Волчий князь

Утро Феди началось с помывки. Яга даже расщедрилась пустить его в баню. В углу стояла раскаленная каменка, от которой по помывочной тянуло жаром. Рядом с ней — кадка воды. Для Феди было приготовлено корыто и шайка с разведенным щелоком. В маленькое окошко над каменкой любопытно заглядывал лучик солнца, пуская яркого зайчика по потемневшим от времени и дыма стенам. Ведьма кивнула на корыто, подгоняя гостя, и тот послушно в него залез. Первая пара ведер у Яги ушла только на то, чтобы размочить подсохшие колтуны свалявшейся шерсти. Федя фыркал, мотал головой, переступал лапами, но терпел. Миндальничать Яга с ним не собиралась. — Где ж ты так извозился-то? — вздохнула ведьма, отирая руки о передник. — По уши, что ли, в бочаг провалился? — Может, я сам? — пристыженно промямлил Федя, когда ему по-хозяйски подняли хвост. — Сам-сам… Руки отрастишь — тогда и самкай, — отрезала Яга и щедро плеснула еще воды. Грязь с Феди текла мутным, бурым потоком. Но густая плотная шерсть отмываться не спешила. Двух ведер, припасенных заранее, не хватило. Яга поджала губы, осмотрела сколько еще осталось работы, покачала головой и щелкнула пальцами, что-то буркнув себе под нос. Ведра вздрогнули, отрастили короткие корневища-ножки и, переваливаясь, одно за другим покинули баню. Яга подобрала подол и села на лавку, в ожидании самоходных ведер. — Ну, сдыхлять волчья, рассказывай, как тебя угораздило? — Темно было... я и не заметил, — начал было оправдываться Федя. — Та я не про то, — оборвала его ведьма. — Как в волка обратился? Кто помог? Федя стушевался, опуская морду. Горло пересохло, язык прилип к небу. Догадаться, куда уведет этот разговор, было несложно, но вот права чужие тайны раскрывать Федя за собой не чувствовал. Князь строго-настрого наказал: никому про ту ночь не рассказывать. — Волколаки, они ж разные бывают, — продолжила Яга, не отрывая от него взгляда. — Есть урожденные. Есть обращенные. Федя поджал лапу. Он все ждал, надеялся, что разговор свернет в сторону. Даже думать про ту ночь было страшно. А говорить и подавно. Яга, кажется, что-то такое поняла. Усмехнулась себе под нос и продолжила: — Урожденные — род свой от зверя ведут, и по крови способность оборачиваться у них передается. Силы в них полно, зверь — их часть, и себя они никогда не забывают. Обращенные — то колдуны. Перевертыши. Тоже волей своей могут обратно в человека обернуться. Но тут как повезет: если воля колдуна крепка, то и в обличии зверя он разум свой сохранит. А проиграет — себя забудет. Ведьма чуть прищурила один глаз. Наклонилась ближе, звонко щелкнув ногтем по краю корыта. — А вот проклятые… самим им свою шкуру не скинуть и со зверем не сладить. Смекаешь? — Так что, я… таким навсегда останусь? — Ну почему же, — протянула Яга. — Помрет колдун — и проклятие спадет. — Нет! — сорвалось у Феди. — Это не проклятие! — Проклятие. Самое что ни на есть. Темное, злое, — уверенно отрезала Яга. — Неправда! — не выдержал Федя, вскидывая морду. — Он… он ведь спасал! Их много было! Нас бы всех перебили, если бы не волчья сила! — Вас или себя? — Он князь! А не колдун. Он добрый. Он… отец Оленьки. Он меня в поход взял. К себе приблизил… Последняя фраза сорвалась почти шепотом. Там, в ее конце, зазвенел страх и стыд, что поднялся изнутри ледяной волной. Ответный долгий взгляд ведьмы Федя не выдержал, спрятал глаза. Яга медленно откинулась спиной на стенку и тоже отвернулась. — Хороша ж у твоего князя доброта… — тихо сказала она. — Ты знаешь, проклятые себя быстро забывают. Зверь в них растет, человек уходит. А к дому родному все равно тянет. К любимым тянет. Она помолчала. А потом уже жестко, без всякой пощады: — Как думаешь, зачем? Федя не ответил. — А я тебе скажу, Феденька. Искать будешь свою Оленьку… А как найдешь — сожрешь. — Нет! — выдохнул он с таким страхом, что голос сорвался на скулеж. — Да, — спокойно повторила Яга. — Оно всегда так. Сначала помнишь. Потом путаешь. Потом и нету тебя уже. Только тоска волчья останется да голод. Так что думай, касатик, думай, что