Волчий князь

Хозяйство у Яги оказалось небольшое. Всего-то пара сараюшек, спрятавшихся в тени елок, да птичник. Федя отворил клеть, выпуская белоснежных, крупных, размером, наверное, с целого лебедя, гусей на волю. Те вышли размеренно, чинно переваливаясь с ноги на ногу, и тут же разбрелись по двору, пощипывая травку. — Ну, че рот-то раззявил? — прикрикнул на Федю Тимоша, — Гони их к озеру. Вон туда, за елки. И смотри, чтобы они в хозяйский огород не завернули! Давай-давай, не зевай! Тебе еще этот огород полоть и поливать! Выгнать гусей за плетень труда не составило. Во главе стаи тут же встал самый крупный, толстошеий гусак с желтым наростом над клювом. Грозно обшипел Федю, подбадриваемый гоготом сородичей, но все же соизволил вперевалку выйти на тропинку. За ним потянулись остальные. Феде только и нужно было, что посматривать, держась на почтительном расстоянии, за тем, чтобы никто не отставал. Лесное озеро оказалось на первый взгляд самым обычным. Затянутое ряской, с топким заросшим рогозом берегом. Найдя место посуше, Федя набрал ведро воды. Гусей, положа руку на сердце, Федя опасался. Он хорошо помнил, как однажды бежал через всю деревню, спасаясь от разъяренной стаи птиц. А те были, не в пример гусей Яги, мельче, но щипались и били крыльями очень даже больно. Баб Маня говорила, что в стаю гусей даже волки с лисами не лезли. Мол, те толпой могли и если не забить хищника, то сильно потрепать. Потому Федя рассудил, что уж гусям самой Бабы Яги, поди, и коршун был не страшен. Сам же занялся другими делами, оставив птиц плескаться и щипать ряску на озере. — Эй, сдыхлядь, ты про Кочерыжку не забыл? — одернул сунувшегося было в огород Федю Тимофей. — Кочерыжку? — удивленно переспросил Федя, щурясь от яркого солнца. — Это еще кто? — Ну как же, Федя?!... В одном сарае ночь с ней коротал, а даже имени не спросил. Мда-у, не хорошо! — Ты про козу что ли? — недоверчиво уточнил Федя. Тимоша довольно сощурил глаза. Федя вздохнул, поставил ведро и пошел к сараю. — Слушай, Тимофей, — замялся на пороге Федя. — А я что, теперь могу понимать язык звериный? — Можешь, можешь, — тут же охотно подтвердил кот. — Брешешь же? — уловив уже знакомые интонации, осуждающе покачал головой Федя. — Федь, ну ты сам подумай! Ты ж не волхв какой, не колдун. Ты — волколак! Мда-урр! С чего тебе вдруг языками-то разными овладеть, волчью шкуру надев? Не, по-волчьи ты еще чей-та, может, и разберешь, особенно, если к стае прибьешься. С собаками тебе сложнее будет, они и обычных-то волков не шибко любят, а вашего брата так вообще люто ненавидят. Так что ты с ними поаккуратнее даже в человеческом облике. А вот с остальными тебе и вовсе не светит. — Но тебя-то я понимаю! — попытался подловить хитрого кота Федя. — А я ученый. Разговоры разговаривать, конечно, было интересно, но дела тоже надо было делать. Федя покосился на кота, так и не решив, верить мохнатому чудовищу или нет. Судя по всему, прохвост он тот еще. В хлеву было темно и уютно, пахло соломой, навозом и молоком. В загоне стояла знакомая коза, подозрительно кося глазами на гостей. Федя открыл дверцу и отошел в сторону, давая дорогу. Но та не пошевелилась. — Давай-давай, гони ее на лужок, упрямицу, — скомандовал Тимоша, запрыгнув на перегородку. Коза лениво подняла голову и уставилась на Федю с таким видом, будто он не в хлев заглянул, а в опочивальню старой девы. Федя махнул рукой: — Ну, давай… иди!... Та