Тебе и не снилось

Влас

— Вот здесь? — Гера закатывает рукав толстовки настолько высоко, насколько позволяет обхват бицепса, и показывает на край узора из шипов. — Ну, типа, здесь, — веду прямо по контуру татушки, нажимая на твердые мышцы, — и вот здесь… — лезу пальцем под закатанный рукав, но он слишком туго прилегает к руке. — И вообще вдоль нее. — Угу. — Гера опускает рукав и откидывается затылком мне на живот. Я на парте сижу, а он — на стуле между моих разведенных ног. — Но правое все практически в цветах уже. — Гера задирает голову, глядя на меня снизу вверх, и уточняет, будто это я его уговаривал на анютины глазки, которые он то ли во сне увидел, то ли вспомнил, но утром, только проснувшись, первым делом полез их гуглить: — Еще набить? — Ты меня спрашиваешь? — смеюсь, сжимая его плечи. — Если нравится… то мне тоже понравится. Гера коротко улыбается. — Не мешаю? — ворчливо уточняет сидящая на соседней парте Лида. Смотрю я на нее теперь иначе, это факт. Не в том плане, что под ее блонд ужасно идут эти адски густая подводка и ядрено-черная помада, хотя много кого такой мейк бы превратил в бюджетную версию переодетого в парик Мэрилина Мэнсона. Им с Герой обоим, кажется, пойдет что угодно, вплоть до мешков из-под картошки. Просто мне понятно теперь, хрен ли Лида вечно дерганая и на взводе. Но ее сучкин характер прям-таки не дает продышаться. — Не, не волнуйся, — откликается Гера с легким ядом в тоне. — Можешь дальше молчать. Перерыв-то длинный. Лида вспыхивает, складывая руки на груди, и упирает взгляд в налипший на дереве снег. Картинка за окном напоминает кристаллы, которые я выращивал в детстве, опуская щепки, спички, копейки и ветки в насыщенный солевой раствор. У меня целая коллекция была. Помню раннее детство очень смутно. Не потому, наверное, что с моим биологическим отцом мы прожили недолго — мама разыграла залетного туриста, приехавшего в Карелию на рафтинг, как наш с ней счастливый билет куда подальше, когда я только-только должен был пойти в первый класс. А потому, что мне там было дико скучно. Работа у мамы была с мая по осень: она выросла на Шуе, нашей местной реке, часто по ней сплавлялась с друзьями в школьные годы, хорошо знала ее пороги и бывшие лесосплавные плотины и всякие сезонные фишки с течением, два раза в ней же чуть не утонула… Что не убивает, манит нас сильнее. Мама на целое лето, бывало, уезжала инструктором по рафтингу. От Медвежьегорска, где оставались мы с отцом, застревала далековато, чтобы часто мотаться обратно. Для нее же лучше. Все равно всеми силами старалась избегать мужа, с которым была связана только залетным мной. Отец в ее отсутствие либо работал, либо побухивал напротив телика. Сам на улицу не ходил дальше продуктового, а меня и туда не брал. И избегал меня так же, как мать — его. Сажал в комнате, выдавал коробку игрушек и велел сидеть тихо. Я быстро поумнел на его ремне и кулаке и раньше, чем всему остальному, научился не лезть под горячую руку и развлекать себя сам. И все же я безумно скучал без маминого чтения перед сном, прогулок и зимы. Зиму я любил больше других времен года, потому что все это: хруст наста под ногами, санки, колючие перчатки, сладкие обертки из-под конфет, подтаявших в сжатом кулаке, большой душистый лес и «Смотри, северное сияние!» — означало маму. Что она еще долго никуда не уедет, и мы будем болтать и учиться читать, и мне совсем не будет скучно. Не помню, чтобы отец со мной в принципе разговаривал. Помню только слово «Ешь», сопровождавшее тарелку с невкусным хрючевом и куском хлеба. Которую мне нужно было сожрать целиком и поскорее уматывать в комнату подальше с его глаз. А однажды мама вернулась с сезонки раньше времени. Был тот короткий теплый промежуток лета почти без дождей, который означал, что мамы не будет еще столько же, сколько уже прошло. И тут вдруг она без предупреждения сюрпризом появилась на пороге, когда отец был на работе. Счастливая, непривычно