и думать о белочках, пока я тут убираюсь. Только мешок держи покрепче. — Иди в жопу, я лучше поставлю его вот здесь! Несмотря на то, что ходит по опушке и ворчит в голос, Туров не бросает меня одного разбираться со срачем и довольно ловко собирает мусор палкой. Когда мы с Борей набегами жили в Москве, пару раз выезжали по фану кататься сюда на беговых лыжах, и я планировал по памяти и наудачу срезать до зон, оборудованных под шашлычный отдых. Там-то точно нас ждет Клондайк. Кто же знал, что мы с Туровым прямо посреди чащи найдем стихийную мусорку? Судя по залежам, которые приходится откапывать не только из-под задубевшей спрессованной листвы, но и прямо из-под земли, какая-то компания гадила здесь регулярно. И ведь им ничего не жало сидеть в помойке! — Я слышу благодарность леса, — с чувством заявляет Туров, отправив в копилку несколько пивных бутылок и обломки обгрызанного насекомыми стула. — Он говорит «Вау, круто». — Кажется, это не лес, а Ярик, — прыскаю, подняв палец. Мы замираем, прислушиваясь. И правда, где-то в отдалении слышится вопль моего бывшего сокомандника. Только ветер эхом приносит его «Ахуели?! Я туда не пойду!» Туров смеется. Пошатываясь на шаге навстречу, вместо тычка в плечо он прижимается ко мне потным виском. Находит место почище, учитывая, что я рыл землю руками и далеко не первой свежести, где-то ближе к шее. На мгновение от прикосновения над воротником и дрожи его тихого смеха в горле опасно перехватывает. И мне многого стоит в порыве, не задумываясь, не прижаться сильнее. — Устал? — спрашиваю сочувственно, отводя руки, чтобы не испачкать его в земле, и сдуваю непослушную темную прядь со лба. Туров жмурится от моего выдоха. — Не, — отвечает с зависанием, не сразу отстраняясь. — Нормально. Я с ума схожу. Он только-только принял решение порвать со своей Лидой. Он в заебах, где взять денег, как закончить перевод в срок и разобраться с бывшей, обещавшей ему проблемы в случае отказа. Это не повод думать о его свободе. Она не для меня. Это повод собраться, блин, с мыслями и дать ему отвлечься, а не дышать напропалую его чертовыми духами. Проходит от силы полчаса, а у нас с Туровым уже один полный мешок и половина того, который я под шумок дернул у старшака-аграрника, чтобы не таскаться полупорожними к точке сбора. Опушка наконец выглядит причесанной и достаточно чистой, чтобы сфоткать ее на память. И для отчета, если он понадобится, конечно. Я осторожно снимаю перчатки, устраивая их на ветках дерева, откапываю телефон… — Ну встань, — предлагаю отодвинувшемуся из кадра Турову, — что ли, с мешками этими? Типа, «не все герои носят плащи». — Вот так? — Туров мигом оказывается между мешками и изображает позу древнегреческого атлета, приготовившегося метать диски, ядра и своих врагов. — Или так? — он выпрямляется во весь рост, мечтательно смотрит в небо, делая вид, что локтем опирается на невидимую полочку. — Да-да, именно так, — улыбаюсь, снимая его выебоны на видео. — Эй! — Туров опускает взгляд, понимает, что у меня полон телефон компромата, и стягивает перчатки. — Удали! Сними цивильное. — Это цивильнее некуда, — уверяю его, спрятав телефон в задний карман. Отпрыгиваю от него, когда подлетает, бросив перчатки, и со смехом ловлю за локти. Сумасшествие не заканчивается. Черные, полные искрящегося веселья глаза так, мать его, близко. Дыхание теплой волной прокатывается по лицу от сказанного шепотом: — Удали. Он перехватывает меня одной рукой за пояс и пытается добраться до заднего кармана. — Гер, Гер, я грязный… — тихо бормочу, еле-еле