Лунный танцор

Ариан очнулся от того, что чья-то бесшумная тень поставила поднос возле его изголовья. Он не помнил, как уснул. После танца принц поднялся, обронил: «Отдыхай», — и исчез. Ариан рухнул на подушки — мокрый, обессиленный, счастливый — и провалился в бездну сна без сновидений. Теперь утро лилось в окна золотым потоком, топя комнату в медовом свете. На подносе стояли: чаша с тёплым молоком, мёд в крошечном кувшинчике, лепёшки с кунжутом, вяленые фрукты и оливки. И — записка. Тонкий лист бумаги, придавленный камнем-печаткой с драконом. Ариан развернул. Каллиграфический почерк, чёткие строки: «После завтрака открой сундуки. Выбери то, что понравится. Служанки проводят тебя в сад гарема — погуляй, привыкай. Я приду позже. З.» Ариан перечитал дважды. Потом прижал лист к груди — глупо, по-детски, но не смог удержаться. В углу комнаты стояли два резных сундука из кедра и сандалового дерева — раньше их не было. Принц прислал их ночью, пока Ариан спал. Первый сундук — самый большой, с инкрустацией перламутром. Ариан открыл крышку и ахнул. Одежда. Множество одежды. Шаровары из лазурного шёлка — такие же, как в день прибытия, но мягче, тоньше, будто сотканы из утреннего неба. Шаровары цвета спелой вишни, расшитые золотыми нитями, что мерцали в свете, как живые искры. Шаровары цвета морской волны — с серебряной вышивкой, напоминающей пену на гребне прибоя. Куртки-лифы к ним — короткие, открывающие живот и плечи, словно приглашая ветер касаться кожи. Длинные рубахи до пят — из прозрачного хлопка, из плотного шёлка, из парчи. Для сна, для прогулок по комнате, для встреч. Платья — длинные, до щиколоток, с разрезом до бедра, с закрытой грудью, с открытой спиной. Белое, кремовое, шафрановое, цвета утренней зари — каждое словно хранило в себе оттенок рассвета. Халаты — мягкие, стёганые, для прохладных вечеров. Один — алый, с чёрными драконами (род Ашинов). Другой — синий, с серебряными лунами (символ его имени). Всё это пахло сандалом и лавандой. Всё было его. Второй сундук — из чёрного дерева, поменьше. Украшения. Золотые цепочки на лодыжки — с бубенцами, без бубенцов, с маленькими жемчужинами. Браслеты на запястья — тонкие змейки с рубиновыми глазами, что, казалось, следили за ним в полумраке. Серьги — маленькие золотые полумесяцы. Кольца — с бирюзой, с лазуритом, с янтарём. И подвеска — отдельно, в бархатном мешочке. Дракон из чёрного золота, с глазами-изумрудами. Символ защиты принца. Ариан надел её сразу — на шею, поверх рубахи. Тяжёлая, тёплая, она легла на грудь, как обещание. Он выбрал для прогулки длинное платье из шёлка цвета топлёного молока — свободное, ниспадающее мягкими складками, словно вода струилась по телу. Поверх — короткую накидку-вуаль из серебристой кисеи, которая закрывала лицо ниже глаз. По обычаю, гарема, омега не показывает лицо чужим — даже слугам-бетам. На ноги — мягкие туфли без задников, расшитые жемчугом. На шею — дракона. На запястья — тонких змеек. Служанка-бета в сером платье — лицо открыто, потому что беты не обязаны закрываться — поклонилась: — Господин велел проводить тебя в сад. Идём. Сад гарема назывался «Баг-е-Парвин» — «Сад Плеяд». Он находился за высокой стеной из розового камня, что дышала теплом, накопленным за день. Внутри сада служили только беты-женщины и беты-евнухи — альфам вход был запрещён под страхом смерти. Служанка отворила дверь, и Ариан перешагнул порог. Сад был раем на земле. Тысячи роз — алых, белых, жёлтых, почти чёрных — росли в геометрическом порядке, образуя узоры, словно кто-то выткал их на шёлке земли. Между розами вились дорожки из белого мрамора, посыпанные лепестками, которые хрустели под ногами, истончая сладкий аромат. В центре сада — пруд в форме восьмиугольника. Вода бирюзовая, со дна бьют фонтанчики, рассыпая брызги, что ловили солнце и превращались в радуги. В пруду плавали золотые рыбки, скользящие в толще, как живые монеты. Вокруг пруда — беседка из белого дерева, увитая жасмином. Внутри беседки — низкие диваны, заваленные подушками. Подушки были везде: на дорожках, у воды, под деревьями, будто сад сам приглашал упасть и забыться. Деревья — цитрусовые. Апельсины, лимоны, померанцы. Воздух пропитан сладостью