Волчий князь

Дверь скрипнула, открываясь шире, и полоска теплого света дорожкой побежала по земле. Сама хозяйка темным силуэтом застыла на пороге. — Чу, гости пожаловали! Что ж у калитки-то мнетесь, не заходите? — от ее голоса шерсть на загривке Феди приподнялась. Хвост спрятался между ног, зад просел, и Федя попятился, прижимая уши, как нашкодивший щенок. — Эй, серый, ты чего? — удивился кот, наблюдая, как волк пытается слиться с ночными тенями. — Погоди, хозяйка, у нас тут проблемка образовалась, — обернувшись через плечо, крикнул кот. — Федя, ты это куда собрался? — Это же… это Баба-Яга! — прошептал в ответ Федор. — Ну да, а ты кого тут встретить ожидал? Я, знаешь ли, тоже не красна девица, — непонимающе фыркнул кот. — Да и ты сам, между прочим, волколак поганый, а не добрый молодец. В чем, спрашивается, проблема? Федя сглотнул, поежился и зашептал, глядя в сторону избы, будто боялся, что хозяйка услышит: — Мне бабка рассказывала… она деток ворует. И нога у нее костяная. И в избе все из человеческих костей! Вместо запоров — руки, вместо замков — рты с зубами. Протянешь руку, а они клац-клац! И забор вокруг тоже из костей, а на заборе том черепа с глазницами светящимися. — Мда-у, горазда ж твоя бабка врать, — весомо мяукнул кот, покосившись на плетень под лапами. — Но черепа-то?! — попытался возразить Федя. — А что черепа? — лениво протянул кот. — Скажешь, охотники рога на стену не вешают? Или волчьи головы? А главное, у людей-то все это для забавы али хвастовства. А тут по делу висят. А не абы чего! Сбитый с толку, Федя несколько раз моргнул, засопел, но достойного ответа сходу не нашел. Открыл пасть и захлопнул. Возразить вроде бы хотелось, а нечем. И тут с болота налетел порыв ветра, сырой и пронзительный, закружил над поляной, заставив деревья даже не заскрипеть — глухо застонать. Плетень дрогнул. Избушка встрепенулась следом, словно сонная курица, переступила ногами и начала медленно опускаться на землю. Изнутри пахнуло дымом, топленым молоком, полынью и еще какими-то травами, названий которых Федя не знал. — Дух чую… — высокая фигура чинно спустилась с крыльца им на встречу. Федя, затаив дыхание, наблюдал, как темный рогатый силуэт приближается к воротам по световой дорожке. — Фу, ну и запах… Разит мокрой псиной — сил нет! Это вообще кто? — подбоченившись, затребовала ответа с кота статная баба в высокой кичке из красного кумача, расшитой золотым очельем. — Федор, — представил спутника кот. — Знакомец мой новый. — А чего он грязный такой? — брезгливо поджала полные губы хозяйка, выгнув полумесяцем тонкие брови. — Мне сказывали: добрый молодец плутает. А ты кого притащил? Под грозным взглядом Яги Федя еще больше сжался. Вот только молодая статная баба в клетчатой шерстяной юбке-поневе совсем не походила на древнюю колченогую старуху в лохмотьях, которой ей полагалось быть. А ее черно-красный навершник, отороченный ожерелками и полетами, сверкал каменьями даже в ночи, привлекая внимание Феди туда, куда смотреть не полагалось. Тем более, что, несмотря на тяжесть расшитой каменьями ткани навершника, скрыть достоинства местной хозяйки он не мог. А скорее подчеркивал их, да еще и с Фединого ракурса. И от этого Феде стало как-то совсем неловко: и от его жалкого вида, и от дурных мыслей. Да еще и в животе заурчало. — М-дау, — скептически протянул кот. — Но, может, если отмыть… Али уж как луна на убыль пойдет — так и обернется. — Куда обернусь? Обратно?! — заторопился Федя, да так, что язык начал путаться в зубах. — Это… это не навсегда? — Что не навсегда? — прищурилась баба, пристальнее вглядываясь в волколака. — Я… я еще смогу стать человеком? Баба переглянулась с котом, хмыкнула, завела руку за пояс и достала тяжелый нож с резной рукоятью. Молча воткнула его рукояткой в землю. И отступила в сторону, приглашающе поведя рукой. — А чего сложного-то? Ты, касатик, иди-ка сюда. Перекувыркнись через ножичек три раза, а как в третий раз оземь ударишься, так и обернешься обратно человеком. Федя застыл, уставившись на нож. От лезвия по земле тянулась длинная черная тень, будто трещина на земле. Он сглотнул — не от страха, а от чего-то глупого, жаром обдавшего его изнутри. «А вдруг?..» — Три раза? — неуверенно уточнил он, глядя на статную бабу снизу вверх. На то она лишь коротко усмехнулась, вновь