фыркнула и осталась стоять. — Слышь, — попытался увещевать он строптивицу, заходя в загон, — гулять пора… Кочерыжка недовольно тряхнула бородкой и поперла прямо на Федю. Он попятился и предусмотрительно выскочил из загона, отгораживаясь от козы дверцей. Коза, казалось, уже прошла было мимо. Но внезапно развернулась и как хряснула лбом по доскам. Да так, что те затрещали и, отпружинив на петлях, больно саданули Федю по коленям. — Ах ты ж злыдня! — взвыл Федя. — Кыш! И, почесывая ушибленное место, пробормотал: — Вот же характер… не коза, а княгиня целая. — Ты с ней поосторожнее, — раздалось снаружи, где уже на колоде, подставив бок солнышку, развалился Тимофей. — М-да… Она у хозяйки тут за главную. Все ее слушается. А не понравишься, дак на рога подымет — на крышу закинет, бородой тряхнет — с крыши столкнет. — А это она тоже может? — недоверчиво насупился Федя, выходя на почтительном расстоянии вслед за козой. — Может, может… Федя подозрительно покосился на Тимошу. Покачал головой, но счел за лучшее промолчать. Кочерыжка чинно ступала по лужайке перед избой, иногда оборачиваясь, недоверчиво следя за хозяйским гостем желтыми глазами. Подобрав ведро, Федя отправился поливать огород. Потом полоть. Потом мести избу. Перетряхивать половики. Итак, незаметно пролетел день. Тимоша крутился возле подклета: то хвостом махнет, то боком оботрется, все кося глазом на занавеску. Того и гляди шмыгнет под нее. Федя молчал, терпел - терпел, а потом все ж не выдержал: — Хозяйка твоя ж наказала не лазить, — жалобно напомнил он. — Че ты там все трешься. Иди лучше на скамейку, я тебе ухо почешу. — Себе почеши, — тут же откликнулся вредный кот. — Я тут, между прочим, делом занят. Мышка тут у нас безобразничает. Я ее… м-дау… пугаю. — Нет там никаких мышей, — вновь попытался урезонить зверюгу Федя. — Есть, есть. Я ее слышу, — Тимоша завалился на бок, лапой отгибая край занавески. — Что, не веришь? Сам посмотри. — Но Яга сказала… — Федя-а, — протянул кот с притворным страданием. — Когда ты, горемыка, своим умом жить-то начнешь, а не ушами? Тебе в них льют, а ты всему веришь. Дурак дураком. — Но это же ее дом и ее правила! — уперся Федя, хотя и чувствовал, как нарастает любопытство, что же там в кладовке такого, что даже посмотреть нельзя. — Разве можно в чужом доме хозяйскому слову перечить? — Ну, тебе-то, может, и нельзя, а я-то тут живу. Мда-у, свой я тут. А тебя, поди, Яга на ночь вообще во двор выгонит, чтобы тут нам псиной не вонял. Тимоша перевернулся на другой бок, почти закатившись за занавеску. — Так нельзя! — вскочил Федя возмущенно. — Это ж неправильно! Нельзя, значит — нельзя! Уже подходя к голбцу, внезапно почуял едва уловимый, раздражающий запах. Ухо дернулось, заставив Федю склонить голову набок. Прислушался. Точно — за занавеской под лестницей что-то скреблось. — Мда, вот что я говорил? Слышишь? Убедился? — понаблюдав за ним, подначивал кот. — Все равно нельзя! — А если она там чего важного сгрызет? Яга ругаться будет! — не унимался Тимоша. — Давай, Федь, одним глазком глянем, а там решим что делать. Даже заходить не будем. Федя поджал губы и насупился. Вроде бы, в словах кота был толк. Но был наказ Яги. Любопытство зазвенело в нем, словно комар над ухом. Он тянулся к занавеске, уже почти касаясь. Но остановился, замер в нерешительности. Потом резко развернулся, схватил с полки чугунок и принялся со всей силы лупить по нему ложкой. Шум поднялся