Волчий князь

Заяц заверещал. Да так истошно и жалобно, что Федя в нерешительности замер. Почуяв слабину, серый затрепыхался. Толчки заячьих лап, поначалу сильные, становились все слабее. Из открытой пасти скатилась слюна, протянувшись вниз ниткой. Федя все никак не мог решиться. Зайца было жалко. Он такой маленький, слабенький. Но так сильно хочет жить. Так упорно пытается вырваться, выкрутиться из волчьей хватки, подгребая задними ногами и упираясь ими. Побегать за серым пришлось знатно. Будь на месте Феди обычный волк, наверное, давно бы плюнул на слишком упорную добычу. Но Федя боялся, что нового зайца найти не сможет. В конце концов он настиг серенького и даже смог сшибить на землю, подмяв мощными лапами. Но даже полупридушенный, зайчишка не сдавался. Пришлось сильнее надавить, чтобы не сбежал. Федя тяжело вздохнул, тоскливо глядя на длинноухого. Косой безвольно обмяк, только серый пушистый бок ходил ходуном. Выдохся, похоже. Под лапой отчетливо и обреченно зашлось бешеным стуком маленькое сердечко. Федя нерешительно открыл пасть, примериваясь к заячьей шее. Уши резануло тихим, почти всхлипывающим дыханием обреченного зверька. "Может, ну его?" — застыл Федя. — "Пусть живет… вон какой он маленький… какая из него похлебка, только понюхать?" Федя вспомнил, что пока гонял зайца, натыкался на озеро. Можно рыбки попробовать наловить, теперь-то с ножом он в человека всегда может обратиться. Но тут сбоку затрещали кусты. Из малинника выскочила растрепанная девчонка в простеньком сарафане, подпоясанном бечевкой. Запыхавшись, огляделась и замерла, увидев склонившегося над жертвой волколака. Федя закрыл пасть и потупил глаза, не зная, что делать. Наверное, надо было убежать, но Федя нерешительно махнул хвостом, наподобие того, как дворовые собаки приветствуют добрых гостей. Но гостья в ответ коротко пискнула, звонко и тонко — совсем как заяц, которого Федя держал под лапой, а затем шарахнулась в сторону. Только это ее и спасло: запнувшись, она упала. А следом за ней на поляну выскочил всклокоченный громадный волчище. Рванулся было к девчонке, но замер. Злые желтые глаза уставились на Федю. Федя невольно сделал шаг назад. Заяц, не будь дурак, едва почувствовал слабину, тут же стрельнул прочь. Только белый пушок хвоста мелькнул в лопухах. Волки замерли друг напротив друга, оценивая. Загривок на холке Феди начал самовольно подниматься, а хвост предусмотрительно спрятался между ног. Что-то в этом пришлом было не так. Слишком высокий даже для матерого волка. Угловатый. Задние ноги заметно длиннее передних, из-за чего создавалось ощущение какой-то неестественности. Да и двигался волчара как-то слишком резко, дергано. Убедившись, что поджавший хвост сородич не претендует на добычу, пришлый обернулся к жертве. Та тихо скулила. Нет бы вскочить и бежать дальше, но нет. Девчонка, закрыв локтем глаза, лишь тряслась и медленно отодвигалась, елозя по земле и пачкая юбку. Даже не кричала, только кривила рот, вжимая голову в плечи. Федя и сам оторопел, не в силах двинуться. На вид девчушка была ровесницей Феди, может, чуть старше. Конопатый нос картошкой и длинная, теперь растрепанная коса. Федя судорожно хватал воздух и следил, как медленно пришлый идет к ней. То, что будет дальше, он даже мысленно озвучить не мог, только мелко дрожал от подкатывающей к горлу паники и удушающего предчувствия беды. — Не надо, — кое-как сквозь лязгающие зубы наконец выдавил Федя. — Мое! — резко и так же дергано вдруг откликнулся