ласковая и пахнувшая чужими духами, бросилась меня обнимать и спрашивать, хочу ли я мороженое. Естественно, я хотел! Мы собрали мои и ее вещи в чемодан и несколько пакетов и навсегда уехали из той квартиры и из Медвежьегорска с незнакомым бородатым мужиком в смешной куртке, который купил мне мороженое. Как мама моталась в Медвежьегорск разводиться, она мне нехотя рассказала спустя несколько лет. Но они с отцом разбежались, походу, так тихо и быстро, будто и в этом сыграла их привычка всеми силами друг друга избегать. Что это было?.. Только я между ними и был. Случайная ниточка, связавшая двух чужих людей на выпускном из колледжа. Еще я помню, как в Красноярске, куда нас отвез тот бородатый турист, сидя у моей новой кровати и думая, что я заснул, мама плакала, голову уронив на книжку, которую мне читала. Я не в первый раз вспоминаю об этом, и не в первый раз мне жалко ту женщину… девушку, несколько лет топившую в бурной порожистой Шуе мечты о другой жизни. Она дорвалась. Выцарапала и себя, и меня. И у нас с мамой дохуя и больше контр, конечно. Но я все чаще и чаще думаю, чем старше становлюсь, что не знаю всего о ее прошлом в Карелии, да даже о том, что происходило дома между ней и отцом. О том, что он руки любил распускать по пьяной лавочке не только со мной в воспитательных целях. Что в маме много страхов осело и никогда, походу, не уйдет в воду Шуи с концами. Страх застрять где-то не там снова. Страх привязаться к кому-то не тому уже не ребенком, но сильными чувствами. Страх, пожаром перекинувшийся на меня, что я разжирею без спорта и окажусь никому не нужен. Думаю об этом, глядя на хмурую Лиду. Сколько всего в ней уже отложилось за полгода, от чего она рискует никогда не отмыться? За дверью крошечной аудитории, ключ от которой нам на время перерыва подрезал в деканате Дэвид, доносятся топот и гул голосов. Сюда никто не зайдет, потому что мы закрылись на два оборота. Да и потому, что здесь в принципе не поместится ни одна группа, даже самого непопулярного модуля. Какой-то бесполезный, давно всеми забытый рудимент от мира универских кабинетов. На трех задних партах полно пыльных коробок. Гере нравится это место, и спрашивать не надо: он кайфует, что может прислониться ко мне после двух долгих пар и не дергаться при этом от громких шагов за дверью. Хотя конкретно сейчас он дышит чуть раздраженнее от Лидиного выпендрежа и заявления «Я думала всю ночь. И месяцами думала. Ничего не придумала. Давайте забьем». Они могут, походу, бесконечно играть в упрямую молчанку. Но мы встретились не для этого, да? И Лида бы не продолжала сидеть тут с нами во время длинного перерыва, да и в универ бы не поехала сегодня, если бы не верила хоть в какой-то шанс. — А ты сможешь, — возвращаюсь я к Лидиным словам, первым устав от затянувшегося молчания, — забить? Или она к тебе… ну… лезет? Не просто вид делает, что ничего не было? Лида легонько вздрагивает. — Поверить не могу, — бормочет она не в тему, обращаясь к стенке, куда переводит задумчивый взгляд, — Каменский… Я думала, кстати, что из волейбольной сборной. Но только этот, как его… — естественно, блин, она вспоминает не кого-то другого: — Антон? Гера издает полный презрения смешок. — Я не в волейбольной сборной, — поправляю ровно, прикидываясь, что не представил ебало бывшего и как он лезет к Гере с «Одна ночь ниче не сделает, м?». Фу, бля. Сильнее стискиваю руки на Гериных плечах. — Потом осудишь Герин вкус, окей? — Не осуждаю, — возражает Лида прохладно, поворачивая голову и окидывая меня оценивающим взглядом. — Ты умный. И одеваешься норм. Неожиданный комплимент моим любимым красным штанам и черной рубашке. Геру он веселит, судя по второму смешку, уже куда более расслабленному. — Так давай умный тебе поможет хотя бы советом? — предлагаю язвительно. И повторяю вопрос, который ее задел, а значит, в нем и кроется вся соль из насыщенного раствора: — Она же тебя не игнорит