приподняв брови. — Ну да, — ответил вместо нее кот. — Главное третий, чтоб с размаху, от всей души. А то не подействует. Баба смерила кота долгим косым взглядом, но тот, как ни в чем не бывало, принялся вылизываться. Федя встряхнулся. Боязливо скользнул в ворота. Тщательно обнюхал нож. Потом отступил на шаг, еще на один. Разогнался… и кувыркнулся через нож. Уже успевшие подсохнуть на нем комья грязи тут же россыпью разлетелись во все стороны. Яга подперла щеку костяшкой пальца, пристроила локоть на кулак левой руки, и принялась ждать. Федя снова отступил, чуть не поскользнувшись на мокрой от росы траве. Рванулся вперед — снова перекувыркнулся. На третий раз он прыгнул изо всех сил, отпружинив от земли всеми четырьмя лапами, перекрутился в воздухе и с глухим «хрясь» грохнулся в траву. Лапы в стороны, хвост отдельно, нос — в мох. Сердце ухнуло и замерло. Затаив дыхание, он приподнялся. — Ну что? — спросил, глядя с мольбой. Яга смотрела на него пристально, чуть заметно прикусив краешек нижней губы. Медленно обошла и покачала головой. — Не сработало, — сокрушенно прокомментировал кот. — Видать, не тем боком кувыркался. — Да уж угомонись ты, зубоскал, — внезапно одернула его Яга, но потом уже мягче добавила, обращаясь к Феде: — Поздно уже, утро вечера мудренее… Но в дом я тебя такого не пущу, не обессудь. На тебе грязи с пуд, и не сильно-то она с тебя пооббивалась. Поспишь в хлеву ночку. А там решу, что с тобой делать. Федя молча стоял, глядя на нож, все еще торчащий в земле. Он ждал: может, что-то щелкнет, зашевелится, изменится внутри… ну хоть что-то! Пробежится по нутру тягучей, выламывающей волной. Но ничего не произошло. Только и оставалось, что кивнуть. Но стоило сделать шаг, как поселившаяся было в нем пустота будто завязала живот болезненным узлом. Внутри заурчало так, что аж зубы заныли. Он хотел есть! От одной мысли, что придется опять терпеть, захотелось взвыть в голос. — Хозяюшка Яга… — голос вышел тихим, чуть срывающимся. — А можно мне… хоть плошку каши? Или репки… хоть кусочек? Хотя бы луковку. Он даже сам не понял, как оказался с поджатым хвостом и опущенными ушами, глядя на ведьму снизу вверх, как голодный пес у забора. — Нет, до зорьки придется потерпеть, — покачала головой Яга и пояснила. — Нельзя тебе сейчас есть, пока луна в силе. Терпи. Она шагнула ближе, наклонилась, и, прежде чем Федя успел отпрянуть, внезапно ловко схватила его за ухо. — Ты ведь, молодец добрый, не жрал ничего с тех пор как обратился? Или было дело? Признавайся! — Нет! Нет! — заскулил Федя, дергаясь, но ухо из железных пальцев Яги вырвать не получилось. — Врешь, — протянула она, прищурившись. — По глазам вижу — врешь. — Ягодку съел! На болоте одну! — всхлипнул Федя, будто это могло что-то исправить. — А мясо? — голос Яги стал ниже, глуше. — Кровь живую пробовал? — Нет, нет, — завопил Федя внезапно, с рявком едва не цапнув руку Яги. Но Яга была быстрее. Резко и больно дернула за ухо, крутанув его голову вверх и вбок, да вывернула так, что он только пискнул. Волчьи клыки щелкнули в пустоту. — Куда скалишься? — процедила она, и в глубине темных глаз на миг полыхнули молнии. — Даже не думай мне тут. Она отпустила ухо и небрежно вытерла пальцы о поневу. — Тимош, покажи приблуде серой, куда ему приткнуться, — бросила она через плечо, подбочениваясь. Кот потянулся, выгибая спину и потряхивая хвостом. Спрыгнул во двор и важно прошелся мимо хозяйки, мимоходом огладившись боком о ее юбку. — Мда-у, ну и гости пошли… не успел порог переступить, а уже скалится. Эх, ты, собачье племя. И направился в обход избы, задрав хвост трубой. Отойдя на пару шагов, все же обернулся и позвал Федю: — Ну пойдем, горемычный, покажу тебе тут все. Федя побрел за ним, еле переставляя лапы. Казалось, все эмоции выветрились, осталась только усталость — липкая, как грязь под брюхом. Глаза едва не закрывались прямо на ходу. Хлев стоял в тени елей за избой: низкий, с покосившейся крышей, заросшей папоротником. От него пахло сухим сеном, навозом, козой и чем-то еще — теплым и чуть вяжущим, будто смутно знакомым, но Федя так и не смог вспомнить, чем конкретно. Кот шмыгнул внутрь первым. — Тебе вон туда, под жердочку, — махнул он хвостом. — Сено вроде не сырое, мышей немного, коза спокойная… если не храпишь. Но ты к ней лучше не