Хозяин твоего танца

Перед тем как сесть в кресло, я набрал номер защищённого канала. Марк ответил после первого гудка — ждал. — Работа сделана? — голос у него был жадным, нетерпеливым. — Чисто, — сказал я. — Тела нет. Двойная оплата. — Ты уверен, что никто не найдёт? — Я уверен, что ты не найдёшь даже зуба. Он хмыкнул. Сбросил звонок. Через минуту пришло уведомление о переводе. Я посмотрел на монитор, где Елена спала на бетоне, и убрал телефон. — Спи, птичка. Твой муж только что заплатил за твою смерть. А я заплатил за твою жизнь. Я сидел в операторской, и синее марево двенадцати мониторов выжигало мне зрачки, но я не моргал. В наушниках, вместо монотонного гула вентиляции, звенел её отчаянный, надломленный шепот: «ненавижу...». Но я слышал. Слышал, как за этим словом просачивается другое: «хочу». Я видел всё. Видел, как её рука, дрожащая, неверная, потянулась вниз, к источнику постыдной влаги. Мои глаза приковались к этому движению, и в паху снова загорелся тугой, раскаленный узел. Чувствую, как по моим ладоням пробегает электрический разряд, как шрам-змейка на щеке начинает пульсировать. Она хотела. Её тело кричало об этом. Намокшая киска, дрожащие бедра, ускоренное дыхание — всё это было чистым, первобытным ответом на мою грубость, на мой взгляд, на обещание полного, абсолютного уничтожения. Это была не просто похоть. Это был её инстинкт выживания, извращенный и прекрасный, который превращал страх в желание. Но она остановилась. Зажала себя в кулак. Сжала зубы до крови, отдернула руку, словно обжегшись. «Это просто химия. Это страх. Только страх». Она лгала себе. И эта ложь была для меня слаще любого стона. Она боролась. Боролась с собой. А это означало, что я сломал не просто её волю, я добрался до её нутра, до самой её сути. Она была сложнее, чем я думал. И тем интереснее было её переделывать. — Отлично, птичка, — прохрипел я в пустоту. — Борись. Борись до последнего вздоха. Потому что чем сильнее ты сопротивляешься, тем слаще будет момент, когда ты сама приползешь ко мне. Наблюдал, как она, измученная внутренней борьбой и остатками эфира, наконец-то провалилась в тяжелое, беспокойное забытье. Её тело, обнаженное и уязвимое, лежало на холодном бетоне, как брошенная, но бесценная статуя. Вентиляция монотонно гудела, убаюкивая мою жертву. Ярость ушла, оставив после себя странное, чистое чувство — нежность. Но это была не та нежность, что у любящего мужчины. Это была нежность хирурга к своему пациенту, механика к сложному механизму, который он собирается разобрать и собрать заново, но уже по своему чертежу. Она была моим произведением, а произведения нужно беречь. Я поднялся с кресла. Время пришло. Не для танца, как я обещал. Для чего-то более тонкого, более извращенного. Я собирался сломать её не только болью, но и неожиданной заботой. Я вошел в её камеру бесшумно, как тень. От неё все еще пахло страхом, потом и той постыдной влагой, что проступила между её ног. Вдохнул этот запах, и он опьянил меня. Она была моей, даже в своем сопротивлении. Первым делом я пошел за инструментом. Достал из скрытого ящика набор для уборки: щетки, чистящие средства, ветошь. Методично, без единого лишнего движения, вычистил каждый сантиметр её бетонного склепа. Убрал комья грязи, вытер пыль, оттер кровь от раненой лодыжки. От Марка, от её прошлой жизни, от её сопротивления не должно остаться и следа. Это должен быть чистый холст для моей работы. Затем я принес таз с теплой водой. Пар поднимался, наполняя камеру непривычным, почти домашним ароматом. Взял мягкое, хлопковое полотенце, смочил его и, опустившись рядом с её спящим телом, начал обтирать её. Мои ладони скользили по её коже — сначала по лицу, бережно стирая слезы и пыль, потом по шее, по плечам, вниз по рукам, по животу. Её тело было бледным, хрупким, но под этой хрупкостью я чувствовал напряжение мышц танцовщицы. Я видел молнию на её спине — каждый изгиб шрама, каждую неровность. Мои пальцы нежно обвели её, впитывая в себя эту историю боли, которая теперь принадлежала мне. Я вытер её бедра, осторожно раздвинул колени, чтобы обтереть между ног, чувствуя, как пульсирует там ещё влажная плоть. Никакого отвращения. Только абсолютное, холодное владение. Я видел её целиком, от пяток до макушки. И она была прекрасна. Моя птичка, спящая в бетоне. Затем я сосредоточился на её ноге. Аккуратно снял разорванную ткань изумрудного платья, которая была намотана вокруг цепи. Обнажил распухшую, кровоточащую лодыжку. Это был её рабочий инструмент, её балетный инструмент. Я не мог позволить ему разрушиться. Не раньше, чем я заставлю его танцевать для меня. Достал из аптечки заживляющую мазь — специальную, с антисептиком, которую использовал для своих ран после «работы». Намазал её толстым слоем, чувствуя, как её кожа, обветренная и поврежденная, впитывает её. Затем я взял чистый бинт и аккуратно, крепко, но не туго, перевязал лодыжку, защищая её. Моя забота была беспощадной. Она должна была выжить. Для меня. Я нашел чистую одежду: простую, серую тунику из мягкой фланели и такие же брюки. Грубые, но теплые. Поднял её хрупкое тело и бережно одел. Она была похожа на ребенка. Моего ребенка. Мою птичку. Затем я принес кровать. Простую, армейскую, но с толстым матрасом и чистым бельем. Уложил её на неё, накрыл толстым, шерстяным одеялом. Её тело расслабилось в тепле, дыхание стало глубже, спокойнее. Я присел на край кровати, глядя на её спящее лицо. Бледное, утомленное, но теперь без гримасы ужаса. На какое-то мгновение она была просто женщиной. Моей женщиной. Протянул руку, чтобы коснуться её рыжих волос, но остановился. Нет. Не сейчас. Сейчас она должна спать. Она должна восстанавливаться. Для меня. Я достал из кармана небольшой, старинный, но рабочий музыкальный ларец. Открыл его. Из него полилась тихая, печальная мелодия — классическая колыбельная. Поставил его на прикроватную тумбочку, которую тоже принес. Она должна проснуться не в аду, а в своем новом раю. Моем раю. Где я — единственный источник и боли, и утешения. Я хочу, чтобы она была благодарна. Чтобы она металась между ненавистью и зависимостью. Чтобы она сошла с ума, пытаясь понять, кто я для неё. Я вернулся в операторскую, погасив в камере дежурный свет. На мониторах она спала, окруженная нежностью, которую даровал ей монстр. И это было лишь начало. Настоящая работа только начиналась. И это было куда интереснее, чем просто сломать её. Я собирался её пересоздать.