такой, что у Феди загудело в голове и заложило уши. Изба в ответ содрогнулась, заходила ходуном. — Тише! Тише, ты, сдыхлядь оголтелая, опрокинемся же! — дурниной заорал кот, вскакивая на печь. Федя выдохнул, опустил чугунок и поковырял пальцем в ухе. Кот медленно сполз с печки, ощетинив усы, и подозрительно покосился на занавеску. — Мда-у, ты это... поосторожнее, — пробормотал он, запрыгнув на подоконник, — Изба хоть и старая, но пугливая. Шуму не любит. С ней ласково надо… уголок подмети, печку погладь, петельки смажь. А не то — сама тебя в подпол засунет, на сто лет забудет. Федя подозрительно прищурился: — Изба? — А ты думал, она тут просто так на курьих ножках расхаживает? Живая она. И обидчивая. Я ж тебе говорю — аккуратнее. Тут вообще все живое, — кот понизил голос до шепота, — даже веник. Мда-у… Особенно веник... Федя снова покосился на занавеску. Оттуда больше не скреблось, но ощущение, будто за ним наблюдают, осталось. Он отступил на шаг, подобрал тряпку с пола, машинально начал вытирать ей стол. Кот зевнул, свернулся клубком и прикрыл глаза. За окном загоготали гуси, Федя поспешил во двор, чтобы открыть им калитку. Когда вернулся, Тимоша, казалось, уже спал. В печи сам собой зажегся огонь, потрескивали угли. А в глубине избы, за задернутой занавеской, что-то едва слышно вздохнуло. Или Феде это только показалось? Федя замер, прислушиваясь, но больше ничего не уловил. Только пол под ногами глухо поскрипывал, словно ворчащая себе под нос старушка. Федю и самого начало клонить в сон. Он повертелся, сел на краешек настила. И не заметил, как залез на него с ногами, укутавшись в шкуру. Его разбудил хлопок двери. Сонно протирая глаза, Федя разглядывал застывшую в дверях фигуру Яги. — Что, работничек, притомился? — елейно протянула хозяйка. — Заждался поди? — Я… я все сделал, — пробормотал он, потупившись. — Гусей выгнал… козу — тоже. Половики… вытряхнул. Он замолчал, испугавшись, что сказал лишнего. Яга хмыкнула. Прошлась по избе. Коснулась печи, заглянула в чугунок, наклонилась к занавеске в подклет. Казалось, даже пол под ее ногами поскрипывал тише и мелодичнее. — Цел, — довольно цокнула языком хозяйка. — Значит, не полез, куда не велено было. Молодец… Кота не прибил. Тоже хорошо. Федя прижал к груди шкуру, будто щит. Слова застряли где-то в горле, он не знал, можно ли, нужно ли что-то говорить. — Слышь, Тимош, гляди, — сказала Яга, не оборачиваясь. — А ведь не совсем дурак. Может, толк-то из него и выйдет? Кот, свесившись с подоконника, только зевнул во всю пасть. — Ладно, — ведьма опустилась на лавку, вытащила из торбы пучки сушеных трав, какие-то свертки, узелки. Разложила все аккуратно, будто гадалка карты. Последним, словно невзначай, достала нож. — Вот тебе пока мой, — сказала она, не глядя на Федю. Протянула через стол, и в этот миг в избе что-то будто шевельнулось. Легкое дуновение колыхнуло занавески, как неясный вздох. — А теперь ступай. Пора тебе, касатик. Федя нерешительно взял ведовской инструмент. Коснувшись лезвия, он вдруг почувствовал, как холод металла прокатился по пальцам и пробудил в нем что-то странное. То, о чем он забыл при свете дня. Но оно никуда не ушло, оно затаилось и ждало. И вот его час пришел. Федя ощутил, как зверь в нем заворочался. Казалось, еще чуть-чуть, и совсем проснется. Сглотнув ставшую внезапно вязкой слюну, Федя встал и молча пошел на улицу. За ним по полу скользнула волчья тень.