Лунный танцор

Ариан помолчал. А затем заговорил. Тихо, сбивчиво — но с каждым словом всё громче, увереннее, будто сбрасывал с души камень за камнем. — Мандарьян… он не похож на Ал-Марджан. Там нет таких дворцов. Нет розовых стен и фонтанов. Там — горы и облака. И холод зимой — до костей. Он опустил глаза на собственные пальцы, застывшие на коленях. — Моя мать была омегой. Простой, не из знати. Она стирала бельё во дворце царицы Анкиты. Отца я не знал никогда — поговаривали, солдат-альфа, ушедший в поход и не вернувшийся. Мать растила меня одна. Ариан сглотнул. Голос упал, став почти шёпотом. — Она умерла, когда мне было семь. Лихорадка. За одну ночь. Я проснулся — а она уже холодная. Я сидел с ней два дня, потому что не знал, что делать. Меня нашла служанка. Принц слушал молча. Не перебивал. Лишь пальцы, лежащие на подушках, чуть сжались. — После смерти матери меня забрали во дворец. Царица Анкита велела проверить всех детей умерших слуг — вдруг попадётся красивый омега. И я… попался, — горькая усмешка тронула его губы. — Уже тогда у меня были эти волосы — чёрные с синим отливом, и странные янтарные глаза. Меня отдали старой наставнице — Гульнаре. Бета, жёсткая, но справедливая. Он поднял глаза на принца — янтарь в золото. — Гульнара спасла меня. Не от побоев — их было много. От голода. Во дворце детей не кормили, если они не угождали. Помню, как воровал лепёшки из кухни и прятался в подвале. Меня ловили, били. А Гульнара… она приходила по ночам, приносила хлеб и заставляла учить буквы. «Если будешь умным, — говорила она, — тебя купят не солдаты, а кто-то знатный. И ты выживешь». Принц Захир тихо выдохнул. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах что-то дрогнуло — словно свет на воде. — Гульнара учила меня всему. Языкам, философии, музыке. А когда поняла, что у меня есть талант к танцу — наняла старого танцора из уличного театра. Он был жесток, но… он научил меня тому, что ты видел вчера, господин. Каждое утро — растяжка до слёз. Каждый вечер — поклоны до потери сознания. Ариан замолчал. По щеке скатилась слеза — первая. За ней — вторая. Он не вытирал. — А когда мне исполнилось двенадцать, пришёл приказ царицы. Меня готовят в дар. Не для вельможи — для самого принца Ал-Марджана, — он посмотрел на Захира в упор. — Для тебя, господин. Гульнара плакала той ночью. Сказала: «Ты уедешь далеко. Но если этот альфа окажется добрым — ты будешь счастливее, чем здесь». Слёзы текли теперь по обеим щекам. Ариан не всхлипывал — он плакал молча, как плачут те, кого с детства учили не издавать ни звука. — Последние три года меня шлифовали, как алмаз. Танцы, пение, языки, постельные науки. Меня не били — царица берегла товар. Но я был один. Совсем один. Никто не обнимал меня с тех пор, как умерла мать. Он закрыл лицо руками. Плечи задрожали. — Я боялся, что вы… что вы окажетесь жестоким. Что вы сломаете меня. А вы… вы смотрели мой танец, как на чудо. Вы принесли книги. Вы спросили, можно ли сесть рядом, — он убрал руки; лицо его было мокрым от слёз, глаза — красными. — Я не понимаю, господин. За что мне это? За что вы добры ко мне? Принц Захир не ответил. Он просто протянул руки — и притянул Ариана к себе. Омега замер на мгновение — не от страха, от неожиданности. А потом разрыдался в голос, уткнувшись лицом в грудь принца. Альфа обнял его крепко: одной рукой прижимая за плечи, другой гладя по волосам — чёрным с синим отливом, пахнущим жасмином. — Тихо, — сказал Захир негромко. — Тихо, Ариан. Я здесь. Ты не один. Никогда больше не будешь один. Он гладил его по голове, по спине, по мокрым щекам. Ариан плакал и не мог остановиться — выплакивал годы голода, одиночества, страха. В саду журчала вода, пахли розы, и никто не мешал им — служанки держались на почтительном расстоянии. Когда слёзы наконец иссякли, превратившись в редкие всхлипы, принц отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Ариану в лицо. — Я унесу тебя в комнату. Ты устал. И прежде чем Ариан успел ответить, Захир подхватил его на руки — легко, будто тот ничего не весил. Омега инстинктивно обхватил его за шею, прижимаясь ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Принц шёл через сад широкими шагами. Ариан чувствовал тепло его тела, слышал ровное дыхание, видел, как напрягаются мышцы под белой рубахой. Страх — старый, въевшийся в кости — шевельнулся где-то в глубине. «Он несёт меня в постель. Конечно, в постель. Он же альфа, а я — дар. Он будет брать меня сейчас. Прямо сейчас». Тело омеги напряглось. Пальцы, обхватывающие шею принца, побелели. Захир почувствовал это — напряжение, отчаянное, животное. Но ничего не сказал. Он вошёл в комнату Ариана. Осторожно, бережно опустил омегу на подушки — в самую середину мягкого облака из шёлка и бархата. Поправил подушку под головой. Отступил на шаг. Ариан смотрел на него снизу вверх — огромными испуганными глазами, всё ещё влажными от слёз. Губы дрожали. Принц Захир опустился на колени перед возвышением — так, чтобы их лица снова оказались на одном уровне. — Слушай меня внимательно, Ариан, — сказал он тихо, но твёрдо. — Больше никто в этом мире не тронет тебя и пальцем. Никто не ударит, не обидит, не возьмёт силой. Потому что ты — мой. Ты принадлежишь мне, принцу Захиру. А моя собственность — самая священная вещь в этом царстве. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся подвески-дракона на шее Ариана. — Этот знак защищает тебя. А за ним — я. Всей своей властью, всей своей силой. Ты понял? Ариан кивнул. По щеке снова скатилась слеза — но на этот раз не от горя. От облегчения. — Господин, — прошептал он. — Можно… можно я задам вам вопрос? — Спрашивай. — Почему… почему в вашем гареме нет других омег? Принц не ответил сразу. Его золотые глаза потемнели. — Потому что я ждал тебя, — сказал он наконец. — Хотя не знал об этом. Он поднялся. Прошёл к двери. У порога обернулся. — Отдыхай. Вечером я приду снова. И ты снова будешь танцевать для меня. Дверь закрылась. Ариан остался один на подушках. Уставший. С опухшими веками и мокрыми волосами. Но впервые за много лет — живой.