цветущего жасмина, горчинкой розы и свежестью воды — тягучий, густой, как сироп. Ариан шёл медленно. В саду было пусто. Ни одного другого омеги — ведь у принца не было гарема. Только служанки-беты в сером, которые бесшумно скользили по дорожкам, поливая цветы и подсыпая лепестки. Беты-евнухи в зелёных халатах стояли неподвижно у стен, опустив глаза, словно статуи, забытые временем. Старшая служанка подвела Ариана к беседке у пруда, указала на подушки. — Жди здесь. Господин приказал. Вот шербет. Вот фрукты. Если нужно что-то ещё — позвони в колокольчик. Ариан сел на подушки, поджав ноги. Поднёс чашу с шербетом к губам — под вуалью пить было неудобно, но он справился, чувствуя, как струйка прохлады скользнула по горлу. Вкус — гранат и роза, терпкий и сладкий одновременно. Он смотрел на бирюзовую воду, на золотых рыбок, что вились в хороводе. В саду было тихо — только журчание фонтанов и далёкое пение птиц, где-то за стеной. Ариан чувствовал себя странно: не пленником, но и не свободным. Где-то посередине, в подвешенном состоянии, как лепесток, застывший в воздухе. Через некоторое время он услышал шаги. Тяжёлые, уверенные. Сапоги по мраморным дорожкам — это не могла быть служанка. Ариан поднял голову. К беседке шёл принц Захир. На нём была простая белая рубаха и широкие штаны — одет легко, почти по-домашнему. Волосы распущены, тёмной волной спадали на плечи. Лицо — спокойное, но глаза — золотые, хищные — сразу нашли Ариана, пронзили его, как стрелы. Служанки замерли. Беты-евнухи у стен опустили головы ещё ниже, вдавив их в плечи. Принц вошёл в сад гарема — туда, где альфам бывать не положено. Но он был принцем. И правила для него писались иначе — или не писались вовсе. — Выйдите все, — сказал принц негромко, но голос его прозвучал, как удар гонга. Служанки и евнухи исчезли мгновенно, как тени, растворённые солнцем. Беседка опустела. Захир подошёл к Ариану. Остановился. Посмотрел сверху вниз на омегу, который так и сидел на подушках, прижав колени к груди, словно пытался стать невидимым. — Можно я сяду? — спросил принц. Ариан поднял глаза. Под вуалью — только янтарные испуганные зрачки, расширенные, как у лани перед охотником. — Господин… вы спрашиваете разрешения у омеги? — Спрашиваю, — сказал Захир. И опустился на подушки рядом. Не на расстоянии — вплотную. Так, что их плечи почти касались, и Ариан чувствовал жар его тела. — Я вчера смотрел, как ты танцуешь. Всю ночь не спал. — Господин… — Ариан опустил голову. Вуаль скрыла его лицо целиком, оставив лишь тень. — Сними, — тихо попросил принц. — Здесь никого нет. Только я. Ариан поднял руки — тонкие, чуть дрожащие, как осиновый лист на ветру — и откинул вуаль. Лицо открылось. На скулах — розовый румянец, ресницы влажные, губы приоткрыты. Он не плакал — просто от волнения выступили слёзы, застывшие жемчужинами на ресницах. Принц смотрел. Долго. Потом протянул руку и кончиками пальцев провёл по его щеке — от виска к подбородку. Прикосновение было лёгким, как перо, почти невесомым, но оставило след жара на коже. — Я хочу, чтобы ты привыкал ко мне, — сказал Захир. — Не как к господину. Как к человеку. Которому не всё равно. Ариан замер. Сердце его билось где-то в горле, колотилось, как пойманная птица. — Господин, — прошептал он. — Но я — дар. Моё дело — угождать. — Твоё дело, — перебил принц, и в голосе его вдруг прорезалась сталь, холодная и непреклонная, — быть собой. Потому что тот, кем ты был в танце — это самый прекрасный омега, которого я видел в своей жизни. И я не хочу его ломать. Он убрал руку. Откинулся на подушки, заложив руки за голову, и уставился в небо, где плыли облака, подобные белым парусам. — Расскажи мне о Мандарьяне. О том, как ты жил до того, как тебя отправили сюда. Ариан помолчал. Потом начал говорить. Тихо, сбивчиво, но всё громче и увереннее. О садах своей родины, где апельсины росли прямо у окон, о старухе-наставнице, которая учила его языкам, стуча по столу костяшками пальцев, о первом танце, когда он упал и разбил коленку, и кровь смешалась с пылью… Голос его лился, как ручей, и принц слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, и в золотых глазах его зажглась тихая, спокойная теплота.