дома, да? Лида продолжает пялиться на меня, и когда мне уже кажется, что она просто отвязаться не может от мыслей о нас с Герой, наконец произносит с тяжелым вздохом: — Нет… — и похоже, это короткое слово ощутимо давит на ее желание выговориться и облегчить душу. Лида начинает тараторить как заведенная, пересаживаясь на парте к нам лицом: — И дома, и не дома. Палит мои соцсети… — Лида смущенно поджимает черные губы, прежде чем объясняет, хотя и так уже понятно: — Это все для нее. Чтобы не думала, что я по ней сох… Ну, в общем. Вся моя жизнь. «Развлекаюсь как могу со своим парнем», — она изображает кавычки пальцами. — А она комментирует. Я стараюсь, когда она дома, у нее на глазах не появляться. Но если пересекаемся, а совсем этого не делать не получается, она постоянно говорит что-то… — Лида аж задыхается, и по ее красивому лицу пробегает тень болезненной измотанности этой хуйней, — что-то с намеком… На то, что мне не такое нравится. Или как я была одета. Не при отце. Наедине. Или предлагает фильм вместе посмотреть в гостиной и… — Лида встряхивает головой и следующее звучит с задушенной злостью: — и улыбается, блядь. Она надо мной смеется. Она знает, какая я, что мне надо, и это просто пиздец. — Отцу ты не говоришь, — встревает Гера серьезно, — а мама? Ты можешь что-то ей сказать? — Или переехать к ней? — подсказываю, на нервяке, подхваченном от Лиды, наминая Гере плечи. — Мы с мамой видимся только на ее день рождения, — отмахивается Лида, как от бесполезной затеи, — и на мой. Так, кости ее подругам перемыть, маником похвастаться. Я с папой с их развода живу. Лет с семи где-то. Я просто… — Лида признается таким тоном, как будто думает об этом впервые прямо сейчас, и эта мысль ее и расстраивает, и бесит, и загоняет в очередной тупик: — Я просто не знаю, как она отнесется. Я ее-то практически не знаю. Только одно — у нее на папу просто аллергия с отеком Квинке. При «лучшем» раскладе, — Лида снова изображает кавычки, показывая, как относится к такой вероятности, — она меня примет с распростертыми объятиями, чтобы устроить папе полный трэш за мой счет. Вой, скандал, каким-нибудь журналистам грязи навалит. Папа не последний, блин, человек. Это разлетится просто повсюду. А все, что попадает в интернет… — …остается в интернете навечно, — угукаю, и Лида кивает. Она из другой группы, но тоже с рекламы и связей. И мы с ней оба только что были на лекции, где препод вспоминал, шутя, «удаленную» неудачную фотку Бейонсе. — Я не хочу… — проговаривает Лида, сглотнув, — не хочу с папой так, в крысу. — Но и говорить ему не хочешь, — настаивает Гера на этом варианте угрюмо. Мы немного обсудили утром, собираясь на пары. Кажется, что это так давно было. Наше шатание по комнате, уборка после… не тот момент, чтобы вспоминать, как мы провели ночь, но я уже тогда, засыпая в обнимку с Герой, кошмарно скучал по сексу. Черт. Как перестать об этом думать? Мое счастье категорически неуместно на фоне Лидиного несчастья. Пусть она та еще коза, у меня язык не повернется сказать, что хотя бы каплю этого дерьма она заслужила. — Я его боюсь. Его реакции, — признается Лида, как в преступлении, опуская глаза. — Он… были, короче, моменты, когда они с друзьями на ужинах заводились под виски и говорили много, — Лида кидает на Геру быстрый, полный сомнения взгляд, будто прикидывая, стоит ли вдаваться в детали, — много страшных вещей про не таких людей. Вспоминали какого-то знакомого, который стал нерукопожатным и которого папин лучший друг… он его на намеке и поймал. В сауне этого знакомого запер и выкрутил температуру на сотку и держал дверь, не открывая, и ждал клятвы на коленях, что тот найдет бабу и будет ей каждый вечер… — Лиду передергивает, а Герины плечи под моими ладонями становятся просто каменными. — И все за столом одобряли это, понимаете? И мой папа тоже. Не понимаю. У меня мурашки, блядь, ледяные по спине. Я привык, допустим, к мысли о том, что