пришлый. Девчонка, словно опомнившись, развернулась и, встав на карачки, попыталась уползти в кусты. Пришлый волколак подогнул ноги, припал на лапы, собрался. “Прыгнет! Сейчас прыгнет!” — в ужасе подумал Федя. И прыгнул сам. Глупо и отчаянно. Чужак успел среагировать, резко развернувшись. В итоге Федя лишь бестолково лязгнул клыками. Зато пришлый отвлекся от девчонки и застыл, вперившись в Федю желтыми глазищами. Федя зарычал. Получилось даже вроде бы ничего — грозно. На мгновение показалось, что пришлый отступит. Но тот внезапно наскочил на Федю, высоко задирая передние лапы. — Ай! — не ожидавший столь подлого приема, взвизгнул Федя. Ощущение было, будто ему двумя оглоблями по спине прилетело. Ноги предательски дрогнули, проседая под весом чужака. И тут же ослепительно яркой вспышкой боли обожгло ухо. Боевой пыл Феди резко схлынул, он почти пожалел, что полез в драку. Единственное, что удерживало Федю на поляне, так это то, что стоит ему отступить, как зверь бросится на жертву. Вот бы та догадалась хоть на дерево залезть. Тогда Федя бы спокойно удрал сам. Но бой продолжался. А пришлый лишь усиливал натиск, давя более мелкого собрата. Извернувшись, Федя огрызнулся, мазнув клыками по лохматому плечу. Противник ответил еще одним хитрым наскоком, метя в шею. Оставалось лишь вертеться на месте, порыкивая и лязгая клыками. Перед носом мелькнула ляжка волколака, и Федя что было сил цапнул ее. Пришлый коротко взвыл. А затем, пользуясь разницей в росте, все же добрался до холки Феди. Кожу на загривке стиснуло словно кузнечными щипцами. Что-то горячее тут же обильно залило шею. Федя встряхнулся, пытаясь скинуть противника. Но тот был явно сильнее. Федя закрутился юлой, надеясь вывернутся из хватки. Но все было тщетно. Чужак ловко давил его, не давая даже шанса на спасение. “Повалит! Придушит!” — в ужасе понял несостоявшийся спаситель. И, запутавшись в конечностях, рухнул на землю, нелепо дрыгнув лапами. Пришлый тут же усилил натиск, подминая его под себя. Шкура на шее выкручивалась в челюстях, натягивалась, перекрывала Феде воздух. Силы стремительно покидали незадачливого молодого оборотня, словно того самого зайчишку, которого он буквально вот недавно едва не задушил. И теперь на месте зайца оказался сам Федя. Только вот у чужака Фединых сомнений не было, он не ослаблял хватки. Он лишь глухо порыкивал, предчувствуя скорую победу. — Пусти! — беспомощно и жалобно захрипел Федя, когда в глазах начало темнеть, а легкие нещадно запекло. Может быть, Феде показалось, но внезапно чудовищные челюсти дрогнули. Возможно, чужак лишь собирался поудобнее перехватить Федю, но этого мгновения хватило, чтобы сладостной прохладой в горло хлынул поток воздуха. Давящий вес пришлого волколака исчез, резко, с противным треском дернув за загривок. Перед глазами заплясали цветные круги. Федя засучил лапами, слабо понимая, что происходит. Был враг — и вдруг нет его, будто языком слизнули. Только в нос ударил сильный неприятный запах, показавшийся Феде отчего-то знакомым. Этакая ядреная смесь застарелого пота и тухлятины перебила даже мускусный запах чужака. Федя тяжело тряхнул башкой, пытаясь прогнать муть из глаз. А в паре шагов от него кипел бой. Хотя боем это было назвать сложно. Нечто огромное и косматое трепало и рвало скулящего волколака. Кое-как перевернувшись на пузо, Федя тяжело хватал воздух и все никак не мог надышаться. Шерсть клоками разлеталась по полянке. Пришлый еще пытался огрызаться, рвался