Из мыслей Смерти

Кёльн, 2013 год. Поздний октябрь. Дождь моросил третий день подряд — мелкий, противный, какой бывает только в Северном Рейне-Вестфалии, когда небо превращается в мокрую вату, а воздух пахнет дизелем выхлопных газов и речной сыростью от Рейна. Смерть стоял на площади перед Кёльнским собором, опираясь на трость, и смотрел на готические шпили, пронзающие низкие тучи. Чёрный костюм-тройка сидел на нём идеально — так, как может сидеть только одежда, сшитая не портным, а самой необходимостью. Две тысячи двести двадцать два миллиметра роста. Сегодня он уменьшился до ста девяноста пяти — не хотелось привлекать внимание туристов, которых, несмотря на погоду, набралось порядочно. Японцы с фотокамерами, группа французских школьников в одинаковых синих ветровках, пожилая пара из Милана — все они суетились у входа в собор, прячась от дождя под путеводителями и зонтами. Трость с набалдашником из четырёх черепов тихо постукивала по брусчатке, когда он переносил вес с ноги на ногу. Хромота была старой привычкой, а не необходимостью — когда-то, кажется в четырнадцатом веке, он решил, что идеальное тело вызывает у людей слишком много вопросов, и добавил себе этот дефект. С тех пор люди видели в нём просто высокого господина с больной ногой, а не то, чем он являлся на самом деле. Собор Святого Петра и Святой Марии — Kölner Dom — высился перед ним чёрной громадой. Смерть помнил, как закладывали первый камень в 1248 году. Помнил запах известкового раствора и потных каменщиков, помнил епископа Конрада фон Хохштадена, который умер через тринадцать лет после начала строительства, так и не увидев своего собора. Помнил, как в девятнадцатом веке достраивали башни по средневековым чертежам, найденным в Дармштадте. Люди умирали, поколения сменялись, а собор рос — медленно, упрямо, как коралловый риф, сложенный из человеческих жизней. Смерть любил это место. Не так, как Хиросиму — когда шестьдесят тысяч душ одновременно покинули тела в одно августовское утро 1945 года, он стоял в эпицентре и чувствовал, как реальность плавится и дрожит. Не так, как Помпеи — когда раскалённый пирокластический поток накрыл город, и Смерть шёл по улицам, забирая людей, застывших в предсмертных позах, словно гипсовые статуи. И уж точно не так, как Мазари-Шариф, или Сребреницу, или поля под Верденом. Нет, Кёльн он любил по-другому. Более по-людски, сказал бы он, если бы кто-то спросил. Здесь, на площади перед собором, было что-то от жизни. Несмотря на то, что каждые несколько минут Смерть чувствовал, как где-то в городе обрывается очередная нить — старая женщина в больнице Святой Елизаветы, мотоциклист на автобане А4, недоношенный младенец в инкубаторе университетской клиники — здесь, перед этими стрельчатыми арками, жизнь казалась особенно громкой. Бурлящей. Настоящей. Он перевёл взгляд на центральный портал. Каменные фигуры святых смотрели на него пустыми глазницами. Война как-то спросила у Люцифера, правда ли архитектор собора продал душу дьяволу — эту легенду любили пересказывать экскурсоводы. Люцифер, по словам Войны, только усмехнулся и опроверг слух. «Я не торгуюсь с людьми», — сказал он, и в его голосе слышалась вековая усталость. Смерть знал это чувство. Люди вечно приписывали им сделки, договоры и интриги, в то время как настоящая правда была куда проще и куда скучнее: люди сами прекрасно справлялись и без дьявольского вмешательства. Мысль о Люцифере потянула за собой другую — о разговоре, который случился сегодня утром. Душа. Мужчина сорока трёх лет, бухгалтер из Дюссельдорфа. Инфаркт за рабочим столом. Когда Жнец из отделения 17 привёл его в Чистилище и Смерть задал свой обычный вопрос — «Спрашивай. Но знай — ответ тебе не понравится» — бухгалтер вдруг спросил: «Ну, так если есть Смерть, то и Жизнь тоже есть?» Смерть тогда промолчал. Дал душе три дополнительных мгновения — жест почти невиданной щедрости — и отправил дальше по инстанции. Но вопрос застрял в нём, как