никогда не засвечу личную жизнь у себя в соцсети, никогда не пройдусь вон там, за дверью этого старого кабинета, с Герой за руку. Не поцелую его на людях и много еще чего, простого, доступного миллионам пар. Что надо помалкивать о своей ориентации, и она всегда будет во вкладке инкогнито под двухфакторной аутентификацией. И даже такие ограничения предлагать Гере в комплекте с собой… тяжело морально. Это обоюдный выбор, знаю. Но я все равно рад до дрожи каждому выцарапанному для нас моменту. Хочу дать ему больше. Хочу заработать много бабок и снять нам квартиру. Чтобы мы с ним были вместе не по таймеру и не по расписанию, составленному по броску игральных костей. Но это все такие цветочки по сравнению с реальной, физической опасностью, которую несут в себе случаи, как в истории Лиды. Врагу не пожелаю наткнуться на кого-то из тех мужиков за столом. — …А еще больше боюсь того, — продолжает Лида, — что папа категорически против, чтобы я съезжала до выпуска из универа. В идеале — пока не выйду замуж и не перееду к супругу. Он пиздец какой консервативный. Надо нагуляться? Нагуляйся. Но живи здесь. Я боюсь не сказать ему… а остаться с ним в одном доме, когда он будет знать. И Мила только ему поддакивает. «Да, Лида не должна никуда переезжать». Мне наедине она говорит то же самое. Как заевшая музыка, блядь. Почему, сука, у меня такое липкое, гадкое впечатление, что эта хитровыебанная Мила хочет усидеть на двух стульях? Приятном и денежном. И все то, что Лида воспринимает то как угрозы, то как издевательство над ее чувствами — что, в принципе, правда, — это попытки прощупать почву и понять… готова ли Лида сломаться и крутить с Милой у собственного отца за спиной? Не представляю, зачем бы еще суке, дорвавшейся через две постели до кошелька, не вид делать, будто нихуя не было, что Лида поддержала бы на пять с плюсом, учитывая страх перед отцом, а… лезть к ней. Подначивать. Посмотрим фильм вместе. Если Мила все еще испытывает что-то к Лиде… чувства, влечение, что угодно. Это и пиздец, и какой-никакой шанс надавить на суку и заставить в один голос с Лидой умолять отца отпустить ее с миром в какую-нибудь съемную хату, к матери — молча, без признаний в причине, — главное, чтобы отдельно от новоявленной мачехи. Нам поможет, если мы узнаем наверняка. — Самое отвратное, — тянет Лида грустно, — как подумаю, что отец женится на ней, всего этого не зная… И сказать ему не могу. И не говорить, что она делала и продолжает делать со мной, просто пытка. Я при любом раскладе сделаю ему хуево… — Она вдруг бормочет: — Так странно говорить вам все это. Очень… странно. Гера задумчиво теребит мою ладонь, лежащую у него на плече. — Мне кажется, — говорит он, и мне тут же хочется ему рот зажать, — она как будто неровно к тебе дышит до сих пор, вот и… Черт, Гера, ну какой же ты у меня иногда прямой! Я готов поклясться, что у Лиды сердце ебонькает от его слов. Что-то такое отражается во взгляде на секунду-другую. С неоправданной надеждой, которую Лида тотчас, судя по упрямо поджатым губам, проклиная эту слабость, в себе гасит. Да, я того же мнения, что и Гера. Но… А, к черту. Изящнее Лиду к этой мысли мы уже не подведем. — Гера, — вздыхаю, щелкая его легонько по уху. — Че? — он задирает голову и смотрит на меня недоуменно. — Уже ничего, — фыркаю и обращаюсь к Лиде: — Если что, это предположение. И в нем, как бы, нет ничего хорошего… — Я знаю! — ощетинивается Лида, складывая руки на груди. — Я с ней… никогда! Я серьезно. После всего. Эти полгода… — о, нет, она так содрогается, все это мысленно прогоняя, что я не сомневаюсь: дурить насчет каких бы то ни было интрижек с будущей мачехой она не собирается. — Но если она реально… Это же пиздец в квадрате. — Ага, — соглашается Гера. — Ты… не пыталась, случаем, у нее спросить, че ей надо? — Как ты себе это представляешь? — Лида пялится на него с искренним недоумением. Ее щеки начинают розоветь. — «Эй, а