Хозяин твоего танца

Я проснулась от того, что между ног было мокро. Не так, как бывает от страха — сухо, липко, противно. Нет. Это была настоящая, обильная влажность, проступившая сквозь тонкую ткань трусов, которые Виктор надел на меня вчера, когда уносил с пола. Я села на кровати, дрожащими руками откинула одеяло. Пятно на простыне — тёмное, влажное. Я коснулась его пальцем, поднесла к носу. Запах был резким, сладковатым, ни на что не похожим. Я знала этот запах. Раньше я чувствовала его только после редких ночей с Марком, когда он изредка заставлял себя прикасаться ко мне. Но тогда это была бледная, жалкая влажность — пара капель, которые быстро высыхали. Сейчас трусы промокли насквозь. — Что ты со мной сделал? — прошептала я в пустоту камеры. Вентиляция гудела, как всегда. Камеры смотрели своими чёрными глазами. Я знала, что он там, за стеной. Что он видит меня. Что он, возможно, смотрит на меня прямо сейчас. Эта мысль должна была напугать меня. Она напугала бы меня ещё вчера. Сегодня она заставила низ живота сжаться. Я легла обратно, закрыла глаза. Тело всё ещё помнило вчерашнее. Не вилку — нет, холод металла стёрся. Осталось другое: тот момент, когда сталь вошла в меня, и мир взорвался белым светом. Я никогда не испытывала такого с Марком. Никогда. Я думала, что оргазм — это выдумка, что женщины в романах врут, что это просто приятное расслабление. А оказалось… Оказалось, что моё тело может выгибаться дугой. Что из горла может вырываться крик, который я не узнаю. Что я могу кончать снова и снова, пока не потеряю счёт. Я хотела забыть это. Я пыталась. Но низ живота пульсировал в такт сердцу, и моя рука, против воли, скользнула вниз. Я не хотела этого делать. Я ненавидела себя за каждое движение. Но пальцы уже касались влажной ткани, уже нащупывали клитор — набухший, твёрдый, выступивший из складок. Я провела по нему — один раз, лёгким движением. И чуть не закричала. Чувствительность была бешеной. Каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом, идущим от клитора к позвоночнику, от позвоночника к затылку. Я никогда не была такой. Марк говорил, что я холодная, как рыба, что во мне нет страсти. Я верила ему. А теперь моя собственная рука заставляла меня выгибаться на кровати, кусать подушку, чтобы не застонать. Я ввела палец внутрь. Легко — влаги было так много, что он скользнул без сопротивления. Я чувствовала стенки, сжимающиеся вокруг него, и представляла… Я не хотела представлять. Но перед глазами встала вилка. Рукоять. Его пальцы, сжимающие сталь. И его голос, низкий, властный, не терпящий возражений: «Кончай». Я не хотела думать о нём. Я пыталась представить кого-то другого — мужчину из балета, красивого, нежного, с добрыми глазами. Того, кто не причинял бы мне боли. Но воображение рисовало только его. Ртутные глаза. Шрам-змейку. Холодные пальцы без отпечатков. Я кончила от этого воспоминания. Судорога прошла по телу, бёдра сжались, я замерла на секунду, а потом обмякла, тяжело дыша. Между пальцев было скользко. Я вынула руку и посмотрела на неё. Прозрачные, тянущиеся нити. Мой собственный сок. Я поднесла пальцы к лицу, понюхала. Резкий, сладковатый, живой запах. Я лизнула один палец. Солёный. Сладкий. Как вчера, когда он облизывал вилку. Я легла на спину, раздвинула ноги, закрыла глаза. Рука снова скользнула вниз. Теперь я не сопротивлялась. Я хотела повторить. Я хотела почувствовать тот взрыв снова. Я представляла его пальцы вместо своих. Его голос. Его запах — озон и табак, который въелся в простыни. Я кончила второй раз. Быстрее, чем первый. Легче. И тут же захотела третий. Я убрала руку, сжала бёдра, закусила губу. Остановись. Ты сходишь с ума. Ты не можешь хотеть этого. Ты не должна хотеть. Но тело не слушалось. Оно помнило. Оно требовало. Я свернулась калачиком, обхватив колени руками, и заплакала. Тихо, беззвучно, потому что поняла: он сломал меня. Не тогда, когда похитил. Не тогда, когда приковал цепью. А вчера — когда заставил кончить от стали. Я ненавидела его. Но низ живота всё ещё пульсировал. Я ненавидела себя за то, что хочу повторения. Я снова опустила руку вниз, погладила клитор — медленно, почти нежно, представляя, что это делает он. Кончила в третий раз — слабо, коротко, но этого хватило, чтобы отпустить. Я лежала в мокрой постели, истекающая, дрожащая, пустая. Смотрела в потолок. — Что ты со мной сделал? — прошептала я в третий раз. Ответа не было. Только гул вентиляции. Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, душный, полный вилок и ртутных глаз. Крик застрял в горле колючим комом, превратившись в задушенный хрип. Я рванулась вверх на постели, пальцы судорожно впились в простыни, раздирая ткань. В кошмаре всё было слишком реальным. Сцена Большого, залитая ослепительным, мертвенным светом прожекторов. Я танцевала «Жизель», но мои пуанты были наполнены битым стеклом и раскаленной ртутью. В первом ряду сидел Марк. Он улыбался той самой своей «публичной» улыбкой, потягивая коньяк, а рядом с ним стоял Виктор. Они о чем-то перешептывались, глядя на мои окровавленные ноги, а потом Марк просто кивнул. Музыка оборвалась. Вместо неё заскрежетал металл. Виктор вышел на сцену, и в его руках была та самая вилка... Она росла, превращаясь в огромный стальной трезубец, и он медленно, с наслаждением, входил мне в спину, прямо в «молнию», разрывая позвоночник. — Дыши... дыши... — заклинала я себя, хватая ртом холодный, тяжелый воздух камеры. Паника накрыла меня ледяной волной. Сердце билось о ребра так неистово, что казалось, кости вот-вот треснут. Перед глазами плясали черные пятна. Я чувствовала фантомный холод стали внутри себя — там, где Виктор оставил свой след несколько часов назад. Мне казалось, что я всё еще чувствую его вес на себе, его жесткие пальцы на моих бедрах. Я начала всхлипывать — мелко, по-детски, захлебываясь собственным ужасом. Ощущала себя разбитой фарфоровой куклой, осколки которой выбросили в мусорный бак. Я была никем. Просто куском мяса, проданным мужем и препарированным психопатом. А потом в вентиляции что-то щелкнуло. Озон и табак. Этот запах ударил в ноздри раньше, чем лязгнул замок. Едкий, мужской, пугающий. Мое тело отозвалось мгновенно: паника сменилась оцепенением. Но где-то в самой глубине души, в той темной бездне, в которую я превратилась, шевельнулось нечто чудовищное — облегчение. Я ненавидела себя за это, я хотела вырвать себе сердце, но присутствие Виктора означало, что кошмар закончился. На смену призракам пришел реальный монстр, а к нему я уже начала привыкать. Дверь открылась. Виктор вошел бесшумно, неся поднос. Его ртутные глаза впились в меня, сканируя мое состояние. Он видел мой пот, мои расширенные зрачки, мою дрожь. Он знал, что я только что была в аду. Он поставил поднос на столик и медленно, с кошачьей грацией, подошел к кровати. Я вжалась в стену, подтянув ноги к груди, пытаясь закрыться, спрятаться. Серая туника задралась, обнажая мои щиколотки. Виктор не сказал ни слова. Он опустился на корточки у края постели. Его шрам-змейка на щеке едва заметно подергивался в такт его дыханию. Он протянул руку — медленно, давая мне время закричать или ударить, — и обхватил мою ступню. Его пальцы были ледяными и твердыми. Ладони обжигали кожу своим холодом. Он поднял мою ногу, внимательно рассматривая изувеченные ступни. Синие ногти, деформированные суставы, багровые мозоли — цена каждого моего выхода на сцену. Марк всегда просил меня надевать чулки, чтобы не видеть этого «уродства». А Виктор... Виктор склонил голову и прижался губами к моим избитым пальцам. Вскрик замер у меня в гортани. Это было невыносимо. Пугающе. Поцелуй был долгим, почти благоговейным. Я чувствовала жар его дыхания на своей коже, и по моему телу прошла электрическая судорога. Это не было похоже на то, что он делал раньше. В этом жесте было признание моей боли. Я смотрела на его затылок, и во мне боролись два желания: ударить его в висок свободной ногой или запустить пальцы в его волосы и притянуть ближе. От этой мысли меня едва не вырвало. — Ты хочешь моей смерти, Елена, — прошептал он, не отрывая губ от моей ступни. Его голос вибрировал в моих костях. — Каждой клеточкой своего тела ты мечтаешь о том, как сталь войдет в мою плоть. Я чувствую это. Твоя ярость — единственное, что в тебе осталось живого. Он поднял голову. Его ртутные глаза сияли безумным, холодным азартом. — Если ты так хочешь убить... я сам вложу оружие в твои руки. Я замерла, перестав дышать. Оружие? — Сегодня я начну тебя учить, — он продолжал, и в его голосе проступила пугающая страсть профессионала. — Я научу тебя анатомии убийства. Я покажу тебе, как держать нож, чтобы он стал продолжением твоего тела. Как бить без промаха. Как перерезать жилы и вскрывать гортань. Ты больше не будешь фарфоровой куклой. Ты станешь лезвием. Моим лезвием. Мое сердце пропустило удар. Он сумасшедший. Он собирается дать мне нож, зная, как сильно я его ненавижу? Дурак, — вспыхнуло у меня в голове, и эта мысль была острой, как бритва. — Ты совершаешь свою последнюю ошибку. Дай мне нож. Учи меня. Я буду впитывать каждое твое движение, каждую хитрость. Я вытерплю твои прикосновения и твои поцелуи, я превращу свою панику в лед. А потом, когда ты меньше всего будешь этого ждать... я вонжу этот нож тебе в горло. Я вырежу твой шрам-змейку и заставлю тебя захлебнуться своей ртутной кровью. Я посмотрела ему прямо в глаза, и впервые за всё время не отвела взгляд. В моей душе, среди руин, родилась цель. Черная, стальная, беспощадная. — Я буду учиться, — прохрипела я. Виктор едва заметно улыбнулся. Это была улыбка дьявола, который только что заполучил новую душу. Я не знала, о чем он думает. Я не видела, как в его воображении я — его идеальное творение — вхожу в спальню к Марку Вайнсу. Я не знала, что он готовит меня не для своей смерти, а для мести человеку, который предал меня. — Хорошо, птичка, — он отпустил мою ногу и поднялся. — Ешь. Тебе понадобятся силы. Наша первая репетиция — на рассвете. Он вышел, оставив в воздухе запах озона и табака. Я осталась сидеть на кровати, глядя на свою ступню, которая всё еще горела от его поцелуя. Я сжала кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Учи меня, Виктор. Сделай из меня монстра. И ты увидишь, как хорошо я усвоила твой урок.