стискивая пальцы, — не испачкайся… Пульс подскакивает. Застрявшая в его волосах веточка оставляет росчерк на щеке. От Турова одурительно пахнет розовым перцем сейчас, пока мы переступаем туда-сюда, вцепившись друг в друга, а я тяну его за рукава и раскрываю горячую шею под сползающим воротником. Глаза закрыв, цепенею опять: он задевает меня губами под ухом и застывает с рукой в моем кармане, будто сейчас же забывая, что полез туда за телефоном. И ничего больше нет. Кроме нас. Не слышу ни шума ветра, ни далеких голосов прочесывающих лесопарк волонтеров, только тяжелое Герино дыхание. Умоляю себя, что не надо. И все равно, не удержавшись, слегка поворачиваю голову. Чувствую, как расслабляются его мягкие, безумно мягкие губы, касаясь мочки, оставляя еле ощутимый теплый след на щеке… Гера вдруг всем телом вздрагивает от громкого шороха, раздающегося прямо над нами, и резко накрывает мою голову ладонью. — Это белка, — подсказываю хрипло, заставив себя сделать шаг в сторону, вывернувшись из-под его руки. — Вон… Приходится одернуть себя, чтобы не схватить его, крутящего башкой по сторонам, за подбородок и не направить в нужную сторону. Просто кивком показываю, добавляя сдавленно: — Не суетись. Она нас боится. У меня пульс ебашит даже в кончиках пальцев, кажется. Что это было? Что я, блядь, только что чуть не сделал, а? Туров выглядит, будто разом вспомнил слишком много всего из того, что забыл. Про мой телефон, оставшийся у него в руке. Орехи в карманах кожанки — до них ему приходится добираться, задрав ветровку. Он бросает несколько грецких себе под ноги, смотрит на меня вопросительно… и я снова сбиваюсь с мысли, потому что щеку в месте, где вскользь коснулись его губы, все еще покалывает. Потому что он, растрепанный, взбудораженный и потерянный, чего-то ждет, а я так залипаю на его глазах черных и челке, упавшей на лоб, что как идиот пялюсь в ответ и молчу. Белка. Черт, точно. Я собираюсь намекнуть Турову, что она даже с руки, если он на корточки присядет, может не поесть. Но мы, видимо, так неподвижны сейчас и безопасно сосредоточены не на ней, что белка реально сбегает вниз по дереву и подпрыгивает к кроссовке Турова. — Не шевелись, — прошу шепотом, опуская глаза. Белка быстро-быстро, не смущаясь нас, стачивает две половинки грецкого ореха. Шарится вокруг ног Турова, не находит тех, что упали подальше, и… ставит лапки на его замызганную в лесопарковой грязи кроссовку. «Еще есть чо?» Из меня вырывается тихий смешок. Понятно, что их тут регулярно подкармливают, но Туров реально диснеевская принцесса. В первый раз вижу, чтобы самые наглые белки хотя бы немного, но не шугались предлагающих пожрать людей. — Что-мне-делать? — беспомощно спрашивает дитя городских джунглей, в одной руке держа мой телефон, а в другой сжимая два кругляшка фундука. — Осторожно отдай, — предлагаю, как будто бы еще дыша неровно после… бля, Туров. Я заставляю себя что-то произносить, лишь бы вырваться из потока мыслей, которые недостаточно уверенно запрещал себе: — И сними на мой телефон, если получится. Туров не глядя проводит пальцем по экрану, открывая фотик. Медленно разжимает пальцы и спустя мгновение вскрикивает: — Бля, прости! — когда фундук чуть не стукает белку по башке. — Прости! Туров нагибается, но белка хватает фундук зубами, прыгает на дерево, оттуда — на другое, и вверх по спирали на космической скорости взлетает высоко под крону. — Она, наверное, сейчас думает, — жалуется Туров, поднимаясь на ноги и глядя вслед скрывшейся белке, — «себе по голове, долбоеб, постучи»… — Не