заноза. Теперь, стоя под кёльнским дождём, он размышлял. Люди — удивительные создания. Их вопросы часто глупы, иногда наивны, но иногда, самую малость, они попадают в цель. Ведь действительно: если есть Смерть — функция, сущность, должность, — то должна быть и Жизнь? Или Рождение? Само понятие «смерть» в человеческом языке означало конец. Прекращение функций. Остановку времени для биологического объекта. Но для самого Смерти — кем он был? Не просто концом. Он был переходом. Дверью. Моментом истины между двумя состояниями бытия. А Рождение? Разве это не дверь с другой стороны? Разве не момент перехода из небытия в бытие? Смерть не помнил, чтобы когда-нибудь встречал сущность по имени Рождение. Ни в одном из отделений Небес не было такого отдела. Внутренний код не предусматривал такой должности. Даже в архивах, где хранились записи со времён до сотворения мира, не упоминалось ничего подобного. Но ведь кто-то должен открывать дверь с той стороны? Если углубляться в философию — а у Смерти было достаточно времени, чтобы углубляться в философию, — то Рождение и Жизнь — это прерогатива Бога. Самый первый акт творения. «Да будет свет» — это и было первое рождение. Бог создал всё: ангелов, людей, демонов, время, пространство, семь небес и семь кругов ада. Но создал ли Бог Смерть? Вопрос был неудобным, и Смерть знал это уже много тысячелетий. Бог не создавал Смерть. По крайней мере, Смерть этого не помнил. В его памяти не было момента сотворения — только момент осознания себя, и это осознание пришло одновременно с первой жизнью, которую нужно было завершить. Они возникли вместе, как две стороны монеты, как вдох и выдох. Никто никому не предшествовал. Смерть помнил свой первый день. Вернее, то, что люди назвали бы «днём» за неимением лучшего слова — тогда ещё не было ни дней, ни ночей, ни самого времени в его привычном понимании. Было только осознание: «Я есть». А затем: «Ты нужен». Чей это был голос — Бога или самого мироздания — Смерть не знал до сих пор. Он и Бог никогда не говорили об этом напрямую. За все эпохи, за все семь тысяч лет — а может, и больше, Смерть не вёл точного счёта первым тысячелетиям — они встречались лишь несколько раз. И каждый раз разговор шёл о делах. О душах. О порядке. Но никогда — о происхождении. Бог, при всех его качествах, избегал этой темы. А Смерть был слишком тактичен, чтобы спрашивать. Или слишком равнодушен. Или и то, и другое. Теперь же, в отсутствие Бога, ответа не было вовсе. Кто старше? Смерть или Творец? Если Бог — альфа и омега, начало и конец, то логично предположить, что Смерть — часть Его замысла. Но Смерть знал одну неприятную истину, которую не знал никто другой — даже Михаил, даже Уриил с его пророческим зрением, даже Сариил с её проницательностью. Рано или поздно Смерть пожнёт и Бога. Это было не желание, не план, не бунт — это была просто констатация факта. Как восход солнца. Как смена времён года. Всё, что имеет начало, имеет и конец. Даже Бесконечное. Даже Всемогущее. Даже Тот, Кто сказал «Я есмь Сущий». Смерть не знал, когда это случится и случится ли вообще — но он знал, что когда этот момент настанет, он будет там. С книгой судеб в одной руке и карманными часами в другой. А вот самого Смерти не пожнёт никто, кроме времени. И это была вторая неприятная истина. Время — единственная сила, которая не подчинялась никому. Не Богу, не Смерти, не демонам. Оно было раньше всего и останется после всего. Часовые Времени, эти скелеты с песочными часами вместо глаз, были лишь его слугами — как Жнецы были слугами Смерти. Но само Время оставалось недосягаемым, непостижимым, абсолютным. Когда-нибудь, через миллиарды миллиардов лет, когда погаснут звёзды и испарятся чёрные дыры, Время пожнёт и Смерть. И останется одно. В тишине. В пустоте. Эта мысль не пугала Смерти. Она его успокаивала. — Мальчишеский вскрик вырвал его из задумчивости. Смерть повернул голову — медленно, с достоинством существа, которое никуда не спешит. В трёх