делать будешь. Федя замер. Тяжело сглотнул. Внутри все сжалось от ужаса, от той внезапно приоткрывшейся беспросветной бездны, которая показалась ему совсем близко. — Я князя попрошу меня расколдовать, — выпалил Федя, все еще не желая мириться со словами Яги. — Попроси, касатик, попроси, — легко согласилась та. — Только в терем к нему ты в таком виде пойдешь? Не боишься, что стража на тебя собак спустит или сразу на копья подымет? Она повернулась к нему вполоборота. — Я могу помочь тебе снять заклятие. Но только при определенных условиях. — Каких? — после тяжелой паузы все же спросил Федя. — Чтобы ослабить проклятие, я должна знать, какой ритуал твой князь проводил. Все, что помнишь. А еще выполнишь для меня одну работенку за доброту мою, хлеб и кров. Федя замер. Мех на загривке дрогнул. Хотелось провалиться прямо на месте, хоть под землю, хоть обратно в болото, куда угодно, лишь бы не было этого разговора. И вообще ничего этого не было. — Только знаешь, вот еще что, — внезапно тяжело вздохнула Яга. — Ты учти, касатик, это в сказках все просто: пришел, поклонился в ножки — и тебе чары развеяли. А в жизни… оно все куда сложнее. — Я… — начал он и тут же замолк. Горло сжалось. — Я не все видел… — Что видел — то и скажи, — спокойно, без нажима, предложила Яга. Прежде чем он успел выдавить из себя хоть слово, на пороге бани показались ведра. Скрипя при каждом шагу, они вперевалочку вошли внутрь, с громким плюхом расплескивая воду через край. Одно, проходя мимо, деловито стукнуло ножкой о порог, стряхивая прилипший к корню листочек. — Ну, слава лешему, — пробормотала Яга. — Вас только за смертью посылать. Она бодро взялась за дело, отмыла остатки грязи со спины, не щадя ни чувств Феди, ни его колтунов. Федя взвизгивал, но уже не сопротивлялся. Да и не до того ему было: мысли тяготили и делали куда больнее грубых прикосновений ведьмы. Когда наконец все было закончено, Яга молча накинула на него старую сухую дерюгу и повела в предбанник: — Ну, рассказывай, что помнишь. А я подумаю, как тебе помочь. Сама же, чинно сложив руки на коленях, села у двери, не сводя с него взгляда. Федя, укутанный в дерюгу, лег у ее ног, положив морду на лапы. За открытой дверью солнце заливало двор чистым, резким светом. На лужайке драгоценными каменьями поблескивала роса. Где-то за елями курлыкали журавли. Только на сердце у Феди было так тяжело, будто каменем тянуло вниз. Он помолчал, пытаясь собраться с мыслями. — Да что там рассказывать… — обмахнув морду языком, начал он. — Я толком и не помню. Все как в тумане. Перемешалось. Он замолчал снова, но потом с усилием продолжил: — Мы как к Залей-полю подошли с дружиной, князь велел в лесочке остановиться, а сам ушел. Вернулся уже к ночи. Долго с воеводой говорил. А потом нас всех собрал… Федя смутился и вдруг сбился: — …а я еще и опоздал немного. Свистульку хотел вырезать… увлекся. Он вздохнул. Голос стал ниже: — В общем, Вольга Всеславович сказал: войско против нас несметное, а нас мало. И, мол, надобно силы сравнять. — Ты, милок, ближе к делу, — прервала Яга. — Что вам там князь напел, мне не очень интересно. Федя дернул ухом, и, вздохнув, продолжил: — В полночь он велел большой костер сложить. И всем вокруг встать. Сам вынес чашу из шатра, поставил перед собой… и шептал что-то над ней. А потом — кинжал вынул. По ладони полоснул. Кровь в чашу лил. И все говорил, говорил… только слов я не разобрал. Как-то плохо мне стало, тяжело. Он замолк на миг, втянул носом воздух. — От костра пошел густой дым. Мне показалось, будто трава вокруг… почернела от него. Федя снова затих, собираясь с силами: — А потом… стало очень страшно. Он стоял и смотрел… на нас. Как будто выбирал. И глаза у него… огнем горели. Яга не подгоняла, молча слушала сбивчивый рассказ. — Каждого по имени вызывал. И тот выходил. И из чаши пил. Мы с Озаром были последними — самые младшие в дружине. Когда Озар на свое место шел, я ему в глаза глянул. А они… чужие. Дикие. И будто в плечах он шире стал. Он запнулся, фыркнул: — Хотя, может, мне показалось. Я