расстраивайся, — я только задавил в себе это желание, и вот мне снова до смерти хочется обнять его. — Она заест этот стресс. Туров фыркает, неуверенно улыбаясь. А я решаю вытряхнуть из башки все лишнее и завязываю полный мешок. — Идем? — зову, надеясь впарить Турову полупустой. Если еще что-то попадется, загрузим его и возьмем в точке сбора новый. Успеваю заметить, как Туров морщится, взгляд отводя от моего телефона. Что такое? Снимок вышел смазанным? — Тебе звонят, — говорит он сухо, отдав мне телефон. Хватает предложенный мешок, перчатки и палку и первым идет дальше. Звонок сбрасывается. Я решаю потом посмотреть, кто звонил, и просто сую телефон в карман. Всю обратную дорогу мы молчим. Потому что идем друг за другом: Туров шагает впереди, придерживая для нас ветки, а я дышу ему в затылок, подволакивая за собой мешок, и думаю лишь о том, что если бы повернулся еще немного… Какой смысл? Паниковать. Мне же не сорвет башню снова? И я не решу, что это хорошая идея — целовать Турова среди мусора? Что я вообще с какого-то хера могу поцеловать его в каких угодно других обстоятельствах? — Ого! Вы первые, кто набрал целиком… А у вас еще и второй почти загружен, — хвалит нас старшак-аграрник на точке сбора. — Фамилии? — Туров, Каменский, — отвечает Гера за обоих и напоминает на всякий случай, взяв предложенную бутылку с водой: — Мы не закончили. Его энтузиазму можно только позавидовать. Мы на обратном пути напоролись на еще один небольшой участок срача, и Гера нехило поднапрягся, убирая ствол упавшего на эту красоту дерева. А ему хоть бы хны. И вид смертельно уставших экономистов, отдыхающих на пеньках рядом с едва ли на треть наполненным мешком, его не вдохновляет сделать перекур. Лично я бы покурил. Что и делаю, ныкаясь позади дерева. Не уверен, что здесь разрешено, но мне позарез необходимо потравить себя в отместку за объятия с Туровым. Не головой думал. Весь там был, в его запахе. И его руках. И я обязательно потушу как следует и выкину бычок, так что… Достаю телефон и проверяю, кто все-таки звонил. Это Кирилл Демьянов. Хотя я говорил ему, отказываясь от утренней тренировки, что поеду в лесопарк, он настойчиво спрашивал, когда я освобожусь. И я сказал ему, что, наверное, смогу присоединиться вечером. Только вот в башке крутится приз за скорость сбора мусора. Плохая идея. С никакущим здравомыслием, в которое меня способны окунуть розовый перец и черные, блестящие от незамутненного восторга глаза. — М. Я дымом закашливаюсь, оборачиваясь на Турова. Он бы еще неслышнее подкрался. Как долго он тут, со мной за деревом, стоит, сложив руки на груди, и пялится с нескрываемым осуждением на мою сигарету? Вот его бы сейчас щелкнуть и это фото печатать на пачках сигарет — лучшая мотивация бросить. — Все-все, закончил, — успокаиваю, задирая ногу, чтобы потушить окурок о подошву. Взгляд Турова смягчается, пока он наблюдает, как я заворачиваю окурок в фантик, потом в еще один и сую в ближайший мешок для мусора. — Пойдем? — зовет Туров, качнув головой в сторону. — Там чуваки тоже полный мешок приперли, надо ускориться. — Да? — черт возьми, он же не хочет сказать, что думал о том же? — Да, — кивает Туров уверенно, почти упрямо, будто я собирался его отговаривать. Это все еще плохая идея, но я не скажу «Нет» первым, ясно? Мне вспоминается по свежим следам, с каким лицом он отдал мне телефон на дозвоне от Кирюхи, и сердце неоправданно громко стучит. Туров разминает пальцы и отворачивается, произнося и мне, и просто в воздух: — Мы же собираемся попасть на базу отдыха.