метрах от него стоял ребёнок. Мальчик лет семи или восьми, в жёлтом дождевике с капюшоном и резиновых сапогах с изображением роботов. Капюшон сполз с головы, открывая растрёпанные светлые волосы. Ребёнок смотрел на Смерть широко раскрытыми глазами — такого огромного дядю он явно никогда не видел. Рядом с мальчиком стояла женщина — вероятно, мать, — которая что-то искала в сумке и не замечала, что её сын замер как вкопанный. Смерть посмотрел на мальчика. Мальчик смотрел на Смерть. Их глаза встретились. Чёрный с белым зрачком — правый. Белый с чёрным зрачком — левый. Обычно люди не замечали глаз Смерти. Они видели их, но не осознавали, списывали на игру света, на усталость, на оптическую иллюзию. Дети иногда замечали. Дети вообще чаще видели то, что взрослые научились игнорировать. Этот мальчик определённо видел. Но он не испугался. — У вас красивая трость, — сказал мальчик на немецком с лёгким рейнским акцентом. — А черепа настоящие? Смерть улыбнулся. Это была настоящая улыбка — редкое выражение на его лице, которое он позволял себе только в особых случаях. — Нет, — ответил он. Голос его звучал глубоко и мягко, как виолончель. — Это просто украшение. — Жалко, — сказал мальчик. — Было бы круто, если бы настоящие. — Лукас! — женщина наконец подняла глаза от сумки и заметила, что её сын разговаривает с незнакомцем. — Извините, — сказала она Смерти, беря мальчика за руку. — Ничего страшного, — ответил Смерть. — У вас вежливый сын. Женщина натянуто улыбнулась и потянула мальчика к входу в собор. Лукас обернулся через плечо и помахал рукой. Смерть чуть приподнял трость в ответном жесте. Мальчик не знал, что через двадцать два года, в 2035-м, он будет лежать в больнице с редкой формой лейкемии, и когда за ним придёт Жнец, он вдруг вспомнит высокого господина с тростью перед Кёльнским собором и поймёт — поймёт всё. И его последний вопрос будет не «Почему я?», а «Вам всё ещё нравится Кёльн?». Но это будет потом. А сейчас Смерть смотрел, как жёлтый дождевик исчезает в тёмном проёме собора, и думал о том, что люди — действительно интересные существа. Они задают глупые вопросы. Иногда — философские. Иногда — те, на которые нет ответа даже у Смерти. И всё же они продолжают спрашивать. Продолжают искать смысл. Продолжают жить, зная, что умрут. Это было достойно уважения. Смерть повернулся и медленно пошёл вдоль собора, постукивая тростью по мокрой брусчатке. Начинало темнеть. Зажглись первые фонари. Где-то вдалеке заиграл уличный музыкант на виолончели — Бах, сюита №1. Смерть остановился на мгновение, прислушался, кивнул каким-то своим мыслям и двинулся дальше. Ему нужно было в Гамбург к полуночи. Там умирал старый моряк, который когда-то, в 1962-м, вытащил из воды тонущего мальчика. Моряку было восемьдесят семь. Он прожил хорошую жизнь. Смерть планировал задать ему вопрос и уже знал, что моряк спросит в ответ: «Тот мальчик — он выжил?». И Смерть ответит: «Да. У него теперь свои дети». И это будет хорошая смерть. Правильная. А пока можно было не спешить. До Гамбурга четыреста километров — четыреста двадцать семь тысяч шагов, если идти пешком. Но Смерть не ходил пешком на такие расстояния. Он просто оказывался там, где нужно, когда нужно. Это было одно из преимуществ его должности. Дождь усилился. Туристы попрятались под крыши кафе и сувенирных лавок. Площадь перед собором опустела. Только чёрный силуэт — высокий, с тростью, чуть прихрамывающий — ещё некоторое время виднелся в сгущающихся сумерках, пока не растворился в дожде, как растворяется в воде капля чернил. В соборе зазвонили к вечерней мессе. Кёльн жил своей жизнью, не зная, что Смерть только что стоял на его площади и размышлял о природе бытия. И это было правильно. Так и должно быть. В конце концов, люди не должны видеть Смерть слишком часто. Для этого у них есть другие, менее очевидные вещи: дождь, музыка, готические шпили в тумане и дети в жёлтых дождевиках, которые не боятся смотреть в глаза Вечности.