из-под косматых лапищ. Но медведь, а это был именно он — крупный и матерый, с утробным рыком поднялся и рухнул на противника. Жуткий хруст резанул Феде уши, словно сухую толстую хворостину сломали одним махом. И следом захрипел пришлый, судорожно и мелко содрогаясь всем телом. Федя отшатнулся, чувствуя, как вязкая слюна заполняет рот. Он раскрыл пасть шире в попытке срыгнуть, но лишь натужно закашлялся. Медведь глухо и как-то устало заворчал, встал на четыре лапы, встряхнулся, повернув к Феде окровавленную морду. — Ну? Живой? — знакомым голосом осведомился он. Но самое жуткое было не это. Самое жуткое было то, что за спиной кузнеца волчье тело продолжало содрогаться в агонии. Шерсть осыпалась, ноги вытягивались, светлея на глазах. Остекленевшие желтые глаза темнели. Кости сдвигались сами собой, уменьшаясь и меняя свое положение. Это было настолько отвратительное зрелище, сколь и завораживающее. Федя понимал, что надо отвернуться, но он просто не мог и продолжал пялиться на поверженного врага. И вот уже к остывающему лбу липнут длинные черные пряди, а морда обретает человеческие черты. Не выдержав, Федя все-таки отвернулся. Девчонки же нигде видно не было. Словно тот зайчишка, чудом избежавший гибели, она только хвостиком-косой мелькнула. На сердце у Феди полегчало. Пошатываясь он встал, тяжело перетаскивая лапы, побрел к кузнецу. — Дядь, а как же? — Да никак, — мотнул головой медведь. — Лес все приберет. Обглодает до косточек и их схоронит. — А… ой… Мертвец лежал на животе, широко раскинув руки и вытянув ноги. Голова вывернулась, и Федя, всмотревшись в застывшие в муке черты, оцепенел. Грязный, исхудавший, но Федя узнал его. Федю затрусило сильнее. Да так, что аж зубы противно лязгнули. — Ну, ты чего? Чего? Все уже! — по-своему истолковал охватившую Федю панику кузнец. — Помер он, не боись! — Это… это же… Это был тот самый парень, которого еще мальцом Вольга Всеславович привез однажды из похода. Пленный мальчишка рос диким, словно волчонок, ни с кем не играл, не дружил из дворни. А когда подрос — дак про него начали говорить, плюя вслед, что, мол, колдун княжеский холоп. — Колдун! — почти выдохнув, выдавил из себя Федя. — Да ну?! — покачал головой медведь, внимательнее принюхиваясь к мертвецу. — Точно? — Да-да, — зачастил Федя. — Это пленный колдун князя. Я его узнал! Кузнец фыркнул и вновь покачал головой. — Что-то не похож он на колдуна, — наконец вынес вердикт кузнец. — Ну, ладно, посмотрим… ты, кстати, Федь, скажи… что ты Яге обещал за ее помощь? — Я? — опешил от внезапности вопроса Федя. — Послужить. — А как? — Не знаю, она пока не просила ничего. — Понятно, — прокряхтел кузнец, отходя от трупа. Старый медведь вперевалку обошел полянку. Придирчиво выбирал себе место. Повозился, потом тяжело опустил голову и кувыркнулся. Потом еще раз, еще… и на третий поворот на полянке стоял уже сам кузнец в человечьем облике. Он отряхнул колени, недовольно поведя взглядом по полянке. Федя зачарованно раззявил пасть. Кузнец встал полностью одетым, быстро засунул тяжелый толстый нож за пояс и огладил бороду. Вернулся к покойнику и одним махом, как охотник тушу косули, закинул тело колдуна себе на плечи. — Сильно он тебя подрал? — ворчливо осведомился кузнец. — Сам дойдешь? Горячка боя отпустила, и теперь ей на смену пришла боль. Федя внезапно осознал, как ломят намятые колдуном бока, как горячо пульсирует порванное ухо и болит гортань. — Я это, — попытался пожаловаться Федя, но вместо этого тревожно