Хозяин твоего танца

Я позволил ей помучиться в своём кошмаре ещё час после того, как вернулся. Пусть страх просочится в каждую клетку её «фарфорового» тела. Пусть ненависть к Марку и ко мне переплавится в концентрированное, жгучее топливо. Мои ртутные глаза неотрывно следили за ней на мониторе. Она металась на кровати, беззвучно крича. Я слышал её даже через толщу бетона. Наконец я поднялся. Пора было начинать наш балет. Я вошел в её камеру, и запах озона и табака ударил в неё как молот. Она мгновенно замерла, свернувшись в комок на кровати, как напуганный зверёк. На ней всё ещё было изумрудное платье, теперь помятое и заляпанное грязью вчерашнего дня. Она казалась ещё более хрупкой в нём, ещё более беззащитной. И это мне нравилось. Контраст. — Встань, птичка, — мой голос был низким, повелительным. Я не приказывал, а констатировал факт. Её тело задрожало, но она подчинилась. Её янтарные глаза были расширены от ужаса, но в их глубине уже горел огонек обречённой ярости. Она ждала продолжения пытки. — Сегодня ты начнешь учиться. Встань. Она не двинулась. Только дрожала. Я подошел к ней, и от неё пахнуло горьким страхом. Мои ладони без отпечатков легли на её плечи, и я почувствовал, как её худые кости содрогнулись. Я заставил её идти, толкая вперед по коридору. Она спотыкалась, но я не позволял ей упасть. Она должна была чувствовать мою руку, мою власть. Каждый шаг её израненных ступней по холодному бетону был частью нашего урока. Мы вошли в тренировочный зал. Стерильный бетонный куб, залитый безжалостным люминесцентным светом. В центре зала стоял манекен из баллистического геля, набитый синтетической кровью, с реалистично прорисованными внутренними органами. Стены были выкрашены в нейтральный серый цвет, но на одной из них висели анатомические плакаты, детализирующие расположение жизненно важных органов и артерий. Елена замерла на пороге, увидев манекен. Её дыхание сбилось. Я видел, как её взгляд скользит по плакатам, по схематическим изображениям вскрытых тел. По её лицу разлилась мертвенная бледность. — Что это? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Твой новый учитель, — ответил я, наслаждаясь её реакцией. — И твоя новая сцена. Я подошел сзади, медленно провел рукой по её спине, прямо по молнии под серой туникой. — Убийство — это не балет, Елена, — прошептал я ей в самое ухо, наслаждаясь тем, как по её коже пробегает дрожь. — Здесь нет аплодисментов. Только хрип и тяжесть остывающего мяса. Ты готова взять этот грех на свои фарфоровые плечи? — Дай мне нож, — прохрипела она. Её голос был полон такой жажды моей крови, что я едва не рассмеялся. Это была не просто ненависть, это был инстинкт выживания. Я достал из-за пояса узкий, матово-черный стилет. Идеально сбалансированный, хищный. Я вложил его в её ладонь, накрыв её пальцы своими. Её кожа была ледяной. Моя — горячей от предвкушения. — Держи крепко, — мой голос был как скрежет стали. — Нож — это продолжение твоей воли. Если воля дрогнет, сталь предаст тебя. Он почувствует твой страх. Я встал сзади, обнимая её, направляя её руку к манекену. Моя грудь прижималась к её спине, и я чувствовал, как бешено бьется её сердце. Она думала, что я учу её убивать меня. Она представляла, как этот клинок входит под мое ребро, прямо туда, где пульсирует моя жизнь. Она визуализировала. Прекрасно. — Смотри сюда, — я переместил её руку к области шеи манекена, прижимая её тонкие пальцы к рукояти. — Сонная артерия. Один точный рывок. Жизнь вытекает за сорок секунд. Или здесь, — я опустил её руку к солнечному сплетению, под ребра. — Под диафрагму, вверх, к сердцу. Это требует силы, которой у тебя пока нет. Но у тебя есть скорость и гибкость. Я чувствовал, как её возбуждение нарастает. Грязное, путаное чувство, которое она принимала за ярость, но которое подпитывалось близостью моего тела, запахом озона и осознанием её новой, смертоносной силы. Она была одержима идеей возмездия. И это было моё лучшее оружие. Учись, моя маленькая птичка, — думал я, глядя на то, как напрягаются мышцы на её предплечьях. — Затачивай свою ненависть. Думай о том, как ты перережешь мне глотку. Питайся этой надеждой. Я знал, что в этот момент перед её глазами стоит моё лицо. Она репетировала мой финал. Но я видел другую картину. Я видел Марка Вайнса. Я видел его холеную, трусливую рожу, когда он поймет, что его «товар» вернулся. Что его нежная жена больше не боится крови. Я представлял, как она будет смотреть на него в те последние секунды, когда поймет, что настоящим монстром был не я, а тот, кто продал её в этот ад. Я слегка