был следующий. Голос стал еще тише: — Горько было. Как будто полынную настойку хлебнул… жарко стало. А потом… потом все начали падать. Кричать. Как будто их изнутри выворачивало. И меня тоже. Он сглотнул, отчетливо почуяв на языке ту жуткую горечь. — Потом громко стало. Так, что уши заложило. Лошади ржали. Не знаю, то ли они развязались, то ли я к ним подкатился… Вой кругом. Тени. Все шарахаются. И я шарахался. Пока мне в лоб копытом не прилетело. Федя зажмурился, вновь переживая страшный удар. — Я аж отлетел и кубарем в овраг скатился. Там еще долго барахтался. В ушах — звон, перед глазами — круги цветные... Он выдохнул, сипло, будто снова с груди что-то сорвалось: — Все на ноги встать пытался. Как во сне… А потом все-таки встал. И побежал. Яга потянулась и неожиданно взъерошила ему шерсть за ухом, хмыкнув: — Повезло тебе, касатик, не успел бы обратиться — черепушку б тебе раскроило. А так зажило, ты и не заметил. — Я с поля боя удрал! — глухо выдохнул Федя. Он чуть дернул головой, будто хотел скинуть руку ведьмы, но пальцы задели чувствительное место за ухом. Там, где было особенно нежно. Федя замер от неожиданно прокатившегося по телу умиротворения. Волны неги зарождались под пальцами Яги, и это было так непривычно, что задняя нога у него вздрогнула и предательски задергалась. — Эх ты, волчья сдыхлядь, — миролюбиво вздохнула Яга, не прекращая начесывать ухо. — Твоя удача, что я теперь знаю, как горю твоему помочь... Но договорить она не успела. В проем двери сунулась кошачья морда. — Ты смотри-ка, как нашего утопленничка разморило, — фыркнул Тимоша. — Того и гляди — пузо подставит. — Не мешай, — отмахнулась от него Яга, не прекращая чесать ухо. Она провела ладонью по спине Феди — сильно и резко. Потом встала, отряхнула руки и кивнула: — Пора. Федя, все еще на полусогнутых, выбрался наружу, щурясь на свет. Утреннее солнце слепило глаза, и двор в его лучах казался почти уютным. Трава стелилась под лапы мягким, прохладным ковром. Пахло дымом, свежестью и хвоей. Яга вышла следом. Деловито подошла к поленнице, откинула верхние ветки и набрала дров: ровные березовые четвертушки, вперемешку с тонкими можжевеловыми ветками. — Березка очищает, — приговаривала она. — Можжевельник изгоняет. Напоследок закинула себе на плечо веревку с пучками сушеных трав, что висели под навесом у бани. Выбрав место для кострища, Яга начала укладывать дрова шалашиком: в центр можжевельник, по бокам березовые поленья. Голос ее стал тише, и даже чуткий слух Феди не мог уловить слов — все сливалось в монотонное, тягучее пение. Обойдя костер, она разложила вокруг пучки трав: полынь, чернобыльник, зверобой. Затем чиркнула кремнем. Огонь вспыхнул жарко, жадно, с треском принимаясь за работу. Вытащив из костра ветку можжевельника, Яга запалила по кругу травы. Дым пошел густой, тягучий, с резким горьким запахом. Он лез в нос, пробираясь в самое нутро, заставляя Федю чихать. Кот, фыркнув, ушел к плетню, запрыгнул на столбик и стал наблюдать оттуда. — Ну, иди сюда! — позвала Федю Яга. — Стой смирно! Подходить к огню не хотелось: к заложенному носу прибавились слезящиеся глаза. Хотелось отойти от смрадного дыма, спрятаться, но Федя, кашляя, послушно приблизился. Яга принялась водить над ним горящей веткой, потом сунула ее под пузо. Заставила поочередно поднять каждую лапу, окуривая их. Федя едва терпел, отфыркиваясь и мотая головой, будто это могло ему помочь. — Ну, прыгай, — скомандовала Яга. — Через огонь трижды. Федя замер на краю костра. Пламя плясало перед глазами. Жар бил в морду, опаляя дыхание. Дым ел глаза. Федю так и тянуло отвернуться. — Прыгай, — повторила Яга. Он шагнул ближе. Потом не выдержал и отшатнулся назад. Задние лапы подогнулись. Шерсть на загривке встала дыбом. "Что, если не выйдет? Что, если опять не получится?" — противно скреблось в голове. Он оглянулся — Тимоша сидел все на том же столбе, наблюдая за ним с прищуром. Яга молчала. Даже ветер будто притих. Только огонь трещал. — Эх, — выдохнул Федя, зажмурившись. — Была не была… И прыгнул.