втянул носом воздух. — Тут того… девка была… в лес убежала. Потерялась, наверное. Сбивчиво начал рассказывать Федя: — А он ее сожрать хотел… а теперь, как же она домой-то? — О-о-ой, дурак! — на выдохе протянул кузнец, закатывая глаза. — Ножками она, сама своими ножками до дому дойдет. — А если она заблудилась? — совсем жалобно и тихо проскулил Федя. — То помрет, коли судьба такая. Лесу тоже жрать надо. Федя вскинул голову, заполошно задышав и пытаясь подобрать слова. — А может, я ее того… этого… найду и выведу к людям? — А ты знаешь, где люди? Федя смутился, хвост жалобно спрятался между ног. Лес вокруг, казалось, стал темнее и гуще. Но от одной только мысли, как по этой чаще мечется бедная девушка, Феде самому скрутило живот. — Ну, я понюхаю… Зайца-то я нашел… — Да… и где заяц, охотничек? Виновато опустив голову, Федя вздохнул. Кузнец передернул плечами, поудобнее устраивая на спине труп колдуна, и махнул рукой на Федю. — Домой, щенок! Ты рожу свою видел? Если ты с такой рожей к девке своей выйдешь, она со страху помрет скорее. Обидно стало до слез, но на это возразить Феде уже было нечего. — От судьбы сколько не бегай, а все одно — не убежишь! — назидательно проворчал кузнец и широким шагом направился домой. Федя оглянулся, втянул воздух носом. Учуял едва заметный запах девушки среди тяжелой вони оборотней и еще раз вздохнул. Хозяин был прав. Но и бросать бедную, перепуганную девку одну в лесу казалось Феде неправильным. Может, конечно, он зря волнуется и девушка сама найдет дорогу домой. Но стоило Феде представить, как по этому страшному лесу впотьмах плутает не она, а он сам — один, никому не нужный, дрожащий, будто тот зайчишка под лапами — как в животе все холодом свело и закрутило заново. Так же бы брел, натыкаясь на сучья, в слезах и соплях, пока не попал бы в еще какую беду. В красках представил свое скорбное блуждание Федя, мысленно проговаривая поджидавшие его беды надрывным голосом маститого сказителя. И ему бы никто не пришел на помощь. И все! Сгинул бы он сиротинушкой неприкаянной на дне болота холодного один-одинешенек. — Ой, дурак! — снова скрипуче вздохнул кузнец, вклиниваясь в поток жалостливых мыслей бредущего рядом Феди. — Портки одень сначала, а потом уже по лесу за девками бегай! Горюшко ты луковое! — А как же ж это я… ее найду? — растерялся Федя. — Одежду в котомку положишь, котомку в зубы возьмешь и беги искать свою девку. А как найдешь, перекинешься, оденешься и добрым молодцем к ней выйдешь. Только когда выводить будешь, смотри, куда идешь. А то вместе сгинете. С тебя станется ее в бочаги, с дуру-то, завести. Все, подбирай сопли и давай дела делать! Ох-е… послал лес дурака на мою голову! — Дядь, а где люди-то? — воспрял духом Федя, подбираясь и труся следом за кузнецом. — Вон звездочку видишь? — тыкнул в небо когтистым пальцем лесной хозяин. — Вот на нее пойдешь и выйдешь, куда надо. Кузнец шагал вперед, почти не сгибаясь под своей ношей. Лес же, казалось, прямо расступался перед ним. Ветви елей охотно отодвигались в стороны, а удобная тропка сама ложилась под ноги. Федя, то и дело оглядываясь назад, безуспешно пытался выкинуть из памяти взгляд остекленевших глаз колдуна. Но вместо этого ему все сильнее чудилось, что там, где упало тело колдуна, темнота стала гуще обычного. И из той тьмы за ним тянулась, не отставая, чья-то невидимая тень. Лишь когда они пересекли ручей, уже у самой кузни, морок его отпустил, оставив лишь тревогу за судьбу несчастной девушки.