сжал её запястье, заставляя вонзить нож в манекен. Лезвие вошло с глухим чавканьем. Из раны хлынула синтетическая кровь. Елена вскрикнула, отдернув руку, её тело содрогнулось. — Слишком слабо, — мой голос был безжалостным. — И слишком медленно. Еще раз. Ты должна хотеть этого больше, чем воздуха. Ты должна полюбить сталь так же, как любила свою сцену. Сталь — это твоя новая музыка. Она обернулась ко мне, её лицо было в паре сантиметров от моего. В её глазах полыхнул огонь — дикий, неуправляемый. Она замахнулась, и кончик стилета едва не задел мой шрам. Она хотела пробить мне череп. Я перехватил её запястье за мгновение до того, как сталь коснулась моей шеи. Сила была неравной, но я почувствовал сопротивление её мышц — балетная закалка давала о себе знать. Её дыхание, пахнущее страхом и проснувшейся жаждой крови, обжигало мою кожу. — Рано, птичка, — прошептал я, глядя в её расширенные, почти черные зрачки. — Ты метишь в лицо, потому что ненавидишь мой шрам. Но гнев делает тебя неуклюжей. Убийство — это не эмоция. Это геометрия. Я не отпустил её руку. Вместо этого я потащил её к стене, где висели детальные анатомические плакаты. Я прижал её спиной к холодному бетону рядом с изображением человеческой кровеносной системы. — Смотри сюда, — я ткнул пальцем в область шеи на плакате. — Сонная артерия. Видишь эту развилку? — Я провел кончиком её же ножа по схеме. — Если ударишь сюда, кровь зальет тебе глаза, и ты потеряешь ориентацию. Но если вскрыть её под углом в сорок пять градусов, давление упадет мгновенно. Человек не сможет закричать. Его мозг отключится через пять секунд. Это милосердие, Елена. А ты ведь не хочешь быть милосердной, верно? Она молчала, её грудь бурно вздымалась. Я видел, как её взгляд мечется по плакату, невольно впитывая информацию. — Спускаемся ниже, — я переместил её руку со стилетом к области ключицы. — Подключичная артерия. Она прячется глубоко за костью. Чтобы достать её, нож должен войти вертикально, как смычок падает на струну. — Я надавил на её кисть, показывая направление. — Один рывок — и рука противника парализована. Он не сможет нажать на курок. Он не сможет тебя оттолкнуть. Я почувствовал, как она содрогнулась. — Но твой любимый танец будет здесь, — я опустил её руку к солнечному сплетению на плакате. — Печень. Почки. Если ты хочешь, чтобы он мучился... если ты хочешь, чтобы он видел твое лицо и понимал, за что умирает, бей сюда. — Я обвел контуром органа на схеме. — Короткие, частые удары. Боль будет такой, что он не сможет вдохнуть. Он будет медленно тонуть в собственной крови, глядя в твои янтарные глаза. Ты ведь этого хочешь, Елена? Чтобы Марк смотрел на тебя и молил о пощаде? При упоминании его имени её пальцы на рукояти стилета судорожно сжались. Я попал в цель. — Посмотри на этот плакат, — я заставил её повернуться к схеме нервных окончаний. — Глаза. Гортань. Пах. Это точки для тех, кто слабее. Для тех, кто не может позволить себе роскошь честного боя. Ты слабая, птичка. Но ты можешь стать невидимой. Удар в глазницу — и лезвие входит прямо в мозг. Секунда — и всё кончено. Ни шума, ни борьбы. Чистая эстетика. Я отпустил её руку и отступил на шаг, давая ей возможность осознать услышанное. Она стояла у стены, маленькая, хрупкая, с боевым ножом в руке, на фоне расчлененных человеческих тел на плакатах. Это была самая прекрасная картина, которую я когда-либо видел. — Тело человека — это всего лишь карта, — сказал я, направляясь к выходу. — На ней есть короткие пути и длинные тропы. Я научу тебя каждому маршруту. К концу недели ты будешь знать, где находится душа, и как её вырезать. Я остановился у двери и обернулся. — А теперь тренируйся на манекене. Бей в сонные артерии, пока движения не станут такими же автоматическими, как твой реверанс на сцене Большого. Если к моему возвращению манекен не будет залит кровью... мы вернемся к урокам в твоей камере. А там у нас нет плакатов. Только твоя кожа. Я вышел, и лязг стальной двери отрезал её от остального мира. Я знал, что сейчас она бросится к манекену. Она будет представлять моё лицо, мою шею, моё сердце. Она будет убивать меня снова и снова, совершенствуя свой удар. И это было именно то, что мне нужно. Чем больше она будет репетировать мою смерть, тем вернее она нанесет удар Марку. Потому что ненависть ко мне — это всего лишь тренировка. Настоящий финал предназначался не для меня. Я сел в операторской и закурил, глядя на экран. Елена замахнулась. Стилет вошел точно в «подключичную артерию» манекена. — Умница, — прошептал я, выпуская облако дыма. — Танцуй, птичка. Танцуй.