лезь, боднет так, что мало не покажется. — Я не храплю, — хрипло буркнул Федя, заползая внутрь. Шерсть на загривке отчего-то встала дыбом — то ли от сквозняка, то ли от нервов. — Ну-ну, — отозвался кот, разворачиваясь у выхода. — Ночью тут свои порядки. Так что не шуми лишний раз. — Местные? — спросил Федя, прижав уши. — А ты думал, ты тут один зверь такой особенный? Кот фыркнул и исчез за дверью, а Федя остался. В хлеву было темно, тепло и чуть сыро. Он улегся в сено, подогнув лапы и уткнувшись носом в хвост. Глаза сами начали закрываться, тело расслабилось, но внутри, под ребрами, что-то продолжало гудеть, будто зверь в нем спать не желал. И все же, несмотря на голод и охватившую его нервозность, он не заметил, как уснул. Все было тем же, и не тем. Хлев исчез, вместо него под ногами тропа, тонкая, как ужик, петляющая меж камнями. А он бежал по ней, подгоняя себя быстрее, быстрее. Дыхание рвалось из груди, сапоги скользили по корням, а за спиной был еще кто-то. Обернуться Федя не мог, но он точно знал — это он. Тоже он. Но иной. Злой. Голодный. Темный, с распахнутой пастью, без глаз — только два страшных провала, горящих огнем. Он слышал его тяжелое дыхание. Слышал, как тот приближается. А его ноги становились все тяжелее, неповоротливыми и непослушными. «Догонит. Сейчас догонит… и сожрет!» — металось в голове. Федя попытался закричать, но вырвался лишь вой. Хриплый, рваный, волчий. Рвущий горло изнутри. Он проснулся рывком, с комком сена в зубах. В соседнем загоне что-то шевельнулось, коза фыркнула и переступила ногами. В уютной темноте хлева Федя тяжело дышал, переживая последствия кошмара. Он лежал, изредка вздрагивая и прислушиваясь к уханью сердца. Запах навоза и козы казался таким реальным, настоящим. Сначала он успокаивал Федю своей привычностью, но потом вспомнились пирожки бабы Мани с ливером. Румяные такие, с золотой корочкой. Запах от них шел по всему терему. Пасть тут же наполнилась слюнями. А мысли Феди ускакали в те светлые, прекрасные времена. Ох, хорошо же было! Дед Молчан как раз бычка на заднем дворе зарезал для княжеского пира. Белого такого, как облачко, а кровь у него была алая-алая. Она текла прямо из-под ножа в подставленное ведро, пузырясь багряной пеной. Внезапно голод стал совсем другим. Острым. Живым. А запах козы бесконечно манящим. Желудок болезненно сжался, и Федя застонал сквозь зубы. Казалось, будто внутри него разбудили зверя, и тот теперь рыщет, царапаясь изнутри, требуя мяса. Настоящего. Теплого. С кровью. Он поднял голову, встал на лапы. Выглянул из своего загончика. Никого. Только в самом дальнем углу, в стоге сена, почуялись Феде легкие поскребывания. Мышонок, тут же подсказал ему обострившийся нюх. Поймать, может? Федя вздохнул и встал на задние лапы, передними упираясь в дверцу соседнего загончика, и заглянул внутрь. Там, лениво потряхивая ушами, стояла однорогая коза. Ее бока ровно вздымались во сне. Запах... сильный, насыщенный, стал почти невыносимым. Федя переступил с ноги на ногу. Медленно, не дыша. Ноги тряслись, но тело двигалось само, как по чьей-то чужой воле. Волчья сущность в нем затаилась, наблюдая, примериваясь. Дверца невысокая, если оттолкнуться посильнее, то перескочить — плевое дело. Язык вывалился, и с губ нитью вниз потянулась ниточка слюны. Внезапно коза открыла глаза. Большие, желтые, с черным вертикальным зрачком. Федя отпрянул, с размаху сев на зад. Тело резко подобралось, лапы напряглись и уже готовы были пружиной распрямиться. Над дверцей показалась козлиная морда. Коза грозно заблеяла, широко раскрыв пасть и потрясая бородой. Губы Феди приподнялись, обнажая клыки, и он глухо рыкнул в ответ. Вдруг колокольным звоном в хлев влетело звонкое: Ку-ка-ре-ку! На улице запел петух. Федя вздрогнул. Будто ошпаренный, он отскочил от козы, налетел на столб и с глухим стоном повалился обратно в сено. Коза вскинулась, фыркнула и спряталась обратно в загон. Грудь Феди ходила ходуном, в ушах стучало. Он вытер морду лапой, будто смывая кровь, которой не было. "Яга же сказала — нельзя. Пока луна в силе — нельзя..." Он зажмурился. Свернулся калачиком. Поджал хвост. И долго еще лежал, дрожа от стыда и страха, забыв даже про голод. Стыдно было не перед ведьмой, не перед козой, но перед самим собой. Опять оплошал, не сдюжил даже в такой малости.