ты, случаем, не хочешь все вернуть, как было? Ты, я, массажный стол?» — Спросить, хули она к платьям твоим придирается, — спокойно гнет свою линию Гера, — и твоему парню. Который вообще может быть твоим женихом. — Нет… — Лида трясет головой. — Я не… я… — она догадывается и прищуривается: — Хочешь, чтобы я попыталась в ней реальную ревность вызвать, что ли? — Если она от тебя не отстает, — встреваю осторожно, — и не собирается, у тебя всего два варианта… Терпеть это и дальше, что тебя с ума, нафиг, сведет. Или вывести ее на чистую воду и закошмарить в ответ. Она может обосраться и начать приседать твоему отцу на уши, что тебе не помешает личное жилье, может спалиться на ревности… или мы ее спалим на том, что она лезет к тебе. Или она, конечно, может сыграть на последнее и показать твоему отцу те фотки… — Лида морщится, и я упрямо договариваю: — Я правда не думаю, что тебе стоит списывать этот вариант со счетов. Скажешь, что она тебя соблазнила и заставила, а ты боялась и слушалась. Чем она, тем и ты. Кому твой отец поверит больше? Массажистке с твоими голыми фотками в телефоне, которую знает меньше года, или своей дочери? — Это, — ехидно замечает Лида, но я вижу, что мимо она не пропустила ни слова, — не два варианта, Каменский. А три. — Я насчитал четыре, — загибает пальцы Гера. — Или пять… — Гуманитарии решили доебаться до гуманитария, — огрызаюсь. — Но… — …но Влас прав, — поддерживает меня Гера. — С ней надо поговорить. Понять, хули прикопалась. Хочешь, я буду рядом? — Мы, — поправляю. — У меня есть на уме один план. Когда Мила будет дома, но там не будет отца? — Завтра, — прикидывает Лида, — вечером. — Значит, завтра вечером у тебя, — прислушиваюсь к стихающим шагам и голосам в коридоре, проверяю время в телефоне и назначаю им новую встречу: — Перерыв ща кончится. Давайте вам после пар расскажу. — Повесил интригу, — вздыхает Гера, но не возражает. Лида закатывает глаза и цокает, когда мы с Герой напоследок целуемся. — Выпей аспирин, — шепчу, похлопывая по карману толстовки, куда сунул ему таблетку. Утром он жаловался, что башка разболелась, пока до кулера в универе добрались, вроде отпустило, — если опять. — Угу, — улыбаясь, Гера обнимает меня за шею и еще раз целует в щеку, в губы и в висок. — Спасибо. — Влас Каменский, — бормочет под нос Лида, когда мы, дождавшись полной тишины в коридоре, выходим, и ключ достается мне, — Каменский… обалдеть, блин. Мы расходимся в разные стороны, потому что уже опаздываем на свои пары. Но перед тем, как поднимаюсь на этаж выше, готовый выслушать пару ласковых от препода по социологии, достаю телефон и набираю маме. — Что такое? — спрашивает она с подозрением вместо «Привет», взяв трубку спустя пару гудков. — Что случилось? — Почему, — уточняю со смешком, — что-то должно случиться? Не знаю сам, зачем набрал. Просто так много всего в душе всколыхнулось. Вчера ночью. Этим утром. И сейчас, когда Геру отпускал из объятий и напоследок вдохнул его запах, я вдруг догнал. Думал, будто розовый перец слишком сильно уже в моем восприятии переплелся с Герой, и я никогда не докопаюсь, о чем он мне напоминает. Но ведь и правда — очень похоже на незнакомые духи бородатого мужика, оставшегося в памяти безымянным. Аромат, который принесла на себе мама в день неожиданного возвращения с Шуи. Запах того дня, когда я был абсолютно счастлив. Мне купили мороженое, забрали из дома, где я сидел в четырех стенах, опасаясь издать лишний звук и потревожить покой вечно страдающего похмельем отца. В тот день меня увезли в новую жизнь. Где мы встретили Борю, где случился волейбол, где я поступил, куда хотел, где много чего случилось, где меня ждал Гера… — Просто время такое, — мама, судя по шороху, отстраняет на секунду телефон, чтобы проверить, — …учебное. Ты обычно не звонишь в такое. — Да просто хотел сказать, — произношу, сглатывая ком в горле, — что вспоминал тут, как мы